Старый Бражовец как раз с переговоров со своим соседом Зорчегом Рыжим вернулся. Дворня как увидела лицо господаря, так и прыснула в разные стороны. Видно было, что кипит Бражовец от гнева и вот-вот на кого-то его изольет.
Я как раз свежие скатерти в обеденном зале стелила, и не успела вовремя спрятаться. У господаря же после того, как он на меня взглянул, глаза аж кровью налились.
— Рыжие волосы лишь у пройдох да лжецов бывают! Ни к чему мне в замке такой цвет!.. Обрить девку немедленно!..
Я как услышала этот приказ, так и помертвела вся. Мне одиннадцать сравнялось — я только-только первую кровь уронила, и тут — голову обрить!.. Это ж все равно, что двери дегтем смазать — гулящей обозвать... Позор и мне, и матери моей, и отмыться от него вовек не получится!..
Ближние, что с господарем в залу зашли, в один миг меня скрутили да на колени поставили. Вот-вот косу срежут, а я точно онемела. Вместо того чтоб о пощаде слезно просить лишь глазами лупаю.
И тут голос Веилена. Спокойный такой:
— Отпусти Званку, отец. Нет за нею никакой вины...
Старый Бражовец от этих слов еще больше лицом потемнел, обернулся к сыну, да и ударил его плеткой наотмашь. Господаря нашего боги силой не обидели — черные хвосты вокруг груди Веилена точно змеи обвились, да и сам он на ногах не устоял. Упал на колени, но не вскрикнул, и даже не застонал. Лишь когда рука отца опустилась, произнес:
— Коли тебе так легче, отец, то бей меня. Все лучше, чем девчонку ни за что позорить...
А старый Бражовец глянул на сына, потом на руки свои — выронил плеть, да и на лавку опустился. Поник, словно стержень из него вытащили...
Ближние тут же меня выпустили да поспешили из залы выйти, а Веилен с колен поднялся и велел мне воды принести, а после этого к мамке бежать. Вот тут-то меня и отпустило — слезы рекой из глаз потекли. Хотела руку своему спасителю поцеловать, да он не позволил... Сказал, что это лишнее, да и отослал меня прочь.
После этого случая старший Бражовец и купил для сына у заезжих купцов ястреба. За диковинный окрас золотом заплатил...
Олдер, почуяв, что разговор вплотную подошел к тому, что его и интересовало изначально, немедля прищурился:
— В таком случае, как Веилену пришло в голову из дорогой ловчей птицы почтаря сделать?.. Он же на корню отцовский подарок загубил!..
Девчушка же, услышав, что амэнец опять ругает любимого ею эмпата, снова, уже почти привычно, взвилась:
— Ничего Вел не губил!.. Старый Бражовец сам частенько жаловался, что голуби ненадежны, да и в то, как сын распоряжается его дарами, никогда не вмешивался!.. А Велу старый сокольничий помогал...
— Ясно... — согласно кивнул головой Олдер, но уже в следующий миг его прищур стал испытующим, почти злым: — И сколько еще таких вот почтовых ястребов было у Бражовца?.. Коли ты действительно была близка ему, то должна знать!.. И учти — если солжешь, то и тело мужа для похорон не получишь.
Девчонка, слишком поздно смекнув, что сказала лишнее, испуганно взглянула на тысячника. Закусила губу...
Для Остена не составило труда по побелевшему лицу Званки прочесть все, охватившие ее сомнения, но потом лаконка удивила его еще раз, прошептав после долгой заминки:
— Кроме этого ястреба, у Вела не было других почтарей...
Это, конечно же, была ложь. Предшествующее молчание и побелевшие щеки выдавали Званку с головой, но Остен, узнав то, что хотел, не поспешил уличать лаконку во лжи, а спросил:
— Как вышло, что ты стала женою Веилена?
Девчушка вновь густо залилась краской, потупилась в пол:
— Это долгая история...
Но тысячник в ответ лишь хмыкнул:
— А я и не спешу... Рассказывай...
