Он попал в худшее в истории земли время, когда вся планета стала ареной сражения между огромными чудовищами и едва различимыми среди дыма и пыли крылатыми существами – как тени, мелькают остервенело бросающиеся на них свирепые хищники, бьют массивными хвостами, лязгают зубастыми пастями, машут когтистыми лапами, промахиваются и приходят в неистовство, а юрким летающим человечекам их лютость нипочём, они смело носятся меж смертельно опасных гигантов, ловко уходят от их страшных ударов и поражают силой звука и огня. Ожившие драконы прыгают, скачут с места на место, свирепо рычат, злобно клацают зубами, пытаясь поймать быстрых, как ветер, лёгких, как бабочки белоснежных человечеков, увёртывающихся от их ударов и мечущих в них раскатистые громы и огненные молнии. Баталия сопровождается оглушительным грохотом камней, треском деревьев, топотом ног, хлопаньем крыльев, смешанных с победоносными криками, звериным рёвом, лаем, хрюканьем, визгом, завыванием, шипением. Старцу открылась панорама яростнейшего сражения всех времён, даже с безопасного расстояния в тысячелетия его вид пронзает ужасом, замедляет течение крови, отнимает волю, заставляет слабое тело предательски онеметь – прозорливая душа норовит спрятаться от несущего смерть. Но лицо Птирбана остаётся невозмутимым, удары сердца – ровными, взгляд – спокойным. Хранителя не интересует сражение, его зоркий взгляд ищет в нём что-то, не относящееся к противостоянию. Жрец отрешается от хаоса битвы, ловит любые посторонние движения, выхватывает из общего гула едва слышимый писк и находит маленького незаметного щуплого зверёныша – это суетливо ищущая укромное местечко самка дракона. Малышка бегает от кучи к куче, тычется мордой в каждое отверстие, суёт нос в россыпи валунов, заглядывает под вывороченные корни деревьев, но её старания напрасны, а поиски не приносят успеха. Однако она упрямо продолжает исследовать территорию, неутомимо перебирает отверстие за отверстием, ныряет в очередную щель, ненадолго там пропадает, затем появляется, высунув голову и оглядываясь по сторонам, после чего исчезает – вероятно, нашлась заветная пещерка. Цепкий взор следует за ней, видит её копошащейся под землёй, наблюдает, как она расчищает округлую площадку, раскидывая в стороны камни и сопутствующий мусор, выкапывает лунку, садится в неё, замирает и через мгновение сносит яйцо. Желая получше рассмотреть и запомнить процесс, предшествующий появлению драконьего потомства, хранитель возвращается в начало картины, и она вновь и вновь послушно прокручивает моменты ныряния в щель, копошения над гнездом и воспроизводства носителя зародыша, пока в один миг не гаснет и не исчезает из сознания. Это означает наступление познания. Теперь он осведомлён в том, за чем пришёл. Когда знание о вещи наполняет душу, тёмное пятно неведения вытесняется светом познания, заглушающим картину, переставшую быть нужной.
Птирбан возвратился в настоящее, потушил все факелы, кроме одного, вынул его из держателя и пошёл, освещая путь к выходу....
Первые месяцы после болезни Свидамиль Шорпитук и Тормидаль, помня наставление Птирбана, посматривали за поведением дочери. Заболевание не возвращалось, но после кончины старца у Свидамиль начались резкие перепады настроения, сопровождающиеся бурной радостью, быстро переходящей в депрессию, и наоборот. Знахари выслушали жалобы Шорпитука, осмотрели девочку, отнесли перепады к несущественным эмоциональным проявлениям и посоветовали не обращать на них внимание. «Чем меньше будете на них засматриваться, тем меньше они будут появляться, а обнаружат, что никто ими не интересуется, и вовсе исчезнут – тихо, незаметно, как высыхающая в луже вода», – сказали они. В остальном девочка росла здоровой, развиваясь не хуже, а в чём-то и лучше сверстников. Спустя полгода об указаниях Птирбана почти не вспоминали, а ещё через несколько месяцев в семье появился сын, и всё внимание родителей переключилось на карапуза.
