не знает, однако, Мгуртал ничуть не сомневается, что Амдилаз не может не понимать смысла своих слов… А если он злит его понарошку? Очень даже может быть… Посмотри на него! Стоит совершенно спокойный, упрямо продолжая елозить по больному месту. А почему, собственно, Мгуртал, должен слушать оскорбления тщедушного землепашца и оставлять их безнаказанными?! – в голове гиганта блеснула догадка. – Точно! Причина в безнаказанности! А ведь так и есть, Амдилаз говорит ему гадости потому, что уверен в безнаказанности! Но Мгуртал не желает терпеть оскорбления, а значит, нужно преподать землепашцу урок – чтобы впредь никто не посмел так себя вести, ни с ним, ни с кем-либо другим! А ведь он издевается над Мгурталом! Зачем раз за разом повторяет о нашей лени, чего добивается? Если ничего не предпринять, он и дальше продолжит оскорблять всех пастухов, а остальные землепашцы, в лучшем случае, будут смеяться, в худшем – присоединятся к оскорблениям. Разумеется, они подхватят почин!» – мысль о возможных последствиях обдала душу жгучим огнём ярости, мгновенно определила врага, нацелила на него своё внимание и замерла в ожидании наступления критической отметки.
По своему характеру ярость Мгуртала была подобна просыпающемуся вулкану – ещё сонливому, сладко зевающему после тысячелетней спячки, лениво потягивающемуся, при этом, не забывающего испытать крепость своих членов, проверить их на готовность к грядущим действиям, а почуяв силу, стремительно, вдруг, в одно мгновение выбрасывающему в небо огонь, камни и пепел, из спокойного лежебоки превращаясь в неистового губителя, сеющего смерть и разрушения.
После мыслей об оскорблении и наказании Мгуртал уже не мог думать. Полыхающий в нём огонь затемнял взор, заслонял слух, пожирал сознание – он смотрел невидящим взглядом на шевелящиеся губы Амдилаза, слышал произносимые им слова, но едва ли понимал их значение, поскольку целиком сосредоточился на своих ощущениях, поддался убедительным доводам собственных предположений.
Словно издали, до него донеслись обрывки фраз:
– …стою… убежало времени… пойду на поле… придут носильщики, а поле не убрано... Зариваль спросит… скажу… – и пошёл дальше, не допытываясь, почему Мгуртал не отвечает.
Подготовленная и направленная на цель жаждущая возмездия сила давно уже томилась в ожидании команды к действию, но та медлила – оценивая обстановку, она исходила из нарушения равновесия, определяемого соотношением внешнего и внутреннего, где внешнее – это условия, не зависящие от воли ожидающего, внутреннее – установки, приводимые в движение собственными сознанием и усилием воли, именно они дают сигнал к исполнению. До тех пор, пока Амдилаз оставался на месте, память Мгуртала отображала образ их давней дружбы, а голос, лицо и миролюбивая речь блокировали рвущееся наружу пламя ярости и препятствовали приведению решения в действие. Стоило Амдилазу сдвинуться с места, равновесие нарушилось и запустился внутренний механизм исполнения. Переполненная яростью душа освободилась от оков памяти и скомандовала телу: «Теперь он твой – накажи негодяя!» Забывшее о подвёрнутой ноге тело послушно сорвалось с места и понеслось за уходящим землепашцем. Амдилаз услышал глухие стуки сотрясающейся земли, шум вдыхаемого и выдыхаемого воздуха, остановился, оглянулся, увидел летящего на него гиганта, открыл рот, чтобы что-то сказать, но не успел – подлетевший Мгуртал взметнул руку вверх и опустил громадный кулак на его голову. Ничего не успевший понять землепашец лишь издал нечленораздельный гортанный звук и повалился на шелковистый травяной ковёр, его глаза удивлённо воззрились на неожиданно раскинувшееся во всю ширь серое небо, а из носа и ушей выбежали тоненькие струйки алого цвета, закапали на густую зелень, потекли по стебелькам, листочкам, и сырая мдарахарская земля оросилась человеческим соком. Распластавшееся на траве юное тело едва слышно вздохнуло, и из временной обители, вместе с выдохом, вылетела стремящаяся ввысь душа – освободившись от бремени, она направилась гораздо выше нависающих над землёй туч, далеко-далеко, прямо к солнцу, куда не достигает взор ни одного атланта.