Званка согласно кивнула головой, но некоторое время молчала, старательно расправляя на коленях платок. И лишь когда последняя складочка на материи была разглажена, девчушка заговорила. Так и не поднимая глаз на собеседника:
— В тот же год мой отец погиб в сваре с тем самым Зорчегом Рыжим, из-за которого я чуть косы не лишилась, и мать решила в родные Плутанки вернуться. Дескать, спокойней там жить и привольней. Я хотела в замке остаться, да кто меня слушал...
Вернулись мы в эту долину по весне, а уже по осени мамка за старосту вышла. Он сам, недавно овдовев, искал ту, что матерью его двум малолетним дочкам станет. Сошлись они быстро, да и я со сводными сестрами легко поладила. Староста же никогда меня не обижал, принял как родную...
Здесь и взаправду тихо живут. Слухи да вести с опозданием доходят, так что о том, что наш господарь умер, мы, наверное, позже всех остальных деревень узнали... Вроде как после очередной свары с соседями хватил старого Бражовца удар, и Велу пришлось на его место заступать. Старики в Плутанках баяли, что не удержать молодому господарю власть — мол, молоко у него на губах еще не обсохло, чтобы рать за собою водить, да только не так вышло, как они судили. Удержал... А потом и с лендовцами сражался... Говорят, его князь наш за смелость отметил...
В тихом голосе на этих словах Званки зазвучало какое-то тихое торжество, но Олдер в этот раз не стал прерывать расточаемую эмпату похвалу, и даже склонил голову в знак согласия. Ему, как отпрыску старинного рода, не надо было объяснять, какой тяжелый груз свалился на плечи молодого Бражовца... А с учетом того, что лаконские господари имели дурную привычку слетаться на лишившиеся сильного главы вотчины, точно воронье, мальчишке пришлось ой как не сладко... Званка же, между тем, полностью уйдя в собственные воспоминания, продолжала:
— Со временем злых языков поменьше стало, а прошлой осенью Веилен в нашей долине появился. Въехал в Плутанки с ближними своими утром — на серой лошади и с ястребом на перчатке. Я воду у колодца набирала, да так и застыла, как его увидала... Да и не только я. Прежние господари в нашу долину как-то не заезжали.
Веилен, как на площади оказался, сразу же старосту к себе потребовал, а соседка тут же на меня указала. Вот мол, дочка его — с нее и спрос. Братья мои двоюродные, что следом за Бражовцом ехали, в мою сторону после этого хоть и взглянули, да тут же носы отворотили. Вроде как простая селянка им теперь и не родня... Побрезговали, значит...
А молодой господарь на меня как взглянул, так тут же и признал, да еще и сказал при всех, что, мол, подругу детства своего и матушку ее, всегда добрым словом вспоминал. Теперь же рад видеть меня в добром здравии. А после улыбнулся, словно золотым одарил...
Вновь прервав свой рассказ, Званка тяжело вздохнула, провела ладонью по лежащему на коленях платку — видно было, что девчонка вновь заново переживает ту, судьбоносную для себя встречу с тем, о ком она раньше не смела даже мечтать... А тут вдруг давнишняя греза оказалась на расстоянии вытянутой руки...
Олдер, решив, что молчание как-то слишком уж затягивается, как бы невзначай кашлянул в кулак, и лаконка, вынырнув из накативших на нее воспоминаний, вздрогнула. Виновато улыбнулась:
— Молодой Бражовец запретил нам покидать долину, ратников своих по избам разместил, а сам в нашем доме остановился. Мать моя в тягости как раз была, так что прислуживать Веилену мне и выпало. В комнате прибраться, постирать, еды принести... Ближние пытались было позубоскалить, что, мол, постель господарю надо в первую очередь не перестилать, а греть, но Вел их шутки быстро пресек.
Сказал, что перед девушками они все орлы, а как подходит время с амэнцами столкнуться, так смельчаков раз-два, и обчелся...
После этих его слов ратники не то, что шутить, а и косо смотреть в мою сторону опасались, ну, а от самого Бражовца я ни худого слова, ни окрика не слышала. Всегда только привет и улыбка — даже тогда, когда видно было, что ему совсем не весело... А потом Веилен меня поцеловал...
