Когда же тысячник осторожно смахнул с лица Бражовца налипший снег, ресницы эмпата мелко задрожали, и он судорожно попытался втянуть в себя колючий зимний воздух. Неровный вздох тут же отозвался омерзительным бульканьем где-то за грудиной, а на губах лаконца выступила розоватая пена — верный признак пробитого легкого.
За первым вздохом последовал второй, и Олдер осторожно поддержал голову отчаянно ловящего ртом воздух мальчишки...
Если прежде нащечники и тонкая, защищающая переносье, стрелка шлема хоть как-то скрадывали по-детски округлые и мягкие черты эмпата, накидывая ему год-два сверху, то теперь было хорошо видно, что успевший стать настоящим кошмаром для амэнцев Веилен Бражовец едва достиг пятнадцати лет.
Если б такой малец заявился в казармы к Иринду для службы Амэну, старый тысячник, обозвав его сопляком и недомерком, выставил бы мальчишку восвояси с наказом подрасти хоть немного... Но в Лаконе, очевидно, придерживались иных установлений и правил!..
— Зачем ты ввязался в этот бой, Веилен Бражовец?.. Ты же знал, что не сможешь его выиграть...
Вопрос сорвался с губ Остена сам собою, и, если честно, тысячник совершенно не рассчитывал получить на него ответ, но лаконец, услышав свое имя, раскрыл глаза. Серые, точно сталь хорошего меча.
— Подмена... Жребий... — шепот мальчишки был едва слышен, да и каждое слово давалось ему с трудом. — Я должен был...
— Молчи, — немедля предостерег его Олдер, но глаза Бражовца уже остановились на его лице. На мгновение брови эмпата сошлись на переносье — он точно пытался рассмотреть что-то невидимое, скрытое в чертах амэнского тысячника, а потом зрачки лаконца неожиданно расширились, почти скрыв собою радужку.
— Пока ты... Отнимаешь... Мой дом... — от едва различимого шепота вкупе с неподвижным, будто бы мертвым взглядом веяло чем-то настолько потусторонним, что Остену на какой-то миг стало не по себе. Казалось, в хрупкую, с трудом отвоевывающую себе каждый глоток воздуха, оболочку неожиданно вселилось нечто неизмеримо древнее и чуждое, — В твоем... Прольется кровь... Кровь невинных...
После этих слов у не особо верящего в предсказания и оракулов тысячника по коже точно мороз прошел, а Бражовец вдруг рванулся вперед и, вцепившись пальцами в нагрудник Олдера, прошептал из последних сил:
— Не ради тебя... Ради них... Не позволяй... Не...
Договорить лаконец так и не успел — на последнем слове все еще теплящаяся в эмпате искра угасла. Руки мальчишки бессильно соскользнули вниз, голова запрокинулась назад, а с губ сорвался едва слышный хрип...
"Только не сейчас!" — пронеслось в голове Остена, и он, сжав худые плечи лаконца, прокричал прямо в стремительно теряющее краски лицо:
— Что не позволять?.. Говори!.. Что?!!
Ответом тысячнику была тишина — нить жизни Веилена Бражовца уже оборвалась...
Зимний день всегда короток, так что вечер после битвы Олдер встречал в сдавшемся на милость амэнцев поселении. "Карающие" тщательно проверили все дома, погреба и дворовые постройки затерянной среди гор деревеньки, но не нашли ничего подозрительного, кроме нескольких заскорузлых от крови бинтов.
Эта ничтожная зацепка делала совершенно ясным поведение Бражовца — в поселении было полно раненых "Соколов", а своей безумной атакой лаконский эмпат дал им достаточно времени для отхода...
Догадку тысячника подтвердил и староста деревни: поселяне предпочитали отмалчиваться, так что степенный, уже в летах, мужчина говорил за всех — он не лебезил перед победителями, но ничего особо и не скрывал.
Да, Бражовец сделал Плутанки своим лагерем еще по осени, но некий природный полог всегда скрывал деревеньку от любопытных глаз — отсюда и ее название. Молодой господарь лишь значительно усилил морок.
