Но профессор Бестужев, если и верил в своего сиятельного почти мифического предка, то считал, что после того, как другой, более близкий во времени дед, поладивший с советской властью, публично отказался от своих корней, заниматься генеалогическими изысканиями было бы несолидно. Отказались и отказались. Всё.
Митрич с ловкостью вышколенного лакея разлил чай, добавил в чашки бальзаму, приоткрыл сахарницу, разложил печенье и только после этого пристроился на стуле, как шутил по поводу этого мебельного раритета Лев Евграфыч, «из гарнитура Мадам Петуховой». Смирившись с утратой родового титула, профессор не отказывался от созвучного неофициального прозвища, или, как уважительней будет сказать по отношению к столь уважаемой особе – титулования. Против того, чтобы в кругу ближних называться Графом, будто бы исключительно в силу созвучия с отчеством он никогда не возражал, хотя и никак не поощрял такого рода обращения. Тем более он, хотя для вида и ворчал на Митрича, в принципе не возражал и против изысканной роскоши, предпочитая оригиналы современным подделкам, благо мог себе это позволить.
— А вот, Лев Евграфыч, по коньячку! — предложил Митрич, выставляя на стол фигурную бутылку со строгой этикеткой и высокие хрустальные бокалы.
— А по какому поводу, позволь поинтересоваться, банкет? — Приподнял тот лохматую бровь. Знал, что, если в ход пошел коньячок, то разговор непременно будет интересным.
— Очень точное замечание, — обрадовался догадливости шефа Митрич, — именно так: в России без повода не пьют. А прозывают в народе оглашение повода тостом. Вот, не поверите, если кончаются тосты, то тамада тут же закрывает бутылку, сколько бы там не осталось, а гости переходят на какао. Да. А если опрометчиво налили лишнюю, а выпить уже не за что, то сливают из рюмок все обратно в бутыль.
— Видимо поэтому у нас в народе такая тяга к сочинительству, — усмехнулся Граф, — на тостах натренировались. Ну, что ж, угощай. – Последняя фраза прозвучала довольно двусмысленно.
Митрич начал с угощения гастрономического. Первую выпили почему-то по-западному — не чокаясь. При этом Граф чуть пригубил и оставил бокал греться в ладонях, Митрич же залихватски опрокинул в себя содержимое, пожевал губами, прислушиваясь к послевкусию, и, ощутив расплывающееся в гортани тепло, удовлетворенно кивнул.
— Коньяк пьешь, как самогон, — осуждающе пробурчал Граф.
— Так ведь, это вам, благородным, положено страдать от этикетов, а мы – люди простые и потому привыкли в свое удовольствие, — объяснил Митрич и потянулся было за бутылкой, но взглянув на почти полный бокал, согревающийся в руках Графа, выкрутил пальцами причудливую фигуру, словно гасил таким образом инерцию движения, опустил руку и вздохнул под ехидным взглядом профессора.
— Емкость не соответствует глубине души? Ну, налей себе еще, выпей и рассказывай. А то, вижу, истомился весь.
— Так и есть же чем истомиться! Такой коньяк и такими наперстками!
Митрич налил себе полную, взглянул вопросительно на Графа, мол, а не поправить ли и ему бокальчик, но, поняв, что этого не требуется, снова осушил свою емкость залпом, как и в первый раз, подождал благодатной вспышки тепла в гортани и только после этого отломил от плитки шоколада. Но как только растер коричневый квадратик мелкими крепкими зубами, словно уплотнился телом и напружинился. Глаза стали жесткими, черты лица обострились.
— Ну что, так оно и есть, — сказал он тихо и уже без дурашливых интонаций. — Изгой наш не успокоился. Готовит группу на нуль-сомнус. В группе трое. Проводник, само собой. Хорошо девица ходит. Грамотно. Я за ней посмотрел. Общая подготовка слабая, но специальная на уровне. Доведет. Еще двое — не пойму только, зачем они ему там. Один — крафтер. Непростой парень.
— Непростой это как?
— А по-всякому. Талантлив шельмец — такие натюрморты мастерит! И портреты… Но главное — маски…
— Ты о чём? О перевоплощении что ли? — заинтересовался Граф.