Дело уже зимой было. Темнело рано, так что из набега Вел уже в густых сумерках вернулся. Зашел к себе, а ближний его попросил меня воды нагреть, да с ней в комнату и ушел. Я же ужин собрала, и к ним его понесла — наверняка ведь голодные...
Зашла, а там... На полу лужи грязные да измаранный кровью тулуп, на лавке — рубаха изодранная, а ближний Бражовцу рану на боку промывает, и вода, что я нагрела, уже совсем красная!
Смотрю на эту воду, и глаз отвести не могу. Я вообще-то насчет крови не пугливая, а тут вдруг сердце в пятки ушло. На деревянных ногах к столу подошла, и поднос поставила, а Веилен на меня взглянул и прошептал:
— Выйди, Званка. Не для твоих глаз.
Я и вышла. Потом всю ночь проплакала... Но к утру решила, что от слез моих Бражовцу мало проку будет, и напросилась ему помогать. Мазью из барсучьего жира рану смазывать, да повязку из чистого полотна накладывать. Вот только, несмотря на мои старания, рана у Вела воспалилась, а после лихорадка разыгралась. Тогда-то он и попросил меня подле него остаться подольше. Как я могла ему отказать?..
Два дня и две ночи я тогда возле Бражовца провела — пот со лба вытирала, отварами поила, да за руку держала, когда он в забытьи метаться начинал. Веилен, как голос мой слышал, так и успокаивался...
На третий же день жар спадать начал, а Бражовец в себя пришел и воды попросил. Напоила я его, а потом смотрю, и вижу, что глаза у него опять блестят, точно в лихорадке. Спросила — не худо ли ему, а Вел головой мотнул и прошептал что-то неразборчивое. Я склонилась, чтоб разобрать, о чем он говорит, а Бражовец, и откуда только силы взялись, вдруг притянул меня к себе, да и поцеловал. Прямо в губы, как невест целуют!
Я прочь рванулась, да и выскочила из комнаты, точно ошпаренная. Он не держал... Позвал лишь к вечеру да сказал, чтоб я его не боялась. Он, дескать, после лихорадки сам не свой был, но теперь крепко себя в руках держит и ничем меня больше не обидит.
Я только и смогла в ответ ему головой кивнуть, и все у нас стало, как прежде... Разве что смотрел на меня Бражовец иначе, словно бы с грустью, но, ни слова не говорил. Ну и я, понятное дело, молчала. Какой прок господарю от служанки окромя рубах да портков стиранных?.. Не гонит, и ладно...
Я, правда, надеялась, что коли Веилену моя работа по сердцу придется, то он, после того, как война закончится, меня в замок заберет. Тогда бы я подле него быть могла — служила бы ему, как и в Плутанках, берегла бы, как могла, а большего мне и не надобно... Ну, это я тогда так думала...
Званка в очередной раз замолчала. Украдкой взглянула на безмолвствующего Олдера. Коснулась колечка из волос на пальце, и слегка покачала головой:
— Вот только вчера вечером с Бражовцом неладно стало. Ближних отослал, от ужина отказался, и даже ястреба своего кормить с рук не стал, а велел унести.
Я, было, подумала, что оставшись один, Вел спать уляжется, однако ж свет из под двери все равно виден был, хотя и время уже позднее... Я и не удержалась — заглянула на минутку. Мало ли что?
Вошла я в комнату, и вижу — Бражовец сидит вот за этим самым столом, ссутулившийся и закаменелый, и на свечу неотрывно смотрит. А лицо у него такое, точно он уже за грань ступил...
Смекнула я, что плохо ему сейчас, хуже даже, чем после ранения, а как помочь, ума не приложу... Вел же настолько в свои думы ушел, что даже не услышал, как дверь скрипнула. Я ж, вместо того, чтоб уйти, подошла ближе, да и села рядом. За руку его взяла. Пусть, думаю, хоть рассердится, лишь бы не сидел один, не тосковал так страшно и люто...
Бражовец вздрогнул, повернулся и спрашивает:
— Что стряслось, Званка?