Да, многие из молодых поселенцев воевали под знаменами "Соколов", а теперь ушли в горы, опасаясь преследования, но они, конечно же, вернутся в родимую долину, если амэнцы дадут помилование бунтовщикам...
После таких слов старосты Олдер недовольно поморщился и резко заметил:
— К тем, кто слишком быстро забывает своих прежних хозяев, у меня веры нет.
Но селянин на это замечание лишь неторопливо огладил бороду и произнес:
— Мы молодому господарю служили верой и правдой. Так же, как и отцу его, и деду. Но теперь род Бражовец прервался — последний из них мертв. Старая власть закончилась, и пришла новая. Веилену Бражовцу уже все равно, а нам еще детей поднимать...
Услышав такое заявление, Остен вновь недовольно поморщился, но в спор вступать не стал. "Карающие" разместились в Плутанках, а сам тысячник обосновался в доме старосты. В той самой комнате, в которой до сего дня обретался погибший эмпат.
Аскетичная обстановка жилья вполне совпадала со вкусами самого Олдера, и только место для спанья подкачало. Ларь, на котором коротал свои ночи Бражовец, был для высокого и мускулистого тысячника слишком короток и узок, так что спать Остену предстояло на покрытой овечьими шкурами лавке... Впрочем, сейчас тысячнику все еще было не до сна...
Из четверых присутствующих на недавнем ритуале воинов лишь он, Олдер, вышел из боя, не получив и царапины. Остальным же пришлось туго, но если Антар еще боролся за жизнь, то участь двух сотников была уже решена. Один из них погиб от руки самого Бражовца, а напавший на Ремса ястреб все же выклевал "Карающему " глаза. Сотник уже не жилец, и, скорее всего, умрет ближе к утру...
Кстати, птица оказалась не простой, а с секретом!..
Подойдя к столу, Олдер, коснувшись непривычно светлых перьев ястреба, вновь сдвинул в сторону его крыло и посмотрел на прикрепленный к телу птицы небольшой кожаный футляр — именно в таком почтовые голуби переносят донесения...
При всей скорости курлыкающих трудяг, у такого способа связи были и свои недостатки, но заменить голубей ястребами никому из ирийцев даже в голову не приходило. Хотя бы потому, что ловчие птицы дороги и используются лишь для охоты, а почтарь уже заведомо — не ловчий...
Но Бражовец рискнул — и выиграл. Охотящийся в горах ястреб не привлечет к себе такого внимания, как почтовый голубь, и куда вернее донесет послание до нужной цели!..
Оставив в покое птицу, Олдер подошел к небольшому окошку, и, сложив руки за спиной, хмуро посмотрел в сгустившиеся сумерки.
Хоть долгожданная победа и одержана, до окончания войны еще далеко — живой, уведенный в Амэн в качестве заложника Бражовец усмирил бы горячие лаконские головы, но мертвый мальчишка опасен вдвойне. Мало того, что многие из "Соколов" захотят отомстить за своего главу, так еще и его могила может стать местом настоящего паломничества!.. А этого допустить нельзя... Значит, тело эмпата придется, захватив с собой, либо похоронить тайно, либо сбросить в одно из ущелий, где его точно никто и никогда не найдет.
Подумав об этом, тысячник недовольно передернул плечами — Бражовец, как в свое время Ирташ, был достойным противником, и поступить так с его телом было не слишком хорошо, но интересы Амэна...
Невеселые размышления Олдера были прерваны появлением караульного с более чем странной новостью. Какая-то лаконка очень просит тысячника принять ее по неотложному делу. Остен вначале лишь пренебрежительно фыркнул — какие у незнакомки могут быть к нему дела?.. Да еще и неотложные?.. Но потом, еще раз взглянув на лежащего на столе мертвого ястреба, тысячник все же велел впустить просительницу. У него по-прежнему было много требовавших ответа вопросов, а неожиданная гостья может оказаться разговорчивее остальных селян.