— Именно. Имидж и создаёт качественно и держит крепко. Не плывёт морда лица-то совсем, — и добавил уважительно, — если сравнить по умению, так только с Вашей светлостью. Других таких умельцев и не встречал. Мельком навести имидж многие умеют. Да хоть бы и я, а, чтобы остаться в образе, таких: раз, два и обчёлся. Хорошо, что дома сидит всё время, а то бы я его в межсонье в раз потерял… Ну и темпераментен. Просто Виктор Олсон какой-то! — добавил он зачем-то и тут же пожалел об этом.
— Какой ещё Олсон? Что ты со мной загадками разговариваешь?
— А посмотрите на досуге в Интернете. Желательно, чтобы посторонних при этом не присутствовало.
— Ладно, это его личное дело. Или ты его на живца решил ловить? — Вдруг среагировал на оговорку Митрича Граф.
— Думаю фантома ему подсунуть, — попробовал запутать ситуацию Митрич.
— Ты мне голову-то не дури. Фантомов, как я понял, он и сам мастерить горазд. Смотри там, не заиграйся…
Митрич гордо вскинулся и ничего на это не ответил, потому его молчание можно было понять как нежелание обсуждать столь неприличное предположение. Выдержав паузу, продолжил.
— Третий, которого они берут с собой, субъект странный и таинственный. У него редкостное умение — создает запахи, а, может, даже и вкус. Но про это точно сказать не могу: нюхать нюхал, а пробовать не пришлось.
— Запахи? Был у нас когда-то один такой. — Задумчиво откликнулся Граф, — Саша Лебедев. Мастер запаха и вкуса. В яви работал поваром в институтской столовой и готовил, скажу тебе, скучновато. Во сне же обслуживал золотых на торжественных приемах. Редкий был талант. А больше из таких и не знаю никого...
— В том-то и дело… Зачем он им? Не на пикник же собрались. А так он никакой. Только морока с ним. Ходит плохо, видит ещё хуже.
— А сам он что думает по этому поводу? — спросил вдруг Граф, бросив на Митрича насмешливый взгляд.
— Ох, глаз-алмаз! — воскликнул тот с преувеличенным восхищением. — Насквозь всё видите, в корень зрите. А ничего он не думает. В том смысле, что думать-то он думает. В основном о благах земных, но вот как раз по интересующему нас поводу сам находится в крайнем недоумении.
— Это зацепка, возможно. Неужели больше ничего этот твой ароматизатор не умеет?
— Ничего.
— Ну ладно. А куда направятся, намётки есть?
— Пока нет. Кавказец наш окончательно задачу не ставит. То ли чувствует, что протекает у них, то ли сглазить боится.
— То ли слежку почувствовал, — вставил Граф…
— Мою слежку?! — Вскинулся в удивлении было Митрич. Но что-то такое при этом проскользнуло в его взгляде, что заставило Графа посмотреть на него испытующе. Однако Митрич взгляд выдержал и даже выразил ответным взглядом удивление и некоторое недоумение по поводу недоверия шефа.
Хотя было, было от чего запнуться. Правда, не Рубена это касалось. А другого — того молодца, которого он сравнил с Олсоном и с которым давеча экспериментировал в поезде. Митрич не покривил душой, когда утверждал, что слежка его замечена не была. Но и выражать возмущение по поводу слов Графа было бы в данном случае не совсем честно. Самолюбие его было задето тем, что этот желторотик вообще увидел его в вагоне. А ведь не должен был. Никак не должен! Но ведь проявил его изображение, выделил из антуража. Понятно, что Митрич подстраховался, и потому сработал второй слой защиты, который выдал картинку, где представил его в виде фантома. И даже не в том дело, что малый этот затронул своей проницательностью его самолюбие. А придётся где-нибудь столкнуться — во сне ли, наяву, — ведь опознает. Ничего, ладно. Пока отойти в сторону. А потом заняться им плотненько.
— Что ещё? — спросил Граф, закругляя тему.