А я ему:
— Ничего... — и с места не двигаюсь. А он руку мою своей прикрыл и гладит ее тихонько, а потом говорит:
— Иди спать. Время уже позднее...
А как мне его сейчас оставить?.. Я глаза закрыла, да и положила голову Бражовцу на плечо. Он не оттолкнул, только обнял и снова шепчет:
— Ты хоть понимаешь, что со мною делаешь?
А я уже не то, что отвечать — дышать боюсь. Только чувствую, что Вел меня уже по косам гладит, а потом дыхание его на своей щеке...
Поцеловал он меня, осторожно так, а потом отстранился и вздохнул:
— Нету у меня времени, Званка... Теперь совсем нет...
Тут я глаза и открыла. Смотрю на него, да пытаюсь понять, о чем он речь ведет, а когда поняла, внутри у меня все точно оборвалось.
— Коли своего времени нет, так мое возьми, — говорю, — Сколько есть, без остатка. Я ведь знаю, что ты ворожить умеешь...
А Вел только улыбнулся грустно:
— Коли люб тебе, одну эту ночь возьму. Подаришь?..
А я обняла его и заплакала...
Так у нас все и случилось. Были мы вместе до самого утра, а потом Бражовец у меня да у себя несколько прядок срезал, да и сплел из них кольца. Сказал, что теперь я жена ему перед богами, и другой уже не будет...
Только он это сказал, как в двери и застучали. Мол, амэнцы вход в долину нашли... Вел на это лишь нахмурился слегка, словно бы знал уже об этом... А потом велел мне за околицу поглядывать, и, коли "Соколы" его побегут, и самой из деревни по тропам уходить, на том и простились...
— Но ты не ушла, — тихо произнес Олдер, и Званка кивнула:
— Не ушла. Не могу я оставить его, пусть и мертвого, среди чужих...
Тысячник опустил голову, посмотрел на свою, сжатую в кулак руку. С одной стороны, ему ничего не стоило, вызнав все необходимое, выставить девчонку за порог, но что-то в глубоко внутри самого Остена, противилось этому решению.
Олдер медленно разжал пальцы, взглянул на притихшую Званку:
— Хорошо. Можешь забрать тело Бражовца для похорон, — и, поймав вопросительный взгляд девчушки, добавил, — И ястреба тоже...
Не сказав ни слова, Званка встала со своего места, быстро подошла к столу и, завернув в платок мертвую птицу, прижала ее к груди, так, точно опасалась, что ее отнимут. Остен же кликнул ожидающего за дверью ординарца, и отдал необходимые распоряжения. Тот молча кивнул, и, взяв девчушку под локоть, собирался уже вывести ее из комнаты, как на самом пороге Званка на миг обернулась и прошептала:
— Да не оставят тебя боги, амэнец.
Тысячник ничего на это не ответил, и Званка скрылась дверью. Олдер же, посмотрев ей вслед, встал и, вновь подойдя к крошечному окошку, пристально вгляделся в клубящуюся на улице мглу. Сердце Остена сдавило от предчувствия чего-то дурного и неотвратимого.
Лишь теперь, после рассказа Званки, Олдер понял всю суть проведенного Антаром ритуала, и то, о чем пожилой Чующий предпочел умолчать... Верный эмпат не просто изменил цепочку событий, сделав так, что тысячник и Бражовец столкнулись в долине — Антар поменял сам итог их встречи, и предназначавшийся Остену арбалетный болт пробил грудь молодого лаконца! Именно об этом и пытался сказать Остену Бражовец, упоминая о подмене жребия и грядущей расплате...
По-прежнему неотрывно глядя в темноту, Олдер задумчиво покачал головой — чем больше, чем заметнее вмешательство в тонкую ткань мироздания, тем сильнее и грядущий откат, а подмена Антара изменила слишком многое. И дело было даже не в смерти самого Остена — Амэн еще не оскудел воинами и полководцами, но если бы Бражовец остался жить и вошёл бы в силу, то, по всей видимости, лет через пять — семь, у южного княжества на границе появился бы очень серьезный противник. Кроме того, именно молодой эмпат в будущем мог стать тем, кто сплотил бы разрозненных лаконских господарей, которые сейчас и князя своего слушают не всегда, привыкнув к почти ничем не ограниченной вольнице.