С внезапными перепадами настроения Свидамиль худо-бедно справлялась, несравнимо больше неприятностей ей приносили сновидения, кишащие сонмами ужасных противных тварей, каждая из которых норовила чем-то досадить. Вероятно, призрачный мир им наскучил, а может, стал слишком тесен, потому, что твари активно прорывались в сознательную жизнь и хозяйничали в ней, подменяя действительность неожиданно и некстати возникающими эфемерными отголосками неосознанных страхов. Неизвестно откуда берущиеся чудища, оставаясь невидимыми для остальных, являлись ей в виде вставших во весь рост свирепых теней, всегда заставали врасплох, хватали за руки и норовили утащить в произвольно выбранное место. Появление незваных гостей вызывало у Свидамиль чувство ужаса, сопровождаемое кратковременным оцепенением, за это время в ней что-то происходило и она становилась сама не своя – отвечала невпопад, говорила всякий вздор, запиналась, терялась в настоящем, роняла и опрокидывала предметы, иногда доходило до смешного – она не попадала в дверной проем родного дома, натыкалась на косяки, разбивала нос, набивала на лбу шишки и синяки. Изредка случались вещи и похуже – преодолев барьер сновидений, за ней по пятам шло мерзкое склизкое грязное – даже не существо – нечто среднее между жабой и растением, только большое и отвратительно пахнущее, она убегала от него, дрожа от брезгливости и страха, но оно прыгало за ней, как привязанное. Неуклюже переваливаясь со стороны в сторону, временами пытаясь перегнать и преградить путь, жаборастение гнусавым голосом назойливо требовало совершить зловредный поступок. Свидамиль забегала в укромное местечко, падала на землю, стискивала зубы и крепилась, дожидаясь, когда мерзость уйдёт, но силы были неравные, схватки заканчивались одинаково – она уставала и уступала, а наглец торжествовал, совершая её руками многие пакости. И чудовищные твари, и жаборастения появлялись не часто, но всегда добивались своего. Постоянное чувство опасности, бесконечная борьба с собой, присутствие контролирующих её поступки призрачных недружелюбно настроенных существ, требовали непрерывного напряжения, угнетали, изматывали, доводили до изнеможения. Это не прошло бесследно, её живой характер изменился, длящиеся годами тревога и неопределённость привели к подозрительности и боязливости. Минул не один год прежде, чем она, набравшись опыта, научилась распознавать предвестников нападения и придумала, как с ними бороться – почувствовав неприязнь или необоснованную злобу ко всему живому, убегала далеко в поле, где её никто не видел, и каталась в траве до тех пор, пока твари, обозлённые упрямой неуступчивостью, не уходили.
А мдарахарская жизнь текла своим чередом. Её естественное течение ежегодно приносило из далёких краёв не один десяток маленьких науршей, прибавляя населения и увеличивая размеры деревни. Дети, родившиеся после смерти Птирбана, заметно отличались от предыдущих поколений и характером, и поведением. С годами эта разница становилась всё заметней, они всё чаще вытворяли невиданное и неслыханное – не слушались родителей. Пятилетняя шпана не подчинялась матери, реже – отцу, иногда даже вызывающе говорила: «туда – не пойду, это – не хочу; то – не буду.» В первые годы после Птирбана открытое непослушание было редким, из ряда вон выходящим случаем. Родители конфузились, матери хватались руками за голову, брали ребёнка за руку и бежали к Нистаруну, умоляя заставить чадо слушаться старших, а их научить, что с ним делать.
Выслушав мать, Нистарун садился на скамью у дуба, подзывал к себе малыша и спрашивал:
– Повтори! Что ты говорил маме?
Тот молча смотрел вниз, усердно ковыряя землю пальцами ног.
– Не скажешь ты, скажет мама. Что говорил твой сын? – не дождавшись ответа, обращался Нистарун к родительнице.