— Всё наготове. Маячки расставлены. Три наиболее вероятные точки под присмотром.
— Три? А сколько их всего, ты знаешь? Уверен, что он на них нацелен?
— Не уверен. Но это наиболее вероятные объекты. Когда с нами работал, крутился около них.
— Это он так в журнале отмечал. А где он ещё бывал? Нелегально?
— Этого никто не знает.
— А зачем ты мне тогда нужен, если ты себя в категорию этих «никто» зачисляешь? А вот прошёл бы по его маршрутам. Поискал бы ментальный след.
— Так ведь затоптано, а что не затоптано, то выветрилось.
— А раньше где был? Да и прежде тебя временной фактор не останавливал. Что, совсем уже к старости нюх потерял?
— К старости мы все меняемся, — насупился Митрич. — И способности притупляются, и характер портится.
— Ну, извини, Митя, — сбавил тон Лев Евграфьевич, и даже немного сконфузился, — беспокоюсь я. Это ведь не шутки. Не зря ведь нуль-сомнусы запрещены не только к посещению, но и к исследованию вот уже почти пятьсот лет. Потому и информация закрыта. Думаешь, Рубен в архив не рвался, ознакомиться с материалами? Точная дата и место — вот что мне надо. Три участка. Да знаешь ты, сколько их на самом деле, оставшихся в относительной целостности после смерти сновидцев?! Вдруг он еще где-то нашел? А мы будем около тех трех ждать понапрасну.
— Когда группа выйдет на маршрут, я точно узнаю, куда они направятся, — ответил Митрич. Он был явно смущен.
— Ох зря ты, Митя, вторую чекушку-то выпил. Не заработал. Или авансом взял? Как узнаешь-то?
— Может, чего воспитанница ваша скажет, — загадочно выговорил Митрич и посмотрел испытующе, словно ожидал реакции.
— Диана? Ну, знаешь. Вот её ты в эти дела не впутывай. Да и откуда ей знать?
— Так ведь была она там надысь.
— Знаю. Ну и что?
— Отчиталась? А всё ли рассказала? Или только то, в чём им помощь нужна была?
Граф пожевал губами. Задумался, словно что-то сопоставляя. Затем пристально взглянул на Митрича.
— А ты уверен, что она к нему из-за этой их экспедиции ездила?
— Нет, не уверен. Но о том, что они собрались прогуляться — знает. А тебе ведь, Лёва, она этого не сказала…
— Не сказала.
— И не скажет…
— Для этого у меня ты есть. А у неё задачи другие. Я же не поручаю тебе людей лечить? Вот и не впутывай её в то, что тебе делать положено.
Несколько секунд Граф сидел в задумчивости и вдруг проговорил, с нескрываемым восхищением:
— Нет, ну ты подумай! Как он их только распознаёт, где находит? А здесь целый штат сидит на выявлении, и толку…
Митрич сразу понял о чём речь и деликатно возразил:
— Ну, не только он. Диану-то вы нашли. А она, ого…
— Вот именно, что ого. Поэтому в любом случае её не трогать и ни во что не впутывать!
— Да ни боже мой! Только, а вдруг она сама уже впуталась? Например, согласилась сходить с желторотиками?
— Например или согласилась?
— Пока не знаю.
— А не знаешь, так и не говори пустого. Она девочка разумная. Самое большое, что может себе позволить, так это частную, так сказать, целительскую практику, — вступился за любимицу Лев Евграфович. — А даже если и согласилась, не твоего это ума дело. Я сам с ней разберусь.
— Но... — попытался возразить Митрич, и был оборван.
— Другого целителя такого уровня у нас нет, — жёстко сказал Граф, — Даже если Рубен втянул её в авантюру... А тебе я задачу облегчил. Вижу, тяжело тебе за молодыми успевать.
— Это как? – насторожился Митрич.
— А вот так. Я к ней риттера приставил. Чужого. Чтоб ты поменьше вокруг неё тёрся. Есть у Исабеллы парнишка один толковый. Для охраны, понятно, приставлю, а не для контроля. Но при нём она не очень-то отвлекаться на глупости станет.
