«Да уж, самыми достойными!»
— Его преподобие поведал некие секреты Его Святейшеству относительно планов короля Гуго. Услышав это, папа решил, что вы незамедлительно должны быть поставлены в известность.
«Понятно. Хороший повод, не спорю».
— Как? — вслух изумился Альберих. — Верный племянник решил предать своего дядю-благодетеля?
Константин развел руки в стороны, дескать, таковы уж нравы в этой гнилой бургундской семье.
— Королю не привыкать. Совсем недавно он был предан своим родным братом Бозоном, а еще ранее он сам отступался от своей тосканской родни, лишь бы жениться на нашей матушке, стать августом и завладеть Тосканой.
— Как хорошо, что не всякая семья такая. Предать родную кровь, что может быть позорнее? — Альберих произнес это, едва подавив в себе желание поднять глаза на брата, дабы увидеть его реакцию. Однако принцепс удержал себя, безучастно смотря в сторону. Он побоялся выдать свои чувства.
Никто из присутствующих не ответил на слова принцепса. А тот на короткое время вернулся к размышлениям, донимавшим его еще с постели. Как так могло получиться, рассуждал он этим утром, чтобы его семья, целиком и полностью обязанная ему, вдруг могла восстать против него? Чего еще не хватало этим молодым людям, которые в короткой жизни своей имели пищу, кров и уважение близких только благодаря ему? Сколь порочна человеческая душа, сколь слабы совесть, понятие о чести, признательность по сравнению с завистью и жадностью! Перед этими людьми он открывал все двери мира, он исполнял любые их прихоти, но они предали его только потому, что кто-то пообещал им все и сразу. А заодно и посулил стать выше того, кто добывал им все жизненные блага. Не иначе как последний фактор и стал решающим.
— Новость, которую вы мне сообщили, брат, безусловно, заслуживает моего внимания, — сказал Альберих, — однако я не вижу оснований сломя голову срываться в Леонину.
— Но папа желал видеть вас как можно скорее!
— У папы начинаются вечерние службы. Кроме того, новость касается короля Гуго, а сам король, как вы сказали, до утра будет вне Рима. Что за спешка, брат?
Константин еще раз поклонился. Аргументов против у него не нашлось.
— Передайте Его Святейшеству, что я прибуду в Город Льва после вечерней мессы, — этими словами Альберих пресек все вероятные попытки с собой подискутировать.
— Прикажете сопроводить вас, принцепс?
— Не трудитесь, брат. Меня сопроводит отец Сергий. Я не хочу, чтобы вы отвлекались от дел Рима.
Константин покинул кабинет, и принцепс подсел к Сергию. Дрожь священника все не прекращалась и, помимо Альбериха, была также подмечена Константином, но тот объяснил это понятным волнением брата накануне предстоящих событий. Альберих же намеренно оставил Сергия при себе. Кто знает, как поведет себя трусливый и однажды уже предавший пастор в ближайшие часы? Не начнет ли искать прощения и у тех, и у этих?
— Повторяю, я не требую от вас ничего лишнего, святой отец. Вы должны только точно выполнить, что приказал вам Константин и папа Стефан. Не более. Надеюсь, что вы от меня ничего не утаили.
— Нет-нет, принцепс! По знаку нашего брата я должен был пойти в покои Его Святейшества якобы за документами, а там отворить дверь подземного хода из замка Ангела.
— Подземный ход… Его построила наша мать, чтобы он служил путем спасения для пап в минуты опасностей. Однако пока он служит лишь в угоду их страстям. Может, тогда стоит засыпать его?
За оставшееся до вечера время ничего примечательного не произошло. Альберих и Сергий покинули дом принцепса в тот час, когда жара в Риме наконец начала ослабевать. Въезжая в папский город через ворота, примыкающие к Замку Ангела, Альберих внимательно вгляделся в пузатую башню замка, будто пытаясь выведать у ее серых камней, на чьей стороне они собираются быть этим вечером. Охрана замка приветствовала принцепса ревом бюзин с парапета крепостных стен и зажжением сигнальных огней на всех вспомогательных башенках.
«Вот дьявол! Сколь четко ни разрабатывай план, что-нибудь да все равно упустишь! Надо было условиться с Кресченцием, чтобы тот оставил на стенах замка какой-нибудь знак, что все идет так, как задумывалось. Пойди теперь пойми, попал он уже в замок или еще не успел. А если не успел? А если он все-таки заодно с ними?»