– Говорил: «Мне этого не нужно», – вздыхая, отвечала мать.
– А что нужно тебе? – продолжал он допытывать непослушного ребёнка.
Тот по-прежнему защищался молчанием. Нистарун рассказывал ему какой-нибудь поучительный случай из жизни предков и строго выговаривал:
– У нас нет ни «тебе», ни «мне», нет ни «твоего», ни «моего». Спроси папу и маму, нужно ли им тебя кормить? Они исполняют свой долг – дают, что нужно тебе, и ты отдавай, что нужно семье. Наурши так живут испокон веков. Родителям отдают послушание! Тебе понятно?
– Понятно, – неохотно выдавливал из себя тот.
Добившись согласия, Нистарун хвалил ребёнка за понимание и объяснял матери, как в таких случаях нужно себя вести.
Характер детей портился как-то подозрительно ровно и ко времени – до пяти лет они были дети как дети, а после пяти становились непослушными, находя удовольствие в совершении пакостей, иногда даже вредительстве. Родители боролись с шалостями, как могли: взывали к детскому благоразумию, применяли средства морального внушения, давали поступкам надлежащую оценку, а когда перечисленные средства желаемого воздействия не оказывали, прибегали к физическим методикам убеждения. Старики покачивали головами и сетовали на судьбу, заставившую их увидеть величайшее безобразие времени – непокорность и неблагодарность потомков. Загрустили не только старики, казалось, призадумался сам древний Мдарахар, печально смотрящий на подрастающее поколение и вспоминающий прежних детей – простых, любознательных, наивных – чистых, как утренняя роса.
* * *
Шли годы, их было не так много, чтобы могли свершиться существенные перемены, но и не так мало, чтобы полноправно ссылаться на незначительность представленных ими событий.
Свидамиль повзрослела, избавилась от детских страхов, окрепла физически и душевно, чему способствовали частично отступившие кошмары и разросшаяся семья. В дневную жизнь призраки уже не вторгались, страшные сны снились гораздо реже, но всё же, в них иногда появлялись рыскающие в поисках добычи голодные чудовища. Такие сны были похожи, как близнецы: невесть откуда взявшаяся сила забрасывала её в незнакомый лес, где она сначала бродила словно помрачённая, затем обнаруживала себя в тёмной трущобе, чувствовала исходящую от неё угрозу, убегала в наугад выбранном направлении, случайно натыкалась на звериное логово, полное праздных тварей, и удирала от них с удвоенной скоростью. Занятые собой косматые чудовища замечали пытающуюся улизнуть поживу, вскакивали, взвизгивали от радости и мчались вслед, шумно сопя и брызжа слюной. Она бежала, не разбирая пути, перепрыгивая через огромные стволы валежника, продираясь сквозь густые кустарники, отбиваясь от хлещущих по лицу и хватающих за руки веток, оказывалась на знакомой опушке, как птица, с разбега перелетала поле, проскакивала безлюдную деревню, родной двор, вбегала в свой дом и запиралась изнутри, но хищники были тут как тут, сквозь щели видели её в дальнем углу дома, с бешенством вгрызались в дерево, крошили и разбивали двери, рвались внутрь, но не могли войти – им препятствовала могущественная непроявленная сила. Неистовствующие от злости звери бросались на зияющую дыру разбитого дверного проёма, с глухим стуком отлетали назад, падали, вскакивали, непонимающе таращились на неприступное отверстие, опять разгонялись, отлетали, падали и сконфужено вскакивали. Повторив атаку не один десяток раз, они убеждались в прочности преграды, дико взвывали и начинали кружить вокруг дома, принюхиваясь к стенам, чтобы найти слабое место, продрать щель или прорыть подкоп, но их старания оказывались напрасными – заслоны стояли нерушимо. Хищники разочаровывались, подгибали хвосты, понуривали головы и плелись к родному логову. Вероятно, при виде добычи у них с голоду отнималась память, и они забывали что с недавних пор сообщение между мирами закрыли, а им запретили пересекать разделительную полосу без приглашения той стороны, оставив единственную отраду – право отражаться в зеркале воспоминаний блеклыми отблесками сновидческих происшествий. Позабывшие обо всём на свете преследователи наталкивались на барьер осознанной действительности и отбрасывались в родственный им мир призраков, а Свидамиль выходила из него целая и невредимая, просыпаясь и с огромным облегчением обнаруживая себя в постели.