Митрич вздохнул, словно говоря, плохо вы её знаете, но смолчал. А Граф его красноречивый вздох комментировать не стал. Однако и не стал больше распространяться на эту тему, а спросил:
— Есть ещё что-нибудь интересное?
— По Рубену? Есть. Ищет он усиленно слабину в защите, что вы вокруг его участка соорудили.
— А если найдёт?
— Обязательно найдёт! Я уж позаботился. А мы его и прихватим на этом. Мол, нарушил волю Совета, посиди-ка, милок, взаперти. А про участок ни гугу.
— Ты хорошо подумал?
— Всё просчитано…
— Я не о том… - поморщился Граф, — ты подумал о том, что он имеет право попытаться вырваться? Моральное право. А если вырвется, значит, мы слабаки. Целый совет золотых с одним серебряным не справились. Себя же и высечем.
— Ну не вырвется же. Встретим на выходе.
— Я вот думаю, а, может, ему вообще закрыть выход в сон?
— Ну, теоретически можно, наверное. Хотя, сами представляете его уровень… Трудненько будет. И скандал может выйти. Это уже вне всяких правил. А нажалуется он Исабелле, что тогда? Думаете, она не воспользуется возможностью протянуть нам братскую руку помощи, чтобы помочь вернуться к правовым и моральным эталонам Сеттории? И золотые именно ей это поручат. А кому ещё? Кто, кроме неё, может вам соответствовать по уровню? Репутационный ущерб… — на мгновение Митрич притормозил, а после паузы закончил не так, как подразумевалось, — сектору.
— Да уж, она своего не упустит. Хуже то, что получит право забрать этого смутьяна к себе на перевоспитание. А специалиста такого уровня потерять жалко, а уж уступить конкурентам…
— Надеешься, Лева, на возвращение блудного сына?
— Не надеюсь… А ты смотри, не прозевай мне их вылазку! Тебе помощь нужна или своими силами справишься?
— Справлюсь.
— Хватит об этом. По делу Митрофанова есть новости?
— Можете писать в прокуратуру положительный ответ. Пускай выдавливают из него чистосердечное признание, коли улик нет. Сознался голубчик-душегуб во всем. И в разбое, и в двойном убийстве. Поначалу упирался, как водится. То ли есть у него способности к работе со снами, то ли так уж крепко себе внушил, что отрицать надо всё и всегда. Однако и мы не лыком шиты. Нашли подходец.
— Как же ты его провёл? — заинтересовался Граф.
— Покопался у него в подсознании, нашёл дружка закадычного, от которого он секретов никогда не держал и который уже в мир иной отошёл, принял его образ и явился с душеспасительным разговором. Он струхнул и всё выложил.
— Тебе только опером работать. Ладно. Я им сам напишу. Там всё как следует?
— А то как же! Фирма веников не вяжет. Все жужжало и мигало. Датчики-счетчики щёлкали, индикаторы светились. Любой скажет — научное обследование. Три дня на расшифровку данных. Высококвалифицированный научный коллектив лаборатории, проделав большую и трудоёмкую работу...
— Мне-то не заливай, — отмахнулся от его трескотни Граф. — И помни, что я говорил: не все обследования должны иметь результат. Подозрительно будет, если на все запросы мы будем давать точный ответ, да и завалят работой. Невиновных, которые на подозрение правоохранителям попали, это не касается. По ним всегда следует отвечать.
— Ну, так ведь прокуратура денежки платит за экспертизы-то. Пускай заваливают. Повысим раскрываемость в стране.
— Основные деньги нам даёт клиника. Эти деньги благородные. Там мы спасаем тех, от кого врачи отступились. А преступностью пусть силовики занимаются. Хорошая у них жизнь начнётся, если мы будем за них работу делать, а они будут забирать львиную долю её оплаты.
— Э, нет, Лева, ты львиное никому не отдашь. — хмыкнул Митрич. И, не став дожидаться реакции на сомнительную остроту, спросил, — а если ФСБ попросит о помощи, неужели откажем?