Мгуртал резко развернулся и, не оглядываясь на поверженное тело, пошёл обратно, прошёл мимо дерева, коз, сбежал по пологому склону вниз, к реке, снял набедренную повязку и погрузился в воду – ему захотелось освежиться. Окунаясь в текучую прохладу, он едва её ощущал, почти не обращал внимания на то, что делает и, тем более, о чём думает – его внимание, фокусируясь на клокочущей ярости, рисовало образы оскорблённого достоинства – отдельного, лично его, и общего, всех пастухов. В груди продолжала бурлить злость, в сознании проносились вихри неопределённых мыслей, возникали и таяли возбуждаемые ими образы, однако, откуда-то, из потаённых глубин души, сквозь этот хаос начинали пробиваться едва угадываемые отзвуки назревающих перемен, они звучали всё сильней и сильней, и вскоре с треском вынырнули на поверхность, образовав огромный душевный разрыв, возвещающий о рождении двух независимых частей когда-то единого целого, одной его частью были пастухи – свои, близкие, второй – землепашцы, отделившиеся, чужие, а вверху над ними нависала мрачная громадина торжествующего возмездия – убеждённость в правильности своего поступка, дающая полную уверенность, что непоправимый ущерб нужно восстанавливать только таким способом.
Наслаждаясь приятной прохладой, постепенно успокаиваясь и привыкая к новому состоянию разделённости, Мгуртал обратил внимание на слабое прерывистое внутреннее движение неизвестной ему природы и обнаружил прорастание совсем незнакомого, едва уловимого чувства, а когда вышел из воды – бодрый, спокойный, уверенный в себе, из необъятной утробы удовлетворённого возмездия в его существо начала изливаться некая пульсирующая сила, наполняющая и охватывающая сознание, которое, по мере наполнения, будто раздавалось вширь и росло ввысь, создавая удивительное ощущение проясняющегося после непогоды неба.
Он одел набедренную повязку, поднялся на холм, окинул взглядом стадо – козы спокойно лежали на прежнем месте и не собирались подниматься, вернулся к иве, опёрся на неё спиной, закрыл глаза и прислушался к отголоскам протекающих процессов. У него не было ни малейшего представления об их происхождении и возможных последствиях, но появившаяся уверенность подсказывала, что ими руководила сила, вне всякого сомнения, могущественная. Мысль о том, что к нему, как и к праотцу Науршуну, пожаловали вестники самого Бога, взволновала, текущая по венам жидкость ускорила бег, мышцы охватила мелкая дрожь, в ушах протяжно запищало, а когда волнение прошло, до него донёсся едва слышимый голос: «Мгуртал! Очнись! Приди в себя и услышь меня! К тебе взывает твоё Я. Открой глаза и узри своё сокровенное Я.» От неожиданности гигант опешил. Он мог допустить всё, что угодно, но, если неизвестность оставляла простор для догадок, голос создавал путаницу. «Какой ещё такой я? Где этот я?» – удивился Мгуртал и стал оглядываться по сторонам, ища хозяина призывов, никого не обнаружил, потряс головой, чтобы избавиться от наваждения, но притихший на время поиска голос не только не пропал – он окреп и зазвучал сильнее: «Не ищи меня снаружи. Посмотри внутри! Мы с тобой едины, ибо Я обретаюсь в тебе. Я – твоя сокровеннейшая сущность. Я – это ты, твой разум, твои мысли, твоё сознание. Прислушайся к себе, и найдёшь меня. До сего дня ты не мог меня услышать, а теперь можешь. Отныне мы пойдём по жизни вместе. Отныне и на все времена Я буду твоим спутником.» Он слушал всё чётче звучащие слова и чувствовал, что вместе со словами в него словно что-то вливается, растекаясь в до этого пустующих пределах, а сознание с трудом, но приходит к пониманию воссоединения со своим родным братом, в далёком прошлом ушедшем в неизведанные края, долго отсутствовавшем, а сейчас вернувшемся в родной дом. Мгуртал всецело предался пронзившему его чувству, находя в нём особое удовольствие, особое наслаждение, возникающее при возвращении давно потерянной ценности, без вести пропавшей, забытой в череде меняющихся событий, покрывшейся толстым налётом вековой пыли, и случайно найденной в ворохе ненужных вещей. Ему захотелось продлить необыкновенное ощущение, прочувствовать его ещё раз, обязательно в одиночестве, один на один, с собой, и с ним, своим Я, обретённой частицей самого себя.