...Нежданная просительница точно только и ждала этого приглашения — войдя в комнату сразу же после дозволения, она чуть склонилась перед тысячником в немом приветствии, а потом стянула с головы почти полностью скрывающий лицо теплый платок. Лучше бы она этого не делала — взглянув на испуганные серые глазищи и усыпанное конопушками совсем еще детское личико Олдер не смог подавить разочарованного вздоха. Что полезного может рассказать ему эта соплюшка? Наверняка какие-нибудь женские глупости!
Между тем, девчушка, комкая в руках платок, помолчала несколько мгновений, и выдала:
— Отдай мне тело мужа, амэнец. Я хочу похоронить его согласно обычаю.
Олдер удивленно приподнял брови — такого он от селянки действительно не ожидал:
— Я не препятствую тому, чтобы павшие в долине "Соколы" были опознаны и погребены... Кто твой муж?
Девчонка, услышав вопрос, тут же потупилась, но потом, найдя в себе силы, вновь взглянула на грозного тысячника.
— Мой муж — Веилен Бражовец, а твои воины даже не дали мне взглянуть на него...
— Что?.. — Остен, решив, что ослышался, еще раз посмотрел на лаконскую девчонку, но, получив от нее утвердительный кивок, расхохотался.
— Малышка... При всем уважении к Бражовцу... Да и к тебе... Ни Высокие, ни Господари не женятся на своих селянках!.. У них таких полюбовниц, как ты, в каждой деревне по три штуки!..
— Нет!.. — от насмешки тысячника щеки девчонки стали пунцовыми, а почти детские пальцы сжались в кулаки до побелевших костяшек. — Ты не можешь так говорить, амэнец!.. Ты лишь охотился на Веилена, точно на дикого зверя, а теперь чернишь саму память о нем!.. И не думай, что я не знаю, как ведут себя господари!.. Знаю, и не понаслышке!.. Но Вел никогда не поступал так, как они!
— Да ну... — Остена такая неожиданная и яростная отповедь скорее позабавила, чем озлила. Да и как сердиться на четырнадцатилетнюю пигалицу, решившую рассказать ему, тысячнику, о правде жизни?.. Кстати, соплюшка, по всему видно, влюблена в Бражовца по самые уши... Жаль будет ее разочаровывать. — За господарем стоит его род, а интересы семьи у знатных всегда выше зова сердца. Ты могла быть зазнобой Бражовца, но никак не женой, а, значит, и тело Веилена я тебе отдать не могу. Ты ему никто.
По мере того, как Олдер говорил, прежде пунцовые от смущения и гнева щеки девчонки все больше бледнели, а при последних словах тысячника она и вовсе опустила голову. Тем не менее, Остен все равно видел, как дрожат губы лаконки... Казалось, еще миг, и самозваная жена, жалобно всхлипнув, выскочит из комнаты, позабыв накинуть на голову платок...
Но вместо этого девчонка, распрямившись, вытянула вперед руку, и тысячник ясно увидел прежде скрытое складками ткани колечко на ее безымянном пальце. Не золотое, не серебряное, и даже не медное — а сплетенное из волос!..
Забава и игрушка, но не далее, чем сегодня Олдер уже видел что-то подобное... И не где-нибудь, а на руке испустившего последний вздох Бражовца!..
Да, так и было — серебряная печатка с родовым гербом соседствовала с обернутой вокруг пальца рыжеватой прядкой. Остена, помнится, еще тогда резануло по глазам такое несоответствие...
Шагнув вперед, Олдер перехватил руку девчонки и поднес ее к глазам, намереваясь рассмотреть колечко получше. Лаконка тут же сжала пальцы в кулак — она словно бы опасалась того, что у нее отнимут единственное сокровище, но тысячник уже коснулся переплетенных меж собою русых прядок... И застыл...
В самую обычную косичку-трехрядку Бражовец вплел все, что только мог: пожелания на долгую жизнь, здоровье, молодость и удачу. Отмерял щедро, не глядя, от всей души, от всего сердца, и простенькое колечко оборотилось мощным оберегом. Еще более сильным после смерти его создателя...
Такое построение защиты ясно говорило о том, что лаконская соплюшка действительно была женою погибшего эмпата — если и не перед людьми, то перед богами — точно.