— Не попросит. У них свои ониреты, я думаю, есть. Не очень-то они нам позволят в мозгах, где государственные тайны сокрыты, копаться. Тем более, что их наш односложный ответ «да» или «нет» не устроит. А других мы не даем. Что еще?
Митрич с ловкостью вышколенного лакея разлил чай, добавил в чашки бальзаму, приоткрыл сахарницу, разложил печенье и только после этого пристроился на стуле, как шутил по поводу этого мебельного раритета Лев Евграфыч, «из гарнитура Мадам Петуховой». Смирившись с утратой родового титула, профессор не отказывался от созвучного неофициального прозвища, или, как уважительней будет сказать по отношению к столь уважаемой особе – титулования. Против того, чтобы в кругу ближних называться Графом, будто бы исключительно в силу созвучия с отчеством он никогда не возражал, хотя и никак не поощрял такого рода обращения. Тем более он, хотя для вида и ворчал на Митрича, в принципе не возражал и против изысканной роскоши, предпочитая оригиналы современным подделкам, благо мог себе это позволить.
— А вот, Лев Евграфыч, по коньячку! — предложил Митрич, выставляя на стол фигурную бутылку со строгой этикеткой и высокие хрустальные бокалы.
— А по какому поводу, позволь поинтересоваться, банкет? — Приподнял тот лохматую бровь. Знал, что, если в ход пошел коньячок, то разговор непременно будет интересным.
— Очень точное замечание, — обрадовался догадливости шефа Митрич, — именно так: в России без повода не пьют. А прозывают в народе оглашение повода тостом. Вот, не поверите, если кончаются тосты, то тамада тут же закрывает бутылку, сколько бы там не осталось, а гости переходят на какао. Да. А если опрометчиво налили лишнюю, а выпить уже не за что, то сливают из рюмок все обратно в бутыль.
— Видимо поэтому у нас в народе такая тяга к сочинительству, — усмехнулся Граф, — на тостах натренировались. Ну, что ж, угощай. – Последняя фраза прозвучала довольно двусмысленно.
Митрич начал с угощения гастрономического. Первую выпили почему-то по-западному — не чокаясь. При этом Граф чуть пригубил и оставил бокал греться в ладонях, Митрич же залихватски опрокинул в себя содержимое, пожевал губами, прислушиваясь к послевкусию, и, ощутив расплывающееся в гортани тепло, удовлетворенно кивнул.
— Коньяк пьешь, как самогон, — осуждающе пробурчал Граф.
— Так ведь, это вам, благородным, положено страдать от этикетов, а мы – люди простые и потому привыкли в свое удовольствие, — объяснил Митрич и потянулся было за бутылкой, но взглянув на почти полный бокал, согревающийся в руках Графа, выкрутил пальцами причудливую фигуру, словно гасил таким образом инерцию движения, опустил руку и вздохнул под ехидным взглядом профессора.
— Емкость не соответствует глубине души? Ну, налей себе еще, выпей и рассказывай. А то, вижу, истомился весь.
— Так и есть же чем истомиться! Такой коньяк и такими наперстками!
Митрич налил себе полную, взглянул вопросительно на Графа, мол, а не поправить ли и ему бокальчик, но, поняв, что этого не требуется, снова осушил свою емкость залпом, как и в первый раз, подождал благодатной вспышки тепла в гортани и только после этого отломил от плитки шоколада. Но как только растер коричневый квадратик мелкими крепкими зубами, словно уплотнился телом и напружинился. Глаза стали жесткими, черты лица обострились.
— Ну что, так оно и есть, — сказал он тихо и уже без дурашливых интонаций. — Изгой наш не успокоился. Готовит группу на нуль-сомнус. В группе трое. Проводник, само собой. Хорошо девица ходит. Грамотно. Я за ней посмотрел. Общая подготовка слабая, но специальная на уровне. Доведет. Еще двое — не пойму только, зачем они ему там. Один — крафтер. Непростой парень.
— Непростой это как?
— А по-всякому. Талантлив шельмец — такие натюрморты мастерит! И портреты… Но главное — маски…
— Ты о чём? О перевоплощении что ли? — заинтересовался Граф.