Мгуртал решительно оттолкнулся от дерева, поднял дремлющее стадо и повёл его подальше от деревни – туда, где никто и ничто не сможет ему помешать насладиться откровенным разговором со своей внутренней сущностью.
А в Мдарахаре носильщики принесли с малого поля на хоздвор последние вязанки снопов и намеревались идти на большое, но их задержал Зариваль, попросивший помочь установить массивные деревянные опоры для нового навеса. В это же время ответственный за сбор урожая старый хромой смотритель посевов пошёл к Амдилазу, посмотреть, как он в одиночку справляется с заданием. К его удивлению, поле пустовало. Старик огляделся, прошёлся вдоль ближней к деревне стороны, несколько раз крикнул: «Амдилаз! Где ты?», – ответа не последовало. Тогда он пошёл на противоположную сторону поля и прокричал там что есть мочи: «Амдилаз! Амдилаз!» – но никто не отозвался. Это было совсем не похоже на аккуратного, ответственного юношу. Старик остановился, растерянно посмотрел по сторонам, и тут его взгляд упал на валяющийся недалеко от ветвистой ивы частично скрытый невысокой травой продолговатый предмет, он попытался рассмотреть его, однако подслеповатые глаза различали лишь расплывчатые очертания. Заинтригованный смотритель направился к находке, по привычке смотря себе под ноги, время от времени посматривая вперёд и пытаясь угадать, что там может лежать. Примерно с половины пути в полузакрытом травой предмете проявились явные признаки человеческое тела, ставшие причиной первых смутных подозрений, а когда до него осталось меньше десяти шагов, смотритель в очередной раз понял голову отчётливо увидел мёртвого Амдилаза, по инерции сделал ещё несколько шагов и остолбенел от ужаса. По прошествии первого впечатления его охватило непреодолимое желание бежать, он быстро пошёл прочь, но сразу же засомневался в правильности совершаемого действия, остановился, развернулся, ступил два шага в сторону страшной находки и застыл, не зная, что делать, повернулся к деревне, оглянулся на Амдилаза, убедился, что подойти к нему ближе не сможет, опять посмотрел в сторону деревни и вспомнил про носильщиков, которые собирались идти вслед за ним и могли вот-вот появиться. Понадеявшись на своё предположение, он стал их дожидаться, однако, прошло, как ему показалось, очень много времени, а тропинка пустовала. Старик ещё раз оглянулся на неподвижное тело и быстро похромал в Мдарахар. Похоже, с возведением опор возникли сложности, и носильщики до сих пор оставались на хоздворе – на обратном пути они ему так и не встретились.
Добравшись до хоздвора, он громко закричал:
– Амдилаз лежит на поле мёртвый!
Четыре опоры, скреплённые двумя радами перекладин, уже стояли. Усталые работники сидели на куче сухих дров и беседовали. Они услышали крик смотрителя посевов, подскочили к нему, обступили со всех сторон и засыпали вопросами, а он смотрел на них широко открытыми глазами и повторял:
– Амдилаз лежит… там трава невысокая и очень мягкая… Амдилаз лежит в ней, такой маленький, совсем ещё ребёнок…
Зариваль услышал шум, подошёл к старику и спросил:
– Что-то случилось с Амдилазом? Где он?
– У большой нивы… где Мгуртал нынче пасёт козы… лежит… без движения, – запинаясь, ответил старик.
Зариваль отобрал четырёх человек, взял смотрителя посевов и поспешил с ними на поле. Когда до нивы оставалось меньше сотни шагов, старик указал на место, где он нашёл тело. Зариваль не удержался, побежал к нему, упал возле него на колени, прижал голову к его груди, прислушался к ударам сердца, но ничего не услышал. В отчаянии он схватил его за плечи, приподнял и потряс. Голова юноши безжизненно повисла, а на выходящих из носа и ушей потемневших полосках крови появились свежие струйки. Зариваль остановился, аккуратно положил тело на землю, поднялся, поручил двум землепашцам прочесать местность, а сам стал осматриваться.
Землепашцы тщательно исследовали поле и пастбище на добрых две сотни шагов от тела, но вернулись ни с чем – не обнаружили никаких посторонних предметов, никаких свидетельств, прямо или косвенно указывающих на причину и виновников смерти, только многочисленные отпечатки козьих копыт на ближайшем холме.