Детство и юность ушли в прошлое. Наступила зрелость. В деревне расстояния маленькие, на виду каждый двор, каждый человек. Во время совместных игр дети и подростки узнают друг друга, а когда вырастают, подбирают пару либо исполняют волю родителей. Настал черед определяться и Свидамиль, а поскольку она относилась к этому без энтузиазма, Шорпитук сам присмотрел ей высокого юношу из пастухов, Арминдуга, поговорил с дочкой, женой, сходил к его родителям, получил от них согласие и начал готовиться к свадьбе. В конце лета они договорились, а в середине осени Свидамиль пришла в дом мужа.
Простота устройства древней общины обуславливалась тем, что она представляла собой объединение родственников, совокупность семей родственников, ведущих совместное хозяйство. В общине отсутствовали чужие и пришлые – крайне редкое явление для тех времён, – она состояла из близких и дальних родственников, связанных между собой теснейшими узами совместной жизни. По своей сути, община была семьёй семей, роли отца и матери в ней выполняли старейшины и жрецы.
Община Мдарахара ничем не отличалась от других общин своего времени. Старейшины традиционно следили за благоустройством односельчан, что же касается молодых семей, то их опекали с такой тщательностью, с какой не всякая заботливая родительница оберегает новорождённое дитя, помогая во всём, что нужно для налаживания быта, в том числе, и в строительстве дома. Зная об этом, Арминдуг после свадьбы подошёл к Заривалю и попросил место для семейного очага.
И праздник объединения, как тогда называли день создания семьи, и распределение новых участков, с последующим строительством домов, по дедовским, устоявшимся обычаям, в Мдарахаре совершали осенью. Просьба Арминдуга была законной. Ему выделили участок и поставили в очередь на строительство.
В повседневной жизни старейшины всегда исходили из наставлений учителей, подкреплённых личным опытом. Приступая к возведению домов, сначала рассчитывали необходимое количество материала, распределяли на работы людей, затем заготавливали лес, собирали камни, а в это время несколько наиболее опытных мдарахарцев размечали место для дома, разравнивали почву, после чего строили стены и настилали кровлю. Черед месяц в деревне появились три новых дома, полностью готовых к приёму хозяев. Один из них достался Арминдугу и Свидамиль.
Удивительно, как иногда быстро летят годы – кажется, недавно Арминдуг и Свидамиль радовались новоселью, а сейчас в их дворе с утра и до вечера резвятся два крепко сбитых мальчугана пяти и трёх лет от роду. Цветущий вид присматривающей за ними матери говорит о семейном благополучии. С замужеством страшные сновидения пропали, будто их не бывало. Теперь она тратит свои силы на малышей и мужа, а когда выпадает свободное время, они идут к бабушкам и дедушкам, радуют их и радуются сами.
Шорпитук погрузнел, Тормидаль в меру раздобрела, их прежняя сноровистость пропала, поступь и речь стали размеренней, движения уверенней. Тормидаль подарила мужу две замечательных дочки и три сына, сильных, рослых, как Шорпитук.
Птирбан возвратился в настоящее, потушил все факелы, кроме одного, вынул его из держателя и пошёл, освещая путь к выходу....