Олдер медленно разжал пальцы, и девчонка поспешно убрала руку. Вновь потупилась, пряча глаза... Олдер наградил ее задумчивым взглядом, потом вновь посмотрел на мертвую птицу.
— Что ж, лаконка... Если ты честно ответишь на все мои вопросы, я отдам тебя тело твоего мужа для похорон. Уговорились?
— Уговорились... Но тогда и ястреба мне отдашь... — тихо произнесла девчонка, и Олдер насмешливо вскинул бровь. Соплюшка еще и смеет ставить ему условия???
Лаконка правильно оценила этот взгляд, и, комкая платок и опять заливаясь краской, пояснила:
— Этот ястреб — последний подарок Веилену от отца. Он его еще пушным птенцом получил — сам с рук выкормил, сам вырастил. Они при жизни неразлучны были, а, значит, и в смерти должны быть вместе.
Олдер еще раз взглянул на смешные конопушки, на худенькую фигурку... Пожалуй, теперь он начал догадываться, что привлекло эмпата к этой девчонке... Но свои вопросы все равно задаст:
— Что ж, будь по-твоему. Получишь и птицу, и тело Бражовца. Но только если расскажешь мне все без утайки.
Олдер отошел от лаконки и устало опустился на лавку, кивнул замершей у стола соплюшке на ларь.
— Присядь. В ногах правды нет, а разговор у нас будет долгий... Прежде всего, ответь мне: кто ты такая, и откуда знаешь Бражовца?
Девчонка осторожно присела на самый краешек ларя, распрямила спину и тут же потупилась — ни дать, ни взять, невеста перед сватами... И произнесла:
— Званка я, старосты здешнего дочка... Не родная... А Веилена я с малолетства знаю...
Замолчав, девчушка украдкой взглянула на тысячника, и, поняв по его хмурому лицу, что краткость ее ответа вряд ли пришлась грозному амэнцу по душе, вздохнула:
— Мать моя отсюда родом, но вышла замуж за одного из ратников старого Бражовца и перебралась из долины в замок. Сестра же отца была кормилицей новорожденного сына господаря, так что и мамке моей хорошее место в замке нашлось.
Я с двоюродными братьями да сестрами кучно росла, а для Вела его молочные сродственники всегда были первыми товарищами по играм. Он, как и положено будущему господарю, верховодил, а, заодно, и меня защищал, чтоб не дразнили за конопушки да мелкокостность...
Вел, он с малолетства добрым был — и к животным, и к людям...
Услышав такое восхваление своего недавнего противника, Олдер не сдержался:
— Про то, каким хорошим был Бражовец, ты лучше моим ратникам расскажи. Убитым, обмороженным да под горными завалами похороненным... Не иначе, как от его большой доброты!..
Девчонка перестала терзать концы платка, и, ухватившись за край ларя, посмотрела на тысячника:
— Вы к нам тоже не в гости пришли, так что не амэнцам о доброте судить!..
Олдер же, получив такую отповедь, лишь усмехнулся. Он видел, чувствовал, что девчонка боится его до онемения... И, тем не менее, идет наперекор, как только дело касается Бражовца. Это поневоле вызывало уважение. И к мертвому эмпату, и к его невенчанной жене...
Остен грозно глянул на всунувшегося было в комнату из-за слишком громких голосов ординарца, и, дождавшись, когда ратник исчезнет за дверью, повернулся к девчонке:
— Продолжай.
Званка вздохнула:
— Старый Бражовец нравом был крут и вспыльчив. Чуть что не по нему, и не миновать слугам жестокого наказания, даже если вина их лишь в том, что не вовремя на глаза своему господарю попались...
Веилен же, как стал хоть немного во взрослые дела вникать, начал вспышки отцовского гнева гасить. Хотя это и ему самому, бывало, во вред оборачивалось. Господарь своего единственного сына, конечно, любил и берег, всякие диковины ему в подарок привозил, но в ярости даже на Вела руку поднимал...
Ненадолго замолчав, девчонка шмыгнула носом, и, быстро вытерев наполнившиеся слезами глаза, продолжила.