– Нужно найти Мгуртала и расспросить, утром он здесь пас коз, мог что-то заметить, – предположил Зариваль и велел одному из односельчан найти его и привести к нему.
Остальные наломали веток в ближайших зарослях кустарника, сплели носилки, положили на них тело и понесли в деревню.
У входа в Мдарахар их ждала толпа взбудораженных сородичей. Впереди всех, не зная, верить злым слухам или не верить, стояли родители Амдилаза. Женщины встретили носилки настороженным молчанием, убедились в правдивости молвы и запричитали, мужчины понурили головы, и многократно увеличившаяся процессия потянулась в деревню.
Зариваль уведомил о несчастье членов совета и послал к месту трагедии самых опытных охотников, поручив им выяснить причины происшествия. После тщательного осмотра они пришли к заключению, что следы и предметы, имеющие прямое либо косвенное отношение к смерти, отсутствуют, возле тела не было ни диких зверей, ни человека. Отпечатков, оставленных ещё одной парой ног, не заметили – из-за твёрдой почвы и примятой односельчанами травы обнаружить их не представлялось возможным.
Совет расспросил смотрителя посевов, ничего не выяснил и решил дожидаться возвращения Мгуртала: «Козьи следы на холме говорят, что он был рядом, следовательно, мог что-то увидеть, по крайней мере, услышать.» Никто не допускал мысли, что тот причастен к убийству. Никто не мог и предположить, что человек способен поднять руку на человека и лишить его жизни.
Землепашец, посланный на поиски Мгуртала, вернулся ни с чем. Стадо стояло там почти четыре дня, изрядно истоптало землю и ощипало зелень, следы копыт уходили во всех направлениях и поворачивали назад. Сколько он по ним ни ходил, неизменно возвращался к загону, сколько ни кричал, ответа не слышал. Сумерки помешали ему тщательней проверить направление широкой низины, но путь к ней сложный, чреват опасностями, маловероятно, что хорошо знающий местность Мгуртал мог решиться идти в сторону многочисленных болот и трясин.
Собравшиеся у Нистаруна жрецы и старейшины свели воедино известные им события этого дня, в двух разных происшествиях заметили много общего и, обеспокоенные собственным выводом, поневоле связали их в одно. Дежурившие у дома Нистаруна односельчане услышали о подозрениях, встревожились сами и растревожили деревню. В загадочной смерти одного и необъяснимом отсутствии другого скрывались странность и таинственность. Произошедшие в одном и том же месте, в одно и то же время, они с очевидностью цеплялись друг за друга, как колючие ветви кустарника цепляются за одежду путника, упрямо продирающегося сквозь густые заросли. Это приводило к
По своему характеру ярость Мгуртала была подобна просыпающемуся вулкану – ещё сонливому, сладко зевающему после тысячелетней спячки, лениво потягивающемуся, при этом, не забывающего испытать крепость своих членов, проверить их на готовность к грядущим действиям, а почуяв силу, стремительно, вдруг, в одно мгновение выбрасывающему в небо огонь, камни и пепел, из спокойного лежебоки превращаясь в неистового губителя, сеющего смерть и разрушения.
После мыслей об оскорблении и наказании Мгуртал уже не мог думать. Полыхающий в нём огонь затемнял взор, заслонял слух, пожирал сознание – он смотрел невидящим взглядом на шевелящиеся губы Амдилаза, слышал произносимые им слова, но едва ли понимал их значение, поскольку целиком сосредоточился на своих ощущениях, поддался убедительным доводам собственных предположений.
Словно издали, до него донеслись обрывки фраз:
– …стою… убежало времени… пойду на поле… придут носильщики, а поле не убрано... Зариваль спросит… скажу… – и пошёл дальше, не допытываясь, почему Мгуртал не отвечает.