Часть 2. Первые испытания
Глава I
Первые месяцы после болезни Свидамиль Шорпитук и Тормидаль, помня наставление Птирбана, посматривали за поведением дочери. Заболевание не возвращалось, но после кончины старца у Свидамиль начались резкие перепады настроения, сопровождающиеся бурной радостью, быстро переходящей в депрессию, и наоборот. Знахари выслушали жалобы Шорпитука, осмотрели девочку, отнесли перепады к несущественным эмоциональным проявлениям и посоветовали не обращать на них внимание. «Чем меньше будете на них засматриваться, тем меньше они будут появляться, а обнаружат, что никто ими не интересуется, и вовсе исчезнут – тихо, незаметно, как высыхающая в луже вода», – сказали они. В остальном девочка росла здоровой, развиваясь не хуже, а в чём-то и лучше сверстников. Спустя полгода об указаниях Птирбана почти не вспоминали, а ещё через несколько месяцев в семье появился сын, и всё внимание родителей переключилось на карапуза.
С внезапными перепадами настроения Свидамиль худо-бедно справлялась, несравнимо больше неприятностей ей приносили сновидения, кишащие сонмами ужасных противных тварей, каждая из которых норовила чем-то досадить. Вероятно, призрачный мир им наскучил, а может, стал слишком тесен, потому, что твари активно прорывались в сознательную жизнь и хозяйничали в ней, подменяя действительность неожиданно и некстати возникающими эфемерными отголосками неосознанных страхов. Неизвестно откуда берущиеся чудища, оставаясь невидимыми для остальных, являлись ей в виде вставших во весь рост свирепых теней, всегда заставали врасплох, хватали за руки и норовили утащить в произвольно выбранное место. Появление незваных гостей вызывало у Свидамиль чувство ужаса, сопровождаемое кратковременным оцепенением, за это время в ней что-то происходило и она становилась сама не своя – отвечала невпопад, говорила всякий вздор, запиналась, терялась в настоящем, роняла и опрокидывала предметы, иногда доходило до смешного – она не попадала в дверной проем родного дома, натыкалась на косяки, разбивала нос, набивала на лбу шишки и синяки. Изредка случались вещи и похуже – преодолев барьер сновидений, за ней по пятам шло мерзкое склизкое грязное – даже не существо – нечто среднее между жабой и растением, только большое и отвратительно пахнущее, она убегала от него, дрожа от брезгливости и страха, но оно прыгало за ней, как привязанное. Неуклюже переваливаясь со стороны в сторону, временами пытаясь перегнать и преградить путь, жаборастение гнусавым голосом назойливо требовало совершить зловредный поступок. Свидамиль забегала в укромное местечко, падала на землю, стискивала зубы и крепилась, дожидаясь, когда мерзость уйдёт, но силы были неравные, схватки заканчивались одинаково – она уставала и уступала, а наглец торжествовал, совершая её руками многие пакости. И чудовищные твари, и жаборастения появлялись не часто, но всегда добивались своего. Постоянное чувство опасности, бесконечная борьба с собой, присутствие контролирующих её поступки призрачных недружелюбно настроенных существ, требовали непрерывного напряжения, угнетали, изматывали, доводили до изнеможения. Это не прошло бесследно, её живой характер изменился, длящиеся годами тревога и неопределённость привели к подозрительности и боязливости. Минул не один год прежде, чем она, набравшись опыта, научилась распознавать предвестников нападения и придумала, как с ними бороться – почувствовав неприязнь или необоснованную злобу ко всему живому, убегала далеко в поле, где её никто не видел, и каталась в траве до тех пор, пока твари, обозлённые упрямой неуступчивостью, не уходили.
А мдарахарская жизнь текла своим чередом. Её естественное течение ежегодно приносило из далёких краёв не один десяток маленьких науршей, прибавляя населения и увеличивая размеры деревни. Дети, родившиеся после смерти Птирбана, заметно отличались от предыдущих поколений и характером, и поведением. С годами эта разница становилась всё заметней, они всё чаще вытворяли невиданное и неслыханное – не слушались родителей. Пятилетняя шпана не подчинялась матери, реже – отцу, иногда даже вызывающе говорила: «туда – не пойду, это – не хочу; то – не буду.» В первые годы после Птирбана открытое непослушание было редким, из ряда вон выходящим случаем. Родители конфузились, матери хватались руками за голову, брали ребёнка за руку и бежали к Нистаруну, умоляя заставить чадо слушаться старших, а их научить, что с ним делать.