— Вот так и повелось. Прислуга в замке старого господаря боялась, молодого же считала своим защитником. Ну, а потом Веилен меня от страшного позора спас.
За первым вздохом последовал второй, и Олдер осторожно поддержал голову отчаянно ловящего ртом воздух мальчишки...
Если прежде нащечники и тонкая, защищающая переносье, стрелка шлема хоть как-то скрадывали по-детски округлые и мягкие черты эмпата, накидывая ему год-два сверху, то теперь было хорошо видно, что успевший стать настоящим кошмаром для амэнцев Веилен Бражовец едва достиг пятнадцати лет.
Если б такой малец заявился в казармы к Иринду для службы Амэну, старый тысячник, обозвав его сопляком и недомерком, выставил бы мальчишку восвояси с наказом подрасти хоть немного... Но в Лаконе, очевидно, придерживались иных установлений и правил!..
— Зачем ты ввязался в этот бой, Веилен Бражовец?.. Ты же знал, что не сможешь его выиграть...
Вопрос сорвался с губ Остена сам собою, и, если честно, тысячник совершенно не рассчитывал получить на него ответ, но лаконец, услышав свое имя, раскрыл глаза. Серые, точно сталь хорошего меча.
— Подмена... Жребий... — шепот мальчишки был едва слышен, да и каждое слово давалось ему с трудом. — Я должен был...
— Молчи, — немедля предостерег его Олдер, но глаза Бражовца уже остановились на его лице. На мгновение брови эмпата сошлись на переносье — он точно пытался рассмотреть что-то невидимое, скрытое в чертах амэнского тысячника, а потом зрачки лаконца неожиданно расширились, почти скрыв собою радужку.
— Пока ты... Отнимаешь... Мой дом... — от едва различимого шепота вкупе с неподвижным, будто бы мертвым взглядом веяло чем-то настолько потусторонним, что Остену на какой-то миг стало не по себе. Казалось, в хрупкую, с трудом отвоевывающую себе каждый глоток воздуха, оболочку неожиданно вселилось нечто неизмеримо древнее и чуждое, — В твоем... Прольется кровь... Кровь невинных...
После этих слов у не особо верящего в предсказания и оракулов тысячника по коже точно мороз прошел, а Бражовец вдруг рванулся вперед и, вцепившись пальцами в нагрудник Олдера, прошептал из последних сил:
— Не ради тебя... Ради них... Не позволяй... Не...
Договорить лаконец так и не успел — на последнем слове все еще теплящаяся в эмпате искра угасла. Руки мальчишки бессильно соскользнули вниз, голова запрокинулась назад, а с губ сорвался едва слышный хрип...
"Только не сейчас!" — пронеслось в голове Остена, и он, сжав худые плечи лаконца, прокричал прямо в стремительно теряющее краски лицо:
— Что не позволять?.. Говори!.. Что?!!
Ответом тысячнику была тишина — нить жизни Веилена Бражовца уже оборвалась...
Зимний день всегда короток, так что вечер после битвы Олдер встречал в сдавшемся на милость амэнцев поселении. "Карающие" тщательно проверили все дома, погреба и дворовые постройки затерянной среди гор деревеньки, но не нашли ничего подозрительного, кроме нескольких заскорузлых от крови бинтов.
Эта ничтожная зацепка делала совершенно ясным поведение Бражовца — в поселении было полно раненых "Соколов", а своей безумной атакой лаконский эмпат дал им достаточно времени для отхода...
Догадку тысячника подтвердил и староста деревни: поселяне предпочитали отмалчиваться, так что степенный, уже в летах, мужчина говорил за всех — он не лебезил перед победителями, но ничего особо и не скрывал.
Да, Бражовец сделал Плутанки своим лагерем еще по осени, но некий природный полог всегда скрывал деревеньку от любопытных глаз — отсюда и ее название. Молодой господарь лишь значительно усилил морок.
Да, многие из молодых поселенцев воевали под знаменами "Соколов", а теперь ушли в горы, опасаясь преследования, но они, конечно же, вернутся в родимую долину, если амэнцы дадут помилование бунтовщикам...