Подготовленная и направленная на цель жаждущая возмездия сила давно уже томилась в ожидании команды к действию, но та медлила – оценивая обстановку, она исходила из нарушения равновесия, определяемого соотношением внешнего и внутреннего, где внешнее – это условия, не зависящие от воли ожидающего, внутреннее – установки, приводимые в движение собственными сознанием и усилием воли, именно они дают сигнал к исполнению. До тех пор, пока Амдилаз оставался на месте, память Мгуртала отображала образ их давней дружбы, а голос, лицо и миролюбивая речь блокировали рвущееся наружу пламя ярости и препятствовали приведению решения в действие. Стоило Амдилазу сдвинуться с места, равновесие нарушилось и запустился внутренний механизм исполнения. Переполненная яростью душа освободилась от оков памяти и скомандовала телу: «Теперь он твой – накажи негодяя!» Забывшее о подвёрнутой ноге тело послушно сорвалось с места и понеслось за уходящим землепашцем. Амдилаз услышал глухие стуки сотрясающейся земли, шум вдыхаемого и выдыхаемого воздуха, остановился, оглянулся, увидел летящего на него гиганта, открыл рот, чтобы что-то сказать, но не успел – подлетевший Мгуртал взметнул руку вверх и опустил громадный кулак на его голову. Ничего не успевший понять землепашец лишь издал нечленораздельный гортанный звук и повалился на шелковистый травяной ковёр, его глаза удивлённо воззрились на неожиданно раскинувшееся во всю ширь серое небо, а из носа и ушей выбежали тоненькие струйки алого цвета, закапали на густую зелень, потекли по стебелькам, листочкам, и сырая мдарахарская земля оросилась человеческим соком. Распластавшееся на траве юное тело едва слышно вздохнуло, и из временной обители, вместе с выдохом, вылетела стремящаяся ввысь душа – освободившись от бремени, она направилась гораздо выше нависающих над землёй туч, далеко-далеко, прямо к солнцу, куда не достигает взор ни одного атланта.
Мгуртал резко развернулся и, не оглядываясь на поверженное тело, пошёл обратно, прошёл мимо дерева, коз, сбежал по пологому склону вниз, к реке, снял набедренную повязку и погрузился в воду – ему захотелось освежиться. Окунаясь в текучую прохладу, он едва её ощущал, почти не обращал внимания на то, что делает и, тем более, о чём думает – его внимание, фокусируясь на клокочущей ярости, рисовало образы оскорблённого достоинства – отдельного, лично его, и общего, всех пастухов. В груди продолжала бурлить злость, в сознании проносились вихри неопределённых мыслей, возникали и таяли возбуждаемые ими образы, однако, откуда-то, из потаённых глубин души, сквозь этот хаос начинали пробиваться едва угадываемые отзвуки назревающих перемен, они звучали всё сильней и сильней, и вскоре с треском вынырнули на поверхность, образовав огромный душевный разрыв, возвещающий о рождении двух независимых частей когда-то единого целого, одной его частью были пастухи – свои, близкие, второй – землепашцы, отделившиеся, чужие, а вверху над ними нависала мрачная громадина торжествующего возмездия – убеждённость в правильности своего поступка, дающая полную уверенность, что непоправимый ущерб нужно восстанавливать только таким способом.
Наслаждаясь приятной прохладой, постепенно успокаиваясь и привыкая к новому состоянию разделённости, Мгуртал обратил внимание на слабое прерывистое внутреннее движение неизвестной ему природы и обнаружил прорастание совсем незнакомого, едва уловимого чувства, а когда вышел из воды – бодрый, спокойный, уверенный в себе, из необъятной утробы удовлетворённого возмездия в его существо начала изливаться некая пульсирующая сила, наполняющая и охватывающая сознание, которое, по мере наполнения, будто раздавалось вширь и росло ввысь, создавая удивительное ощущение проясняющегося после непогоды неба.