Накручивая себя подобными мыслями, Альберих прибыл во дворец папы крайне раздраженным. У дверей уже маятником вышагивал Константин, также пребывавший в далеком от покоя состоянии.
— Его Святейшество ждет вас.
Вместе с Альберихом были еще десять китонитов с короткими мечами, его личная охрана. Однако всем им пришлось остаться у дверей папского триклиния. Далее Альбериха сопровождали только сводные братья, Сергий и Константин.
Папа Стефан поджидал светских правителей Рима, сидя за обеденным столом. На столе тесно была расставлена обычная трапезная пища, на стенах вечно сумрачного триклиния чадили порядка двух десятков факелов. Альберих обратил внимание, что ставни окон были плотно закрыты, секретность предстоящих переговоров превосходила потребность в свежем воздухе и созерцании красот вечернего Рима.
За столом сидели Его Святейшество, епископ Манассия и римский сенатор Бенедикт. Никого более, слуги закрыли за тремя братьями двери, едва те пересекли порог, а Константин вдобавок запер их изнутри, задвинув массивный засов.
— Похоже, разговор предстоит и в самом деле из ряда вон, — заметил Альберих, внешне храбрясь, а внутренне сжимаясь в змеиный клубок, готовясь атаковать при первом же подозрении на опасность.
Оба прелата поднялись навстречу гостям.
— Велик святой Рим и благословенен свыше, имея Господней милостью столь славных правителей своих!
— Велика и вечна Церковь Господа нашего, рожденная в городе сем и имеющая столь достославного пастора, который есть Князь князей и викарий самого Сына Создателя и Промыслителя вселенной!
За этими пафосными приветствиями последовали умильные целования лбов, а также распятия, любезно протянутого понтификом, после чего все шестеро присутствующих разместились за столом. Альберих еще на пути к Ватикану дал себе зарок этим вечером на всякий случай не притрагиваться к съестному. Приглашение к трапезе из уст папы вскоре последовало, но этому приглашению и помимо Альбериха мало кто внял. Разве что епископ Манассия, чей аппетит, судя по всему, имел власть над всеми прочими слабостями прелата и не пасовал ни перед какими обстоятельствами.
Беседа также никак не клеилась. Альбериху торопиться было ни к чему, каждая потраченная даром минута увеличивала шансы Кресченция успеть. Прочие же гости все никак не могли побороть в себе робость и лишь переглядывались между собой все более нервными взглядами.
— Сын мой возлюбленный, великий принцепс всех римлян, мы получили сегодня сведения, поразившие нас неописуемо, — начал Стефан.
«Ну наконец-то! А я уже думал, что вы сегодня так и не решитесь. Ах, папа Стефан, папа Стефан, кем бы ты был, если бы не я? Твердишь, что папу избирает Господь руками его правителей, церкви и народа? Вот за какие такие добродетели можно было выбрать тебя, если бы я для этого не постарался? Жалкий, завистливый, трусливый, малограмотный человечек, умеющий только сладко готовить еду. Твоим уделом была бы служба на кухне нотария, если бы не я. Твоей вершиной стала бы казула священника в базилике Сильвестра и Мартина, если бы не я. А скорее всего даже не казула, а далматика диакона, не более. Какие добродетели мог подметить у тебя Господь, что из твоих достоинств известны Риму, что он мог сделать тебя Князем князей?
— Нам стало известно, что сенатриса Рима, великая Мароция, которую мы все считали злодейски умерщвленной и за чью душу безутешно молились все эти годы, на самом деле жива и пребывает в заточении на острове посреди моря, — последние слова понтифик произнес почти скороговоркой, пытаясь поскорее миновать свой Рубикон.
— И что из того? — обескураживающее ответил Альберих. — Да, она жива. И кое-кто из присутствующих знал это давно. Что из того?
— В смерти вашей матери были клеветнически, как мы сейчас понимаем, обвинены невинные люди.
— Эти люди угрожали тогдашнему понтифику смертью и обложили Рим непомерной данью.
— Но убийства они не совершали. В чем заключалась причина… подлога, совершенного вами?
— Здесь есть недовольные своим сегодняшним положением? Может быть, таким недовольным являетесь вы, Ваше Святейшество?
— Вы приписываете себе деяние, совершенное не в силу вашей власти, а в силу милости Господней!
— Тогда именно милостью Господней стоит считать избавление Рима от развратницы, сделавшей Святой престол местом своих совокуплений с верховными иерархами.
— Это моя мать, мессер! — угрожающе вскричал Константин.