Выслушав мать, Нистарун садился на скамью у дуба, подзывал к себе малыша и спрашивал:
– Повтори! Что ты говорил маме?
Тот молча смотрел вниз, усердно ковыряя землю пальцами ног.
– Не скажешь ты, скажет мама. Что говорил твой сын? – не дождавшись ответа, обращался Нистарун к родительнице.
– Говорил: «Мне этого не нужно», – вздыхая, отвечала мать.
– А что нужно тебе? – продолжал он допытывать непослушного ребёнка.
Тот по-прежнему защищался молчанием. Нистарун рассказывал ему какой-нибудь поучительный случай из жизни предков и строго выговаривал:
– У нас нет ни «тебе», ни «мне», нет ни «твоего», ни «моего». Спроси папу и маму, нужно ли им тебя кормить? Они исполняют свой долг – дают, что нужно тебе, и ты отдавай, что нужно семье. Наурши так живут испокон веков. Родителям отдают послушание! Тебе понятно?
– Понятно, – неохотно выдавливал из себя тот.
Добившись согласия, Нистарун хвалил ребёнка за понимание и объяснял матери, как в таких случаях нужно себя вести.
Характер детей портился как-то подозрительно ровно и ко времени – до пяти лет они были дети как дети, а после пяти становились непослушными, находя удовольствие в совершении пакостей, иногда даже вредительстве. Родители боролись с шалостями, как могли: взывали к детскому благоразумию, применяли средства морального внушения, давали поступкам надлежащую оценку, а когда перечисленные средства желаемого воздействия не оказывали, прибегали к физическим методикам убеждения. Старики покачивали головами и сетовали на судьбу, заставившую их увидеть величайшее безобразие времени – непокорность и неблагодарность потомков. Загрустили не только старики, казалось, призадумался сам древний Мдарахар, печально смотрящий на подрастающее поколение и вспоминающий прежних детей – простых, любознательных, наивных – чистых, как утренняя роса.
* * *
Шли годы, их было не так много, чтобы могли свершиться существенные перемены, но и не так мало, чтобы полноправно ссылаться на незначительность представленных ими событий.
Свидамиль повзрослела, избавилась от детских страхов, окрепла физически и душевно, чему способствовали частично отступившие кошмары и разросшаяся семья. В дневную жизнь призраки уже не вторгались, страшные сны снились гораздо реже, но всё же, в них иногда появлялись рыскающие в поисках добычи голодные чудовища. Такие сны были похожи, как близнецы: невесть откуда взявшаяся сила забрасывала её в незнакомый лес, где она сначала бродила словно помрачённая, затем обнаруживала себя в тёмной трущобе, чувствовала исходящую от неё угрозу, убегала в наугад выбранном направлении, случайно натыкалась на звериное логово, полное праздных тварей, и удирала от них с удвоенной скоростью. Занятые собой косматые чудовища замечали пытающуюся улизнуть поживу, вскакивали, взвизгивали от радости и мчались вслед, шумно сопя и брызжа слюной. Она бежала, не разбирая пути, перепрыгивая через огромные стволы валежника, продираясь сквозь густые кустарники, отбиваясь от хлещущих по лицу и хватающих за руки веток, оказывалась на знакомой опушке, как птица, с разбега перелетала поле, проскакивала безлюдную деревню, родной двор, вбегала в свой дом и запиралась изнутри, но хищники были тут как тут, сквозь щели видели её в дальнем углу дома, с бешенством вгрызались в дерево, крошили и разбивали двери, рвались внутрь, но не могли войти – им препятствовала могущественная непроявленная сила. Неистовствующие от злости звери бросались на зияющую дыру разбитого дверного проёма, с глухим стуком отлетали назад, падали, вскакивали, непонимающе таращились на неприступное отверстие, опять разгонялись, отлетали, падали и сконфужено вскакивали. Повторив атаку не один десяток раз, они убеждались в прочности преграды, дико взвывали и начинали кружить вокруг дома, принюхиваясь к стенам, чтобы найти слабое место, продрать щель или прорыть подкоп, но их старания оказывались напрасными – заслоны стояли нерушимо. Хищники разочаровывались, подгибали хвосты, понуривали головы и плелись к родному логову. Вероятно, при виде добычи у них с голоду отнималась память, и они забывали что с недавних пор сообщение между мирами закрыли, а им запретили пересекать разделительную полосу без приглашения той стороны, оставив единственную отраду – право отражаться в зеркале воспоминаний блеклыми отблесками сновидческих происшествий. Позабывшие обо всём на свете преследователи наталкивались на барьер осознанной действительности и отбрасывались в родственный им мир призраков, а Свидамиль выходила из него целая и невредимая, просыпаясь и с огромным облегчением обнаруживая себя в постели.