Он одел набедренную повязку, поднялся на холм, окинул взглядом стадо – козы спокойно лежали на прежнем месте и не собирались подниматься, вернулся к иве, опёрся на неё спиной, закрыл глаза и прислушался к отголоскам протекающих процессов. У него не было ни малейшего представления об их происхождении и возможных последствиях, но появившаяся уверенность подсказывала, что ими руководила сила, вне всякого сомнения, могущественная. Мысль о том, что к нему, как и к праотцу Науршуну, пожаловали вестники самого Бога, взволновала, текущая по венам жидкость ускорила бег, мышцы охватила мелкая дрожь, в ушах протяжно запищало, а когда волнение прошло, до него донёсся едва слышимый голос: «Мгуртал! Очнись! Приди в себя и услышь меня! К тебе взывает твоё Я. Открой глаза и узри своё сокровенное Я.» От неожиданности гигант опешил. Он мог допустить всё, что угодно, но, если неизвестность оставляла простор для догадок, голос создавал путаницу. «Какой ещё такой я? Где этот я?» – удивился Мгуртал и стал оглядываться по сторонам, ища хозяина призывов, никого не обнаружил, потряс головой, чтобы избавиться от наваждения, но притихший на время поиска голос не только не пропал – он окреп и зазвучал сильнее: «Не ищи меня снаружи. Посмотри внутри! Мы с тобой едины, ибо Я обретаюсь в тебе. Я – твоя сокровеннейшая сущность. Я – это ты, твой разум, твои мысли, твоё сознание. Прислушайся к себе, и найдёшь меня. До сего дня ты не мог меня услышать, а теперь можешь. Отныне мы пойдём по жизни вместе. Отныне и на все времена Я буду твоим спутником.» Он слушал всё чётче звучащие слова и чувствовал, что вместе со словами в него словно что-то вливается, растекаясь в до этого пустующих пределах, а сознание с трудом, но приходит к пониманию воссоединения со своим родным братом, в далёком прошлом ушедшем в неизведанные края, долго отсутствовавшем, а сейчас вернувшемся в родной дом. Мгуртал всецело предался пронзившему его чувству, находя в нём особое удовольствие, особое наслаждение, возникающее при возвращении давно потерянной ценности, без вести пропавшей, забытой в череде меняющихся событий, покрывшейся толстым налётом вековой пыли, и случайно найденной в ворохе ненужных вещей. Ему захотелось продлить необыкновенное ощущение, прочувствовать его ещё раз, обязательно в одиночестве, один на один, с собой, и с ним, своим Я, обретённой частицей самого себя.
Мгуртал решительно оттолкнулся от дерева, поднял дремлющее стадо и повёл его подальше от деревни – туда, где никто и ничто не сможет ему помешать насладиться откровенным разговором со своей внутренней сущностью.
А в Мдарахаре носильщики принесли с малого поля на хоздвор последние вязанки снопов и намеревались идти на большое, но их задержал Зариваль, попросивший помочь установить массивные деревянные опоры для нового навеса. В это же время ответственный за сбор урожая старый хромой смотритель посевов пошёл к Амдилазу, посмотреть, как он в одиночку справляется с заданием. К его удивлению, поле пустовало. Старик огляделся, прошёлся вдоль ближней к деревне стороны, несколько раз крикнул: «Амдилаз! Где ты?», – ответа не последовало. Тогда он пошёл на противоположную сторону поля и прокричал там что есть мочи: «Амдилаз! Амдилаз!» – но никто не отозвался. Это было совсем не похоже на аккуратного, ответственного юношу. Старик остановился, растерянно посмотрел по сторонам, и тут его взгляд упал на валяющийся недалеко от ветвистой ивы частично скрытый невысокой травой продолговатый предмет, он попытался рассмотреть его, однако подслеповатые глаза различали лишь расплывчатые очертания. Заинтригованный смотритель направился к находке, по привычке смотря себе под ноги, время от времени посматривая вперёд и пытаясь угадать, что там может лежать. Примерно с половины пути в полузакрытом травой предмете проявились явные признаки человеческое тела, ставшие причиной первых смутных подозрений, а когда до него осталось меньше десяти шагов, смотритель в очередной раз понял голову отчётливо увидел мёртвого Амдилаза, по инерции сделал ещё несколько шагов и остолбенел от ужаса. По прошествии первого впечатления его охватило непреодолимое желание бежать, он быстро пошёл прочь, но сразу же засомневался в правильности совершаемого действия, остановился, развернулся, ступил два шага в сторону страшной находки и застыл, не зная, что делать, повернулся к деревне, оглянулся на Амдилаза, убедился, что подойти к нему ближе не сможет, опять посмотрел в сторону деревни и вспомнил про носильщиков, которые собирались идти вслед за ним и могли вот-вот появиться. Понадеявшись на своё предположение, он стал их дожидаться, однако, прошло, как ему показалось, очень много времени, а тропинка пустовала. Старик ещё раз оглянулся на неподвижное тело и быстро похромал в Мдарахар. Похоже, с возведением опор возникли сложности, и носильщики до сих пор оставались на хоздворе – на обратном пути они ему так и не встретились.
Добравшись до хоздвора, он громко закричал:
– Амдилаз лежит на поле мёртвый!