— Именно. Имидж и создаёт качественно и держит крепко. Не плывёт морда лица-то совсем, — и добавил уважительно, — если сравнить по умению, так только с Вашей светлостью. Других таких умельцев и не встречал. Мельком навести имидж многие умеют. Да хоть бы и я, а, чтобы остаться в образе, таких: раз, два и обчёлся. Хорошо, что дома сидит всё время, а то бы я его в межсонье в раз потерял… Ну и темпераментен. Просто Виктор Олсон какой-то! — добавил он зачем-то и тут же пожалел об этом.
— Какой ещё Олсон? Что ты со мной загадками разговариваешь?
— А посмотрите на досуге в Интернете. Желательно, чтобы посторонних при этом не присутствовало.
— Ладно, это его личное дело. Или ты его на живца решил ловить? — Вдруг среагировал на оговорку Митрича Граф.
— Думаю фантома ему подсунуть, — попробовал запутать ситуацию Митрич.
— Ты мне голову-то не дури. Фантомов, как я понял, он и сам мастерить горазд. Смотри там, не заиграйся…
Митрич гордо вскинулся и ничего на это не ответил, потому его молчание можно было понять как нежелание обсуждать столь неприличное предположение. Выдержав паузу, продолжил.
— Третий, которого они берут с собой, субъект странный и таинственный. У него редкостное умение — создает запахи, а, может, даже и вкус. Но про это точно сказать не могу: нюхать нюхал, а пробовать не пришлось.
— Запахи? Был у нас когда-то один такой. — Задумчиво откликнулся Граф, — Саша Лебедев. Мастер запаха и вкуса. В яви работал поваром в институтской столовой и готовил, скажу тебе, скучновато. Во сне же обслуживал золотых на торжественных приемах. Редкий был талант. А больше из таких и не знаю никого...
— В том-то и дело… Зачем он им? Не на пикник же собрались. А так он никакой. Только морока с ним. Ходит плохо, видит ещё хуже.
— А сам он что думает по этому поводу? — спросил вдруг Граф, бросив на Митрича насмешливый взгляд.
— Ох, глаз-алмаз! — воскликнул тот с преувеличенным восхищением. — Насквозь всё видите, в корень зрите. А ничего он не думает. В том смысле, что думать-то он думает. В основном о благах земных, но вот как раз по интересующему нас поводу сам находится в крайнем недоумении.
— Это зацепка, возможно. Неужели больше ничего этот твой ароматизатор не умеет?
— Ничего.
— Ну ладно. А куда направятся, намётки есть?
— Пока нет. Кавказец наш окончательно задачу не ставит. То ли чувствует, что протекает у них, то ли сглазить боится.
— То ли слежку почувствовал, — вставил Граф…
— Мою слежку?! — Вскинулся в удивлении было Митрич. Но что-то такое при этом проскользнуло в его взгляде, что заставило Графа посмотреть на него испытующе. Однако Митрич взгляд выдержал и даже выразил ответным взглядом удивление и некоторое недоумение по поводу недоверия шефа.
Хотя было, было от чего запнуться. Правда, не Рубена это касалось. А другого — того молодца, которого он сравнил с Олсоном и с которым давеча экспериментировал в поезде. Митрич не покривил душой, когда утверждал, что слежка его замечена не была. Но и выражать возмущение по поводу слов Графа было бы в данном случае не совсем честно. Самолюбие его было задето тем, что этот желторотик вообще увидел его в вагоне. А ведь не должен был. Никак не должен! Но ведь проявил его изображение, выделил из антуража. Понятно, что Митрич подстраховался, и потому сработал второй слой защиты, который выдал картинку, где представил его в виде фантома. И даже не в том дело, что малый этот затронул своей проницательностью его самолюбие. А придётся где-нибудь столкнуться — во сне ли, наяву, — ведь опознает. Ничего, ладно. Пока отойти в сторону. А потом заняться им плотненько.
— Что ещё? — спросил Граф, закругляя тему.
— Всё наготове. Маячки расставлены. Три наиболее вероятные точки под присмотром.
— Три? А сколько их всего, ты знаешь? Уверен, что он на них нацелен?