Я как раз свежие скатерти в обеденном зале стелила, и не успела вовремя спрятаться. У господаря же после того, как он на меня взглянул, глаза аж кровью налились.
— Рыжие волосы лишь у пройдох да лжецов бывают! Ни к чему мне в замке такой цвет!.. Обрить девку немедленно!..
Я как услышала этот приказ, так и помертвела вся. Мне одиннадцать сравнялось — я только-только первую кровь уронила, и тут — голову обрить!.. Это ж все равно, что двери дегтем смазать — гулящей обозвать... Позор и мне, и матери моей, и отмыться от него вовек не получится!..
Ближние, что с господарем в залу зашли, в один миг меня скрутили да на колени поставили. Вот-вот косу срежут, а я точно онемела. Вместо того чтоб о пощаде слезно просить лишь глазами лупаю.
И тут голос Веилена. Спокойный такой:
— Отпусти Званку, отец. Нет за нею никакой вины...
Старый Бражовец от этих слов еще больше лицом потемнел, обернулся к сыну, да и ударил его плеткой наотмашь. Господаря нашего боги силой не обидели — черные хвосты вокруг груди Веилена точно змеи обвились, да и сам он на ногах не устоял. Упал на колени, но не вскрикнул, и даже не застонал. Лишь когда рука отца опустилась, произнес:
— Коли тебе так легче, отец, то бей меня. Все лучше, чем девчонку ни за что позорить...
А старый Бражовец глянул на сына, потом на руки свои — выронил плеть, да и на лавку опустился. Поник, словно стержень из него вытащили...
Ближние тут же меня выпустили да поспешили из залы выйти, а Веилен с колен поднялся и велел мне воды принести, а после этого к мамке бежать. Вот тут-то меня и отпустило — слезы рекой из глаз потекли. Хотела руку своему спасителю поцеловать, да он не позволил... Сказал, что это лишнее, да и отослал меня прочь.
После этого случая старший Бражовец и купил для сына у заезжих купцов ястреба. За диковинный окрас золотом заплатил...
Олдер, почуяв, что разговор вплотную подошел к тому, что его и интересовало изначально, немедля прищурился:
— В таком случае, как Веилену пришло в голову из дорогой ловчей птицы почтаря сделать?.. Он же на корню отцовский подарок загубил!..
Девчушка же, услышав, что амэнец опять ругает любимого ею эмпата, снова, уже почти привычно, взвилась:
— Ничего Вел не губил!.. Старый Бражовец сам частенько жаловался, что голуби ненадежны, да и в то, как сын распоряжается его дарами, никогда не вмешивался!.. А Велу старый сокольничий помогал...
— Ясно... — согласно кивнул головой Олдер, но уже в следующий миг его прищур стал испытующим, почти злым: — И сколько еще таких вот почтовых ястребов было у Бражовца?.. Коли ты действительно была близка ему, то должна знать!.. И учти — если солжешь, то и тело мужа для похорон не получишь.
Девчонка, слишком поздно смекнув, что сказала лишнее, испуганно взглянула на тысячника. Закусила губу...
Для Остена не составило труда по побелевшему лицу Званки прочесть все, охватившие ее сомнения, но потом лаконка удивила его еще раз, прошептав после долгой заминки:
— Кроме этого ястреба, у Вела не было других почтарей...
Это, конечно же, была ложь. Предшествующее молчание и побелевшие щеки выдавали Званку с головой, но Остен, узнав то, что хотел, не поспешил уличать лаконку во лжи, а спросил:
— Как вышло, что ты стала женою Веилена?
Девчушка вновь густо залилась краской, потупилась в пол:
— Это долгая история...
Но тысячник в ответ лишь хмыкнул:
— А я и не спешу... Рассказывай...