Четыре опоры, скреплённые двумя радами перекладин, уже стояли. Усталые работники сидели на куче сухих дров и беседовали. Они услышали крик смотрителя посевов, подскочили к нему, обступили со всех сторон и засыпали вопросами, а он смотрел на них широко открытыми глазами и повторял:
– Амдилаз лежит… там трава невысокая и очень мягкая… Амдилаз лежит в ней, такой маленький, совсем ещё ребёнок…
Зариваль услышал шум, подошёл к старику и спросил:
– Что-то случилось с Амдилазом? Где он?
– У большой нивы… где Мгуртал нынче пасёт козы… лежит… без движения, – запинаясь, ответил старик.
Зариваль отобрал четырёх человек, взял смотрителя посевов и поспешил с ними на поле. Когда до нивы оставалось меньше сотни шагов, старик указал на место, где он нашёл тело. Зариваль не удержался, побежал к нему, упал возле него на колени, прижал голову к его груди, прислушался к ударам сердца, но ничего не услышал. В отчаянии он схватил его за плечи, приподнял и потряс. Голова юноши безжизненно повисла, а на выходящих из носа и ушей потемневших полосках крови появились свежие струйки. Зариваль остановился, аккуратно положил тело на землю, поднялся, поручил двум землепашцам прочесать местность, а сам стал осматриваться.
Землепашцы тщательно исследовали поле и пастбище на добрых две сотни шагов от тела, но вернулись ни с чем – не обнаружили никаких посторонних предметов, никаких свидетельств, прямо или косвенно указывающих на причину и виновников смерти, только многочисленные отпечатки козьих копыт на ближайшем холме.
– Нужно найти Мгуртала и расспросить, утром он здесь пас коз, мог что-то заметить, – предположил Зариваль и велел одному из односельчан найти его и привести к нему.
Остальные наломали веток в ближайших зарослях кустарника, сплели носилки, положили на них тело и понесли в деревню.
У входа в Мдарахар их ждала толпа взбудораженных сородичей. Впереди всех, не зная, верить злым слухам или не верить, стояли родители Амдилаза. Женщины встретили носилки настороженным молчанием, убедились в правдивости молвы и запричитали, мужчины понурили головы, и многократно увеличившаяся процессия потянулась в деревню.
Зариваль уведомил о несчастье членов совета и послал к месту трагедии самых опытных охотников, поручив им выяснить причины происшествия. После тщательного осмотра они пришли к заключению, что следы и предметы, имеющие прямое либо косвенное отношение к смерти, отсутствуют, возле тела не было ни диких зверей, ни человека. Отпечатков, оставленных ещё одной парой ног, не заметили – из-за твёрдой почвы и примятой односельчанами травы обнаружить их не представлялось возможным.
Совет расспросил смотрителя посевов, ничего не выяснил и решил дожидаться возвращения Мгуртала: «Козьи следы на холме говорят, что он был рядом, следовательно, мог что-то увидеть, по крайней мере, услышать.» Никто не допускал мысли, что тот причастен к убийству. Никто не мог и предположить, что человек способен поднять руку на человека и лишить его жизни.
Землепашец, посланный на поиски Мгуртала, вернулся ни с чем. Стадо стояло там почти четыре дня, изрядно истоптало землю и ощипало зелень, следы копыт уходили во всех направлениях и поворачивали назад. Сколько он по ним ни ходил, неизменно возвращался к загону, сколько ни кричал, ответа не слышал. Сумерки помешали ему тщательней проверить направление широкой низины, но путь к ней сложный, чреват опасностями, маловероятно, что хорошо знающий местность Мгуртал мог решиться идти в сторону многочисленных болот и трясин.
Собравшиеся у Нистаруна жрецы и старейшины свели воедино известные им события этого дня, в двух разных происшествиях заметили много общего и, обеспокоенные собственным выводом, поневоле связали их в одно. Дежурившие у дома Нистаруна односельчане услышали о подозрениях, встревожились сами и растревожили деревню. В загадочной смерти одного и необъяснимом отсутствии другого скрывались странность и таинственность. Произошедшие в одном и том же месте, в одно и то же время, они с очевидностью цеплялись друг за друга, как колючие ветви кустарника цепляются за одежду путника, упрямо продирающегося сквозь густые заросли. Это приводило к