Детство и юность ушли в прошлое. Наступила зрелость. В деревне расстояния маленькие, на виду каждый двор, каждый человек. Во время совместных игр дети и подростки узнают друг друга, а когда вырастают, подбирают пару либо исполняют волю родителей. Настал черед определяться и Свидамиль, а поскольку она относилась к этому без энтузиазма, Шорпитук сам присмотрел ей высокого юношу из пастухов, Арминдуга, поговорил с дочкой, женой, сходил к его родителям, получил от них согласие и начал готовиться к свадьбе. В конце лета они договорились, а в середине осени Свидамиль пришла в дом мужа.
Простота устройства древней общины обуславливалась тем, что она представляла собой объединение родственников, совокупность семей родственников, ведущих совместное хозяйство. В общине отсутствовали чужие и пришлые – крайне редкое явление для тех времён, – она состояла из близких и дальних родственников, связанных между собой теснейшими узами совместной жизни. По своей сути, община была семьёй семей, роли отца и матери в ней выполняли старейшины и жрецы.
Община Мдарахара ничем не отличалась от других общин своего времени. Старейшины традиционно следили за благоустройством односельчан, что же касается молодых семей, то их опекали с такой тщательностью, с какой не всякая заботливая родительница оберегает новорождённое дитя, помогая во всём, что нужно для налаживания быта, в том числе, и в строительстве дома. Зная об этом, Арминдуг после свадьбы подошёл к Заривалю и попросил место для семейного очага.
И праздник объединения, как тогда называли день создания семьи, и распределение новых участков, с последующим строительством домов, по дедовским, устоявшимся обычаям, в Мдарахаре совершали осенью. Просьба Арминдуга была законной. Ему выделили участок и поставили в очередь на строительство.
В повседневной жизни старейшины всегда исходили из наставлений учителей, подкреплённых личным опытом. Приступая к возведению домов, сначала рассчитывали необходимое количество материала, распределяли на работы людей, затем заготавливали лес, собирали камни, а в это время несколько наиболее опытных мдарахарцев размечали место для дома, разравнивали почву, после чего строили стены и настилали кровлю. Черед месяц в деревне появились три новых дома, полностью готовых к приёму хозяев. Один из них достался Арминдугу и Свидамиль.
Удивительно, как иногда быстро летят годы – кажется, недавно Арминдуг и Свидамиль радовались новоселью, а сейчас в их дворе с утра и до вечера резвятся два крепко сбитых мальчугана пяти и трёх лет от роду. Цветущий вид присматривающей за ними матери говорит о семейном благополучии. С замужеством страшные сновидения пропали, будто их не бывало. Теперь она тратит свои силы на малышей и мужа, а когда выпадает свободное время, они идут к бабушкам и дедушкам, радуют их и радуются сами.
Шорпитук погрузнел, Тормидаль в меру раздобрела, их прежняя сноровистость пропала, поступь и речь стали размеренней, движения уверенней. Тормидаль подарила мужу две замечательных дочки и три сына, сильных, рослых, как Шорпитук.