Званка согласно кивнула головой, но некоторое время молчала, старательно расправляя на коленях платок. И лишь когда последняя складочка на материи была разглажена, девчушка заговорила. Так и не поднимая глаз на собеседника:
— В тот же год мой отец погиб в сваре с тем самым Зорчегом Рыжим, из-за которого я чуть косы не лишилась, и мать решила в родные Плутанки вернуться. Дескать, спокойней там жить и привольней. Я хотела в замке остаться, да кто меня слушал...
Вернулись мы в эту долину по весне, а уже по осени мамка за старосту вышла. Он сам, недавно овдовев, искал ту, что матерью его двум малолетним дочкам станет. Сошлись они быстро, да и я со сводными сестрами легко поладила. Староста же никогда меня не обижал, принял как родную...
Здесь и взаправду тихо живут. Слухи да вести с опозданием доходят, так что о том, что наш господарь умер, мы, наверное, позже всех остальных деревень узнали... Вроде как после очередной свары с соседями хватил старого Бражовца удар, и Велу пришлось на его место заступать. Старики в Плутанках баяли, что не удержать молодому господарю власть — мол, молоко у него на губах еще не обсохло, чтобы рать за собою водить, да только не так вышло, как они судили. Удержал... А потом и с лендовцами сражался... Говорят, его князь наш за смелость отметил...
В тихом голосе на этих словах Званки зазвучало какое-то тихое торжество, но Олдер в этот раз не стал прерывать расточаемую эмпату похвалу, и даже склонил голову в знак согласия. Ему, как отпрыску старинного рода, не надо было объяснять, какой тяжелый груз свалился на плечи молодого Бражовца... А с учетом того, что лаконские господари имели дурную привычку слетаться на лишившиеся сильного главы вотчины, точно воронье, мальчишке пришлось ой как не сладко... Званка же, между тем, полностью уйдя в собственные воспоминания, продолжала:
— Со временем злых языков поменьше стало, а прошлой осенью Веилен в нашей долине появился. Въехал в Плутанки с ближними своими утром — на серой лошади и с ястребом на перчатке. Я воду у колодца набирала, да так и застыла, как его увидала... Да и не только я. Прежние господари в нашу долину как-то не заезжали.
Веилен, как на площади оказался, сразу же старосту к себе потребовал, а соседка тут же на меня указала. Вот мол, дочка его — с нее и спрос. Братья мои двоюродные, что следом за Бражовцом ехали, в мою сторону после этого хоть и взглянули, да тут же носы отворотили. Вроде как простая селянка им теперь и не родня... Побрезговали, значит...
А молодой господарь на меня как взглянул, так тут же и признал, да еще и сказал при всех, что, мол, подругу детства своего и матушку ее, всегда добрым словом вспоминал. Теперь же рад видеть меня в добром здравии. А после улыбнулся, словно золотым одарил...
Вновь прервав свой рассказ, Званка тяжело вздохнула, провела ладонью по лежащему на коленях платку — видно было, что девчонка вновь заново переживает ту, судьбоносную для себя встречу с тем, о ком она раньше не смела даже мечтать... А тут вдруг давнишняя греза оказалась на расстоянии вытянутой руки...
Олдер, решив, что молчание как-то слишком уж затягивается, как бы невзначай кашлянул в кулак, и лаконка, вынырнув из накативших на нее воспоминаний, вздрогнула. Виновато улыбнулась:
— Молодой Бражовец запретил нам покидать долину, ратников своих по избам разместил, а сам в нашем доме остановился. Мать моя в тягости как раз была, так что прислуживать Веилену мне и выпало. В комнате прибраться, постирать, еды принести... Ближние пытались было позубоскалить, что, мол, постель господарю надо в первую очередь не перестилать, а греть, но Вел их шутки быстро пресек.
Сказал, что перед девушками они все орлы, а как подходит время с амэнцами столкнуться, так смельчаков раз-два, и обчелся...
После этих его слов ратники не то, что шутить, а и косо смотреть в мою сторону опасались, ну, а от самого Бражовца я ни худого слова, ни окрика не слышала. Всегда только привет и улыбка — даже тогда, когда видно было, что ему совсем не весело... А потом Веилен меня поцеловал...