— То, что ваша мать жива, мессер, вы знали прежде прочих. До сего дня ее муки в заточении вас не трогали!
— Мессер принцепс, сын мой возлюбленный, какую угрозу для Рима нес итальянский король после того, как ваша матушка отвергла его требование о дани? Ведь это сделала она, а не вы.
— Эту угрозу вы видели трижды за последние десять лет. Осада, голод и смерть горожан для вас плохие доказательства?
— Не надо путать причину со следствием, сын мой. Этих осад не было бы, если бы вы не…
— Смелее, падре!
—Если бы вы не захватили в городе власть.
— И не вознес бы вас к вершинам этой власти следом за собой.
— Мы ценим эти дары, хотя, повторюсь, видим в них прежде милость Божью, сотворенную посредством ваших рук.
— Осмелюсь заметить, братец, что и вы заняли в Риме высокое положение только стараниями и авторитетом матери, которую вы своеобразно отблагодарили за труды, — ядовито заметил Константин.
Взгляд Альбериха стал страшным, но он не ответил на этот выпад.
— Давайте оставим ваши семейные споры вне сегодняшней темы. Что есть человек? Греховная, слабая, суетная плоть, стремящаяся к удовольствиям и праздному времяпрепровождению. И вечная душа, которой суждено отвечать за поступки, влекомые плотскими побуждениями. Страшен будет Суд Господень над такой душой, и только Святая церковь знает дорогу для спасения ее и только Церковь станет свидетелем раскаяния грешника в день, когда он явится перед лицом Создателя. Какие свидетельства Святая церковь предъявит в вашем случае, Альберих? Что сделали для церкви вы, чтобы она выступила вашим защитником и проводником вашим?
— Тщу себя надеждой, что Господь и Церковь Его учтут, что при моем правлении Святой престол перестали занимать люди, чьи интересы и действия были направлены на что угодно, но только не на защиту и распространение веры. Впрочем, в данном направлении мне еще не все удалось сделать.
Папа немного смутился, приняв намек Альбериха на свой счет.
— Вы упомянули о защите и распространении веры. Как все это согласуется с тем, что в годы вашего правления Святой престол утратил все земли, принадлежащие ему согласно Константинову дару?
— Каким образом земли, рабы, имущество относятся к вере? Ведь именно о защите и распространении веры шла речь?
Папа вновь смутился. На сей раз ему потребовалось вмешательство Константина.
— Его Святейшество саном своим стеснен в изложении практических истин. Я буду говорить проще и не от имени Святого престола, а от имени самого великого Рима.
— Даже так? Давно имеете на это право?
— С тех пор, как являюсь его magister militum, мой брат. Я не отделяю интересы Рима от интересов кафолической церкви. Богат и силен Рим — сильна и авторитетна его церковь. Слаб Рим — и церковью его и его епископом можно открыто пренебречь. Из-за вашей ссоры с королем, изгнания его из Рима и заточения нашей матери наш город потерял земли Равенны и Пентаполиса, тогда как мог фактически присоединить к себе Сполето.
Альберих фыркнул.
— Все мы надеялись, что ваше примирение с королем вернет Риму эти земли. В этом случае вас, братец, действительно не в чем было бы упрекнуть. Скажите, вошло ли в ваши договоренности с королем о мире и браке с его дочерью условие возвращения этих земель?.. Что ж, раз вы молчите, мы спросим у его высокопреподобия.
— Таких условий не предусматривалось, — ответил епископ Манассия, продолжавший методично уничтожать все съестное на трапезном столе.
— Тогда как расценивать все ваши деяния, сын мой? — папа собрался с силами ринуться в новую атаку.
— Вы забыли добавить «возлюбленный», — хмуро заметил Альберих.
— Ваше ерничанье, принцепс, в данном случае неуместно. В своих действиях вы во главу угла ставили исключительно личные интересы. В свое время вы толкнули Рим к бунту только потому, что боялись лишиться власти в городе, и потому, что вам нетерпеливо хотелось сполетского герцогства. Вы без сопротивления отдали римские древние земли, обрекая столицу мира на голод. Вы заставили его сынов умирать на крепостных стенах во время осад короля Гуго, который всего лишь хотел восстановить справедливость. Вы обманули Рим, заточив его правительницу, вашу собственную мать, в стенах островной тюрьмы, и клеветнически обвинили в ее смерти короля. Давайте назовем вещи своими именами: вы узурпировали власть в Риме, а Святой престол сделали своим слабым безвольным подголоском. Кто сейчас в Европе внимает речам епископа Рима, для кого слово его до сих пор является истинным словом Божьим?