После таких слов старосты Олдер недовольно поморщился и резко заметил:
— К тем, кто слишком быстро забывает своих прежних хозяев, у меня веры нет.
Но селянин на это замечание лишь неторопливо огладил бороду и произнес:
— Мы молодому господарю служили верой и правдой. Так же, как и отцу его, и деду. Но теперь род Бражовец прервался — последний из них мертв. Старая власть закончилась, и пришла новая. Веилену Бражовцу уже все равно, а нам еще детей поднимать...
Услышав такое заявление, Остен вновь недовольно поморщился, но в спор вступать не стал. "Карающие" разместились в Плутанках, а сам тысячник обосновался в доме старосты. В той самой комнате, в которой до сего дня обретался погибший эмпат.
Аскетичная обстановка жилья вполне совпадала со вкусами самого Олдера, и только место для спанья подкачало. Ларь, на котором коротал свои ночи Бражовец, был для высокого и мускулистого тысячника слишком короток и узок, так что спать Остену предстояло на покрытой овечьими шкурами лавке... Впрочем, сейчас тысячнику все еще было не до сна...
Из четверых присутствующих на недавнем ритуале воинов лишь он, Олдер, вышел из боя, не получив и царапины. Остальным же пришлось туго, но если Антар еще боролся за жизнь, то участь двух сотников была уже решена. Один из них погиб от руки самого Бражовца, а напавший на Ремса ястреб все же выклевал "Карающему " глаза. Сотник уже не жилец, и, скорее всего, умрет ближе к утру...
Кстати, птица оказалась не простой, а с секретом!..
Подойдя к столу, Олдер, коснувшись непривычно светлых перьев ястреба, вновь сдвинул в сторону его крыло и посмотрел на прикрепленный к телу птицы небольшой кожаный футляр — именно в таком почтовые голуби переносят донесения...
При всей скорости курлыкающих трудяг, у такого способа связи были и свои недостатки, но заменить голубей ястребами никому из ирийцев даже в голову не приходило. Хотя бы потому, что ловчие птицы дороги и используются лишь для охоты, а почтарь уже заведомо — не ловчий...
Но Бражовец рискнул — и выиграл. Охотящийся в горах ястреб не привлечет к себе такого внимания, как почтовый голубь, и куда вернее донесет послание до нужной цели!..
Оставив в покое птицу, Олдер подошел к небольшому окошку, и, сложив руки за спиной, хмуро посмотрел в сгустившиеся сумерки.
Хоть долгожданная победа и одержана, до окончания войны еще далеко — живой, уведенный в Амэн в качестве заложника Бражовец усмирил бы горячие лаконские головы, но мертвый мальчишка опасен вдвойне. Мало того, что многие из "Соколов" захотят отомстить за своего главу, так еще и его могила может стать местом настоящего паломничества!.. А этого допустить нельзя... Значит, тело эмпата придется, захватив с собой, либо похоронить тайно, либо сбросить в одно из ущелий, где его точно никто и никогда не найдет.
Подумав об этом, тысячник недовольно передернул плечами — Бражовец, как в свое время Ирташ, был достойным противником, и поступить так с его телом было не слишком хорошо, но интересы Амэна...
Невеселые размышления Олдера были прерваны появлением караульного с более чем странной новостью. Какая-то лаконка очень просит тысячника принять ее по неотложному делу. Остен вначале лишь пренебрежительно фыркнул — какие у незнакомки могут быть к нему дела?.. Да еще и неотложные?.. Но потом, еще раз взглянув на лежащего на столе мертвого ястреба, тысячник все же велел впустить просительницу. У него по-прежнему было много требовавших ответа вопросов, а неожиданная гостья может оказаться разговорчивее остальных селян.
...Нежданная просительница точно только и ждала этого приглашения — войдя в комнату сразу же после дозволения, она чуть склонилась перед тысячником в немом приветствии, а потом стянула с головы почти полностью скрывающий лицо теплый платок. Лучше бы она этого не делала — взглянув на испуганные серые глазищи и усыпанное конопушками совсем еще детское личико Олдер не смог подавить разочарованного вздоха. Что полезного может рассказать ему эта соплюшка? Наверняка какие-нибудь женские глупости!