— Не уверен. Но это наиболее вероятные объекты. Когда с нами работал, крутился около них.
— Это он так в журнале отмечал. А где он ещё бывал? Нелегально?
— Этого никто не знает.
— А зачем ты мне тогда нужен, если ты себя в категорию этих «никто» зачисляешь? А вот прошёл бы по его маршрутам. Поискал бы ментальный след.
— Так ведь затоптано, а что не затоптано, то выветрилось.
— А раньше где был? Да и прежде тебя временной фактор не останавливал. Что, совсем уже к старости нюх потерял?
— К старости мы все меняемся, — насупился Митрич. — И способности притупляются, и характер портится.
— Ну, извини, Митя, — сбавил тон Лев Евграфьевич, и даже немного сконфузился, — беспокоюсь я. Это ведь не шутки. Не зря ведь нуль-сомнусы запрещены не только к посещению, но и к исследованию вот уже почти пятьсот лет. Потому и информация закрыта. Думаешь, Рубен в архив не рвался, ознакомиться с материалами? Точная дата и место — вот что мне надо. Три участка. Да знаешь ты, сколько их на самом деле, оставшихся в относительной целостности после смерти сновидцев?! Вдруг он еще где-то нашел? А мы будем около тех трех ждать понапрасну.
— Когда группа выйдет на маршрут, я точно узнаю, куда они направятся, — ответил Митрич. Он был явно смущен.
— Ох зря ты, Митя, вторую чекушку-то выпил. Не заработал. Или авансом взял? Как узнаешь-то?
— Может, чего воспитанница ваша скажет, — загадочно выговорил Митрич и посмотрел испытующе, словно ожидал реакции.
— Диана? Ну, знаешь. Вот её ты в эти дела не впутывай. Да и откуда ей знать?
— Так ведь была она там надысь.
— Знаю. Ну и что?
— Отчиталась? А всё ли рассказала? Или только то, в чём им помощь нужна была?
Граф пожевал губами. Задумался, словно что-то сопоставляя. Затем пристально взглянул на Митрича.
— А ты уверен, что она к нему из-за этой их экспедиции ездила?
— Нет, не уверен. Но о том, что они собрались прогуляться — знает. А тебе ведь, Лёва, она этого не сказала…
— Не сказала.
— И не скажет…
— Для этого у меня ты есть. А у неё задачи другие. Я же не поручаю тебе людей лечить? Вот и не впутывай её в то, что тебе делать положено.
Несколько секунд Граф сидел в задумчивости и вдруг проговорил, с нескрываемым восхищением:
— Нет, ну ты подумай! Как он их только распознаёт, где находит? А здесь целый штат сидит на выявлении, и толку…
Митрич сразу понял о чём речь и деликатно возразил:
— Ну, не только он. Диану-то вы нашли. А она, ого…
— Вот именно, что ого. Поэтому в любом случае её не трогать и ни во что не впутывать!
— Да ни боже мой! Только, а вдруг она сама уже впуталась? Например, согласилась сходить с желторотиками?
— Например или согласилась?
— Пока не знаю.
— А не знаешь, так и не говори пустого. Она девочка разумная. Самое большое, что может себе позволить, так это частную, так сказать, целительскую практику, — вступился за любимицу Лев Евграфович. — А даже если и согласилась, не твоего это ума дело. Я сам с ней разберусь.
— Но... — попытался возразить Митрич, и был оборван.
— Другого целителя такого уровня у нас нет, — жёстко сказал Граф, — Даже если Рубен втянул её в авантюру... А тебе я задачу облегчил. Вижу, тяжело тебе за молодыми успевать.
— Это как? – насторожился Митрич.
— А вот так. Я к ней риттера приставил. Чужого. Чтоб ты поменьше вокруг неё тёрся. Есть у Исабеллы парнишка один толковый. Для охраны, понятно, приставлю, а не для контроля. Но при нём она не очень-то отвлекаться на глупости станет.
Митрич вздохнул, словно говоря, плохо вы её знаете, но смолчал. А Граф его красноречивый вздох комментировать не стал. Однако и не стал больше распространяться на эту тему, а спросил:
— Есть ещё что-нибудь интересное?