— Надо иметь авторитет, чтобы требовать внимания к собственным словам!
— О каком авторитете может идти речь, если всему миру известно, каким образом и по каким критериям нынче выбирается преемник святого Петра?
— Вообще-то вы сейчас даете оценку самому себе.
— Оценки нам воздает Господь один, — папа явно поймал кураж, и от его былой нерешительности не осталось и следа, — я грешен, и грешен еще и потому, что в свое время согласился на ваши посулы. Да, я признаю, во всеуслышание признаю, что недостоин носить папскую тиару. Так же как вы недостойны более править Римом. И искуплением малой доли грехов своих я вижу отстранение вас от занимаемого сана.
— Наконец-то все сказано.
— Да. Властью, данной мне Богом, Его Церковью и святым Римом, я объявляю конец вашей власти.
Альберих неторопливо оглядел присутствующих. Его брат Сергий старательно прятал от всех глаза, опустив голову вниз, и шептал молитвы. Его второй брат Константин впервые в жизни ответил ему взглядом, полным яростной ненависти. Папа Стефан, тяжело дыша, откинулся на свои подушки. Обвинение прозвучало, его роль исполнена, в последующих актах драмы будут солировать другие участники. К примеру, сенатор Бенедикт, который положил на стол свой меч и воинственно поглядывал то на него, то на принцепса. Довершал картину его преподобие епископ Манассия, который наконец смог одолеть утку и теперь смачно облизывал короткие, лоснящиеся жиром пальцы.
— Кому же вы намерены передать власть?
— Тому, у кого вы ее незаконно отобрали, — ответил Константин. Папа в подтверждение кивнул.
— Можно подумать, что когда-то и кем-то власть отбиралась законно. Закон лишь свод документов, защищающий власть в ее текущем моменте. Новую власть, заступающую на трон, менее всего заботят нелепые бумажки, которые наплодил ее предшественник.
— На ваши выспренние слова, Альберих, есть вполне простой ответ. Давайте завтра на улицах Рима объявим, что ваша мать жива и свергнута вами насильно. Вы очень быстро и достоверно узнаете, что стоите в этом городе, сын Мароции.
— Его преподобие поведал некие секреты Его Святейшеству относительно планов короля Гуго. Услышав это, папа решил, что вы незамедлительно должны быть поставлены в известность.
«Понятно. Хороший повод, не спорю».
— Как? — вслух изумился Альберих. — Верный племянник решил предать своего дядю-благодетеля?
Константин развел руки в стороны, дескать, таковы уж нравы в этой гнилой бургундской семье.
— Королю не привыкать. Совсем недавно он был предан своим родным братом Бозоном, а еще ранее он сам отступался от своей тосканской родни, лишь бы жениться на нашей матушке, стать августом и завладеть Тосканой.
— Как хорошо, что не всякая семья такая. Предать родную кровь, что может быть позорнее? — Альберих произнес это, едва подавив в себе желание поднять глаза на брата, дабы увидеть его реакцию. Однако принцепс удержал себя, безучастно смотря в сторону. Он побоялся выдать свои чувства.
Никто из присутствующих не ответил на слова принцепса. А тот на короткое время вернулся к размышлениям, донимавшим его еще с постели. Как так могло получиться, рассуждал он этим утром, чтобы его семья, целиком и полностью обязанная ему, вдруг могла восстать против него? Чего еще не хватало этим молодым людям, которые в короткой жизни своей имели пищу, кров и уважение близких только благодаря ему? Сколь порочна человеческая душа, сколь слабы совесть, понятие о чести, признательность по сравнению с завистью и жадностью! Перед этими людьми он открывал все двери мира, он исполнял любые их прихоти, но они предали его только потому, что кто-то пообещал им все и сразу. А заодно и посулил стать выше того, кто добывал им все жизненные блага. Не иначе как последний фактор и стал решающим.
— Новость, которую вы мне сообщили, брат, безусловно, заслуживает моего внимания, — сказал Альберих, — однако я не вижу оснований сломя голову срываться в Леонину.
— Но папа желал видеть вас как можно скорее!
— У папы начинаются вечерние службы. Кроме того, новость касается короля Гуго, а сам король, как вы сказали, до утра будет вне Рима. Что за спешка, брат?
Константин еще раз поклонился. Аргументов против у него не нашлось.