Дело уже зимой было. Темнело рано, так что из набега Вел уже в густых сумерках вернулся. Зашел к себе, а ближний его попросил меня воды нагреть, да с ней в комнату и ушел. Я же ужин собрала, и к ним его понесла — наверняка ведь голодные...
Зашла, а там... На полу лужи грязные да измаранный кровью тулуп, на лавке — рубаха изодранная, а ближний Бражовцу рану на боку промывает, и вода, что я нагрела, уже совсем красная!
Смотрю на эту воду, и глаз отвести не могу. Я вообще-то насчет крови не пугливая, а тут вдруг сердце в пятки ушло. На деревянных ногах к столу подошла, и поднос поставила, а Веилен на меня взглянул и прошептал:
— Выйди, Званка. Не для твоих глаз.
Я и вышла. Потом всю ночь проплакала... Но к утру решила, что от слез моих Бражовцу мало проку будет, и напросилась ему помогать. Мазью из барсучьего жира рану смазывать, да повязку из чистого полотна накладывать. Вот только, несмотря на мои старания, рана у Вела воспалилась, а после лихорадка разыгралась. Тогда-то он и попросил меня подле него остаться подольше. Как я могла ему отказать?..
Два дня и две ночи я тогда возле Бражовца провела — пот со лба вытирала, отварами поила, да за руку держала, когда он в забытьи метаться начинал. Веилен, как голос мой слышал, так и успокаивался...
На третий же день жар спадать начал, а Бражовец в себя пришел и воды попросил. Напоила я его, а потом смотрю, и вижу, что глаза у него опять блестят, точно в лихорадке. Спросила — не худо ли ему, а Вел головой мотнул и прошептал что-то неразборчивое. Я склонилась, чтоб разобрать, о чем он говорит, а Бражовец, и откуда только силы взялись, вдруг притянул меня к себе, да и поцеловал. Прямо в губы, как невест целуют!
Я прочь рванулась, да и выскочила из комнаты, точно ошпаренная. Он не держал... Позвал лишь к вечеру да сказал, чтоб я его не боялась. Он, дескать, после лихорадки сам не свой был, но теперь крепко себя в руках держит и ничем меня больше не обидит.
Я только и смогла в ответ ему головой кивнуть, и все у нас стало, как прежде... Разве что смотрел на меня Бражовец иначе, словно бы с грустью, но, ни слова не говорил. Ну и я, понятное дело, молчала. Какой прок господарю от служанки окромя рубах да портков стиранных?.. Не гонит, и ладно...
Я, правда, надеялась, что коли Веилену моя работа по сердцу придется, то он, после того, как война закончится, меня в замок заберет. Тогда бы я подле него быть могла — служила бы ему, как и в Плутанках, берегла бы, как могла, а большего мне и не надобно... Ну, это я тогда так думала...
Званка в очередной раз замолчала. Украдкой взглянула на безмолвствующего Олдера. Коснулась колечка из волос на пальце, и слегка покачала головой:
— Вот только вчера вечером с Бражовцом неладно стало. Ближних отослал, от ужина отказался, и даже ястреба своего кормить с рук не стал, а велел унести.
Я, было, подумала, что оставшись один, Вел спать уляжется, однако ж свет из под двери все равно виден был, хотя и время уже позднее... Я и не удержалась — заглянула на минутку. Мало ли что?
Вошла я в комнату, и вижу — Бражовец сидит вот за этим самым столом, ссутулившийся и закаменелый, и на свечу неотрывно смотрит. А лицо у него такое, точно он уже за грань ступил...
Смекнула я, что плохо ему сейчас, хуже даже, чем после ранения, а как помочь, ума не приложу... Вел же настолько в свои думы ушел, что даже не услышал, как дверь скрипнула. Я ж, вместо того, чтоб уйти, подошла ближе, да и села рядом. За руку его взяла. Пусть, думаю, хоть рассердится, лишь бы не сидел один, не тосковал так страшно и люто...
Бражовец вздрогнул, повернулся и спрашивает:
— Что стряслось, Званка?
А я ему:
— Ничего... — и с места не двигаюсь. А он руку мою своей прикрыл и гладит ее тихонько, а потом говорит:
— Иди спать. Время уже позднее...