— По Рубену? Есть. Ищет он усиленно слабину в защите, что вы вокруг его участка соорудили.
— А если найдёт?
— Обязательно найдёт! Я уж позаботился. А мы его и прихватим на этом. Мол, нарушил волю Совета, посиди-ка, милок, взаперти. А про участок ни гугу.
— Ты хорошо подумал?
— Всё просчитано…
— Я не о том… - поморщился Граф, — ты подумал о том, что он имеет право попытаться вырваться? Моральное право. А если вырвется, значит, мы слабаки. Целый совет золотых с одним серебряным не справились. Себя же и высечем.
— Ну не вырвется же. Встретим на выходе.
— Я вот думаю, а, может, ему вообще закрыть выход в сон?
— Ну, теоретически можно, наверное. Хотя, сами представляете его уровень… Трудненько будет. И скандал может выйти. Это уже вне всяких правил. А нажалуется он Исабелле, что тогда? Думаете, она не воспользуется возможностью протянуть нам братскую руку помощи, чтобы помочь вернуться к правовым и моральным эталонам Сеттории? И золотые именно ей это поручат. А кому ещё? Кто, кроме неё, может вам соответствовать по уровню? Репутационный ущерб… — на мгновение Митрич притормозил, а после паузы закончил не так, как подразумевалось, — сектору.
— Да уж, она своего не упустит. Хуже то, что получит право забрать этого смутьяна к себе на перевоспитание. А специалиста такого уровня потерять жалко, а уж уступить конкурентам…
— Надеешься, Лева, на возвращение блудного сына?
— Не надеюсь… А ты смотри, не прозевай мне их вылазку! Тебе помощь нужна или своими силами справишься?
— Справлюсь.
— Хватит об этом. По делу Митрофанова есть новости?
— Можете писать в прокуратуру положительный ответ. Пускай выдавливают из него чистосердечное признание, коли улик нет. Сознался голубчик-душегуб во всем. И в разбое, и в двойном убийстве. Поначалу упирался, как водится. То ли есть у него способности к работе со снами, то ли так уж крепко себе внушил, что отрицать надо всё и всегда. Однако и мы не лыком шиты. Нашли подходец.
— Как же ты его провёл? — заинтересовался Граф.
— Покопался у него в подсознании, нашёл дружка закадычного, от которого он секретов никогда не держал и который уже в мир иной отошёл, принял его образ и явился с душеспасительным разговором. Он струхнул и всё выложил.
— Тебе только опером работать. Ладно. Я им сам напишу. Там всё как следует?
— А то как же! Фирма веников не вяжет. Все жужжало и мигало. Датчики-счетчики щёлкали, индикаторы светились. Любой скажет — научное обследование. Три дня на расшифровку данных. Высококвалифицированный научный коллектив лаборатории, проделав большую и трудоёмкую работу...
— Мне-то не заливай, — отмахнулся от его трескотни Граф. — И помни, что я говорил: не все обследования должны иметь результат. Подозрительно будет, если на все запросы мы будем давать точный ответ, да и завалят работой. Невиновных, которые на подозрение правоохранителям попали, это не касается. По ним всегда следует отвечать.
— Ну, так ведь прокуратура денежки платит за экспертизы-то. Пускай заваливают. Повысим раскрываемость в стране.
— Основные деньги нам даёт клиника. Эти деньги благородные. Там мы спасаем тех, от кого врачи отступились. А преступностью пусть силовики занимаются. Хорошая у них жизнь начнётся, если мы будем за них работу делать, а они будут забирать львиную долю её оплаты.
— Э, нет, Лева, ты львиное никому не отдашь. — хмыкнул Митрич. И, не став дожидаться реакции на сомнительную остроту, спросил, — а если ФСБ попросит о помощи, неужели откажем?
— Не попросит. У них свои ониреты, я думаю, есть. Не очень-то они нам позволят в мозгах, где государственные тайны сокрыты, копаться. Тем более, что их наш односложный ответ «да» или «нет» не устроит. А других мы не даем. Что еще?