— Передайте Его Святейшеству, что я прибуду в Город Льва после вечерней мессы, — этими словами Альберих пресек все вероятные попытки с собой подискутировать.
— Прикажете сопроводить вас, принцепс?
— Не трудитесь, брат. Меня сопроводит отец Сергий. Я не хочу, чтобы вы отвлекались от дел Рима.
Константин покинул кабинет, и принцепс подсел к Сергию. Дрожь священника все не прекращалась и, помимо Альбериха, была также подмечена Константином, но тот объяснил это понятным волнением брата накануне предстоящих событий. Альберих же намеренно оставил Сергия при себе. Кто знает, как поведет себя трусливый и однажды уже предавший пастор в ближайшие часы? Не начнет ли искать прощения и у тех, и у этих?
— Повторяю, я не требую от вас ничего лишнего, святой отец. Вы должны только точно выполнить, что приказал вам Константин и папа Стефан. Не более. Надеюсь, что вы от меня ничего не утаили.
— Нет-нет, принцепс! По знаку нашего брата я должен был пойти в покои Его Святейшества якобы за документами, а там отворить дверь подземного хода из замка Ангела.
— Подземный ход… Его построила наша мать, чтобы он служил путем спасения для пап в минуты опасностей. Однако пока он служит лишь в угоду их страстям. Может, тогда стоит засыпать его?
За оставшееся до вечера время ничего примечательного не произошло. Альберих и Сергий покинули дом принцепса в тот час, когда жара в Риме наконец начала ослабевать. Въезжая в папский город через ворота, примыкающие к Замку Ангела, Альберих внимательно вгляделся в пузатую башню замка, будто пытаясь выведать у ее серых камней, на чьей стороне они собираются быть этим вечером. Охрана замка приветствовала принцепса ревом бюзин с парапета крепостных стен и зажжением сигнальных огней на всех вспомогательных башенках.
«Вот дьявол! Сколь четко ни разрабатывай план, что-нибудь да все равно упустишь! Надо было условиться с Кресченцием, чтобы тот оставил на стенах замка какой-нибудь знак, что все идет так, как задумывалось. Пойди теперь пойми, попал он уже в замок или еще не успел. А если не успел? А если он все-таки заодно с ними?»
Накручивая себя подобными мыслями, Альберих прибыл во дворец папы крайне раздраженным. У дверей уже маятником вышагивал Константин, также пребывавший в далеком от покоя состоянии.
— Его Святейшество ждет вас.
Вместе с Альберихом были еще десять китонитов с короткими мечами, его личная охрана. Однако всем им пришлось остаться у дверей папского триклиния. Далее Альбериха сопровождали только сводные братья, Сергий и Константин.
Папа Стефан поджидал светских правителей Рима, сидя за обеденным столом. На столе тесно была расставлена обычная трапезная пища, на стенах вечно сумрачного триклиния чадили порядка двух десятков факелов. Альберих обратил внимание, что ставни окон были плотно закрыты, секретность предстоящих переговоров превосходила потребность в свежем воздухе и созерцании красот вечернего Рима.
За столом сидели Его Святейшество, епископ Манассия и римский сенатор Бенедикт. Никого более, слуги закрыли за тремя братьями двери, едва те пересекли порог, а Константин вдобавок запер их изнутри, задвинув массивный засов.
— Похоже, разговор предстоит и в самом деле из ряда вон, — заметил Альберих, внешне храбрясь, а внутренне сжимаясь в змеиный клубок, готовясь атаковать при первом же подозрении на опасность.
Оба прелата поднялись навстречу гостям.
— Велик святой Рим и благословенен свыше, имея Господней милостью столь славных правителей своих!
— Велика и вечна Церковь Господа нашего, рожденная в городе сем и имеющая столь достославного пастора, который есть Князь князей и викарий самого Сына Создателя и Промыслителя вселенной!
За этими пафосными приветствиями последовали умильные целования лбов, а также распятия, любезно протянутого понтификом, после чего все шестеро присутствующих разместились за столом. Альберих еще на пути к Ватикану дал себе зарок этим вечером на всякий случай не притрагиваться к съестному. Приглашение к трапезе из уст папы вскоре последовало, но этому приглашению и помимо Альбериха мало кто внял. Разве что епископ Манассия, чей аппетит, судя по всему, имел власть над всеми прочими слабостями прелата и не пасовал ни перед какими обстоятельствами.