А как мне его сейчас оставить?.. Я глаза закрыла, да и положила голову Бражовцу на плечо. Он не оттолкнул, только обнял и снова шепчет:
— Ты хоть понимаешь, что со мною делаешь?
А я уже не то, что отвечать — дышать боюсь. Только чувствую, что Вел меня уже по косам гладит, а потом дыхание его на своей щеке...
Поцеловал он меня, осторожно так, а потом отстранился и вздохнул:
— Нету у меня времени, Званка... Теперь совсем нет...
Тут я глаза и открыла. Смотрю на него, да пытаюсь понять, о чем он речь ведет, а когда поняла, внутри у меня все точно оборвалось.
— Коли своего времени нет, так мое возьми, — говорю, — Сколько есть, без остатка. Я ведь знаю, что ты ворожить умеешь...
А Вел только улыбнулся грустно:
— Коли люб тебе, одну эту ночь возьму. Подаришь?..
А я обняла его и заплакала...
Так у нас все и случилось. Были мы вместе до самого утра, а потом Бражовец у меня да у себя несколько прядок срезал, да и сплел из них кольца. Сказал, что теперь я жена ему перед богами, и другой уже не будет...
Только он это сказал, как в двери и застучали. Мол, амэнцы вход в долину нашли... Вел на это лишь нахмурился слегка, словно бы знал уже об этом... А потом велел мне за околицу поглядывать, и, коли "Соколы" его побегут, и самой из деревни по тропам уходить, на том и простились...
— Но ты не ушла, — тихо произнес Олдер, и Званка кивнула:
— Не ушла. Не могу я оставить его, пусть и мертвого, среди чужих...
Тысячник опустил голову, посмотрел на свою, сжатую в кулак руку. С одной стороны, ему ничего не стоило, вызнав все необходимое, выставить девчонку за порог, но что-то в глубоко внутри самого Остена, противилось этому решению.
Олдер медленно разжал пальцы, взглянул на притихшую Званку:
— Хорошо. Можешь забрать тело Бражовца для похорон, — и, поймав вопросительный взгляд девчушки, добавил, — И ястреба тоже...
Не сказав ни слова, Званка встала со своего места, быстро подошла к столу и, завернув в платок мертвую птицу, прижала ее к груди, так, точно опасалась, что ее отнимут. Остен же кликнул ожидающего за дверью ординарца, и отдал необходимые распоряжения. Тот молча кивнул, и, взяв девчушку под локоть, собирался уже вывести ее из комнаты, как на самом пороге Званка на миг обернулась и прошептала:
— Да не оставят тебя боги, амэнец.
Тысячник ничего на это не ответил, и Званка скрылась дверью. Олдер же, посмотрев ей вслед, встал и, вновь подойдя к крошечному окошку, пристально вгляделся в клубящуюся на улице мглу. Сердце Остена сдавило от предчувствия чего-то дурного и неотвратимого.
Лишь теперь, после рассказа Званки, Олдер понял всю суть проведенного Антаром ритуала, и то, о чем пожилой Чующий предпочел умолчать... Верный эмпат не просто изменил цепочку событий, сделав так, что тысячник и Бражовец столкнулись в долине — Антар поменял сам итог их встречи, и предназначавшийся Остену арбалетный болт пробил грудь молодого лаконца! Именно об этом и пытался сказать Остену Бражовец, упоминая о подмене жребия и грядущей расплате...
По-прежнему неотрывно глядя в темноту, Олдер задумчиво покачал головой — чем больше, чем заметнее вмешательство в тонкую ткань мироздания, тем сильнее и грядущий откат, а подмена Антара изменила слишком многое. И дело было даже не в смерти самого Остена — Амэн еще не оскудел воинами и полководцами, но если бы Бражовец остался жить и вошёл бы в силу, то, по всей видимости, лет через пять — семь, у южного княжества на границе появился бы очень серьезный противник. Кроме того, именно молодой эмпат в будущем мог стать тем, кто сплотил бы разрозненных лаконских господарей, которые сейчас и князя своего слушают не всегда, привыкнув к почти ничем не ограниченной вольнице.