Между тем, девчушка, комкая в руках платок, помолчала несколько мгновений, и выдала:
— Отдай мне тело мужа, амэнец. Я хочу похоронить его согласно обычаю.
Олдер удивленно приподнял брови — такого он от селянки действительно не ожидал:
— Я не препятствую тому, чтобы павшие в долине "Соколы" были опознаны и погребены... Кто твой муж?
Девчонка, услышав вопрос, тут же потупилась, но потом, найдя в себе силы, вновь взглянула на грозного тысячника.
— Мой муж — Веилен Бражовец, а твои воины даже не дали мне взглянуть на него...
— Что?.. — Остен, решив, что ослышался, еще раз посмотрел на лаконскую девчонку, но, получив от нее утвердительный кивок, расхохотался.
— Малышка... При всем уважении к Бражовцу... Да и к тебе... Ни Высокие, ни Господари не женятся на своих селянках!.. У них таких полюбовниц, как ты, в каждой деревне по три штуки!..
— Нет!.. — от насмешки тысячника щеки девчонки стали пунцовыми, а почти детские пальцы сжались в кулаки до побелевших костяшек. — Ты не можешь так говорить, амэнец!.. Ты лишь охотился на Веилена, точно на дикого зверя, а теперь чернишь саму память о нем!.. И не думай, что я не знаю, как ведут себя господари!.. Знаю, и не понаслышке!.. Но Вел никогда не поступал так, как они!
— Да ну... — Остена такая неожиданная и яростная отповедь скорее позабавила, чем озлила. Да и как сердиться на четырнадцатилетнюю пигалицу, решившую рассказать ему, тысячнику, о правде жизни?.. Кстати, соплюшка, по всему видно, влюблена в Бражовца по самые уши... Жаль будет ее разочаровывать. — За господарем стоит его род, а интересы семьи у знатных всегда выше зова сердца. Ты могла быть зазнобой Бражовца, но никак не женой, а, значит, и тело Веилена я тебе отдать не могу. Ты ему никто.
По мере того, как Олдер говорил, прежде пунцовые от смущения и гнева щеки девчонки все больше бледнели, а при последних словах тысячника она и вовсе опустила голову. Тем не менее, Остен все равно видел, как дрожат губы лаконки... Казалось, еще миг, и самозваная жена, жалобно всхлипнув, выскочит из комнаты, позабыв накинуть на голову платок...
Но вместо этого девчонка, распрямившись, вытянула вперед руку, и тысячник ясно увидел прежде скрытое складками ткани колечко на ее безымянном пальце. Не золотое, не серебряное, и даже не медное — а сплетенное из волос!..
Забава и игрушка, но не далее, чем сегодня Олдер уже видел что-то подобное... И не где-нибудь, а на руке испустившего последний вздох Бражовца!..
Да, так и было — серебряная печатка с родовым гербом соседствовала с обернутой вокруг пальца рыжеватой прядкой. Остена, помнится, еще тогда резануло по глазам такое несоответствие...
Шагнув вперед, Олдер перехватил руку девчонки и поднес ее к глазам, намереваясь рассмотреть колечко получше. Лаконка тут же сжала пальцы в кулак — она словно бы опасалась того, что у нее отнимут единственное сокровище, но тысячник уже коснулся переплетенных меж собою русых прядок... И застыл...
В самую обычную косичку-трехрядку Бражовец вплел все, что только мог: пожелания на долгую жизнь, здоровье, молодость и удачу. Отмерял щедро, не глядя, от всей души, от всего сердца, и простенькое колечко оборотилось мощным оберегом. Еще более сильным после смерти его создателя...
Такое построение защиты ясно говорило о том, что лаконская соплюшка действительно была женою погибшего эмпата — если и не перед людьми, то перед богами — точно.
Олдер медленно разжал пальцы, и девчонка поспешно убрала руку. Вновь потупилась, пряча глаза... Олдер наградил ее задумчивым взглядом, потом вновь посмотрел на мертвую птицу.
— Что ж, лаконка... Если ты честно ответишь на все мои вопросы, я отдам тебя тело твоего мужа для похорон. Уговорились?
— Уговорились... Но тогда и ястреба мне отдашь... — тихо произнесла девчонка, и Олдер насмешливо вскинул бровь. Соплюшка еще и смеет ставить ему условия???
Лаконка правильно оценила этот взгляд, и, комкая платок и опять заливаясь краской, пояснила:
— Этот ястреб — последний подарок Веилену от отца. Он его еще пушным птенцом получил — сам с рук выкормил, сам вырастил. Они при жизни неразлучны были, а, значит, и в смерти должны быть вместе.
Олдер еще раз взглянул на смешные конопушки, на худенькую фигурку... Пожалуй, теперь он начал догадываться, что привлекло эмпата к этой девчонке... Но свои вопросы все равно задаст:
— Что ж, будь по-твоему. Получишь и птицу, и тело Бражовца. Но только если расскажешь мне все без утайки.
Олдер отошел от лаконки и устало опустился на лавку, кивнул замершей у стола соплюшке на ларь.
— Присядь. В ногах правды нет, а разговор у нас будет долгий... Прежде всего, ответь мне: кто ты такая, и откуда знаешь Бражовца?
Девчонка осторожно присела на самый краешек ларя, распрямила спину и тут же потупилась — ни дать, ни взять, невеста перед сватами... И произнесла:
— Званка я, старосты здешнего дочка... Не родная... А Веилена я с малолетства знаю...
Замолчав, девчушка украдкой взглянула на тысячника, и, поняв по его хмурому лицу, что краткость ее ответа вряд ли пришлась грозному амэнцу по душе, вздохнула:
— Мать моя отсюда родом, но вышла замуж за одного из ратников старого Бражовца и перебралась из долины в замок. Сестра же отца была кормилицей новорожденного сына господаря, так что и мамке моей хорошее место в замке нашлось.
Я с двоюродными братьями да сестрами кучно росла, а для Вела его молочные сродственники всегда были первыми товарищами по играм. Он, как и положено будущему господарю, верховодил, а, заодно, и меня защищал, чтоб не дразнили за конопушки да мелкокостность...
Вел, он с малолетства добрым был — и к животным, и к людям...
Услышав такое восхваление своего недавнего противника, Олдер не сдержался:
— Про то, каким хорошим был Бражовец, ты лучше моим ратникам расскажи. Убитым, обмороженным да под горными завалами похороненным... Не иначе, как от его большой доброты!..
Девчонка перестала терзать концы платка, и, ухватившись за край ларя, посмотрела на тысячника:
— Вы к нам тоже не в гости пришли, так что не амэнцам о доброте судить!..
Олдер же, получив такую отповедь, лишь усмехнулся. Он видел, чувствовал, что девчонка боится его до онемения... И, тем не менее, идет наперекор, как только дело касается Бражовца. Это поневоле вызывало уважение. И к мертвому эмпату, и к его невенчанной жене...
Остен грозно глянул на всунувшегося было в комнату из-за слишком громких голосов ординарца, и, дождавшись, когда ратник исчезнет за дверью, повернулся к девчонке:
— Продолжай.
Званка вздохнула:
— Старый Бражовец нравом был крут и вспыльчив. Чуть что не по нему, и не миновать слугам жестокого наказания, даже если вина их лишь в том, что не вовремя на глаза своему господарю попались...
Веилен же, как стал хоть немного во взрослые дела вникать, начал вспышки отцовского гнева гасить. Хотя это и ему самому, бывало, во вред оборачивалось. Господарь своего единственного сына, конечно, любил и берег, всякие диковины ему в подарок привозил, но в ярости даже на Вела руку поднимал...
Ненадолго замолчав, девчонка шмыгнула носом, и, быстро вытерев наполнившиеся слезами глаза, продолжила.
— Вот так и повелось. Прислуга в замке старого господаря боялась, молодого же считала своим защитником. Ну, а потом Веилен меня от страшного позора спас.