Беседа также никак не клеилась. Альбериху торопиться было ни к чему, каждая потраченная даром минута увеличивала шансы Кресченция успеть. Прочие же гости все никак не могли побороть в себе робость и лишь переглядывались между собой все более нервными взглядами.
— Сын мой возлюбленный, великий принцепс всех римлян, мы получили сегодня сведения, поразившие нас неописуемо, — начал Стефан.
«Ну наконец-то! А я уже думал, что вы сегодня так и не решитесь. Ах, папа Стефан, папа Стефан, кем бы ты был, если бы не я? Твердишь, что папу избирает Господь руками его правителей, церкви и народа? Вот за какие такие добродетели можно было выбрать тебя, если бы я для этого не постарался? Жалкий, завистливый, трусливый, малограмотный человечек, умеющий только сладко готовить еду. Твоим уделом была бы служба на кухне нотария, если бы не я. Твоей вершиной стала бы казула священника в базилике Сильвестра и Мартина, если бы не я. А скорее всего даже не казула, а далматика диакона, не более. Какие добродетели мог подметить у тебя Господь, что из твоих достоинств известны Риму, что он мог сделать тебя Князем князей?
— Нам стало известно, что сенатриса Рима, великая Мароция, которую мы все считали злодейски умерщвленной и за чью душу безутешно молились все эти годы, на самом деле жива и пребывает в заточении на острове посреди моря, — последние слова понтифик произнес почти скороговоркой, пытаясь поскорее миновать свой Рубикон.
— И что из того? — обескураживающее ответил Альберих. — Да, она жива. И кое-кто из присутствующих знал это давно. Что из того?
— В смерти вашей матери были клеветнически, как мы сейчас понимаем, обвинены невинные люди.
— Эти люди угрожали тогдашнему понтифику смертью и обложили Рим непомерной данью.
— Но убийства они не совершали. В чем заключалась причина… подлога, совершенного вами?
— Здесь есть недовольные своим сегодняшним положением? Может быть, таким недовольным являетесь вы, Ваше Святейшество?
— Вы приписываете себе деяние, совершенное не в силу вашей власти, а в силу милости Господней!
— Тогда именно милостью Господней стоит считать избавление Рима от развратницы, сделавшей Святой престол местом своих совокуплений с верховными иерархами.
— Это моя мать, мессер! — угрожающе вскричал Константин.
— То, что ваша мать жива, мессер, вы знали прежде прочих. До сего дня ее муки в заточении вас не трогали!
— Мессер принцепс, сын мой возлюбленный, какую угрозу для Рима нес итальянский король после того, как ваша матушка отвергла его требование о дани? Ведь это сделала она, а не вы.
— Эту угрозу вы видели трижды за последние десять лет. Осада, голод и смерть горожан для вас плохие доказательства?
— Не надо путать причину со следствием, сын мой. Этих осад не было бы, если бы вы не…
— Смелее, падре!
—Если бы вы не захватили в городе власть.
— И не вознес бы вас к вершинам этой власти следом за собой.
— Мы ценим эти дары, хотя, повторюсь, видим в них прежде милость Божью, сотворенную посредством ваших рук.
— Осмелюсь заметить, братец, что и вы заняли в Риме высокое положение только стараниями и авторитетом матери, которую вы своеобразно отблагодарили за труды, — ядовито заметил Константин.
Взгляд Альбериха стал страшным, но он не ответил на этот выпад.
— Давайте оставим ваши семейные споры вне сегодняшней темы. Что есть человек? Греховная, слабая, суетная плоть, стремящаяся к удовольствиям и праздному времяпрепровождению. И вечная душа, которой суждено отвечать за поступки, влекомые плотскими побуждениями. Страшен будет Суд Господень над такой душой, и только Святая церковь знает дорогу для спасения ее и только Церковь станет свидетелем раскаяния грешника в день, когда он явится перед лицом Создателя. Какие свидетельства Святая церковь предъявит в вашем случае, Альберих? Что сделали для церкви вы, чтобы она выступила вашим защитником и проводником вашим?
— Тщу себя надеждой, что Господь и Церковь Его учтут, что при моем правлении Святой престол перестали занимать люди, чьи интересы и действия были направлены на что угодно, но только не на защиту и распространение веры. Впрочем, в данном направлении мне еще не все удалось сделать.
Папа немного смутился, приняв намек Альбериха на свой счет.
— Вы упомянули о защите и распространении веры. Как все это согласуется с тем, что в годы вашего правления Святой престол утратил все земли, принадлежащие ему согласно Константинову дару?
— Каким образом земли, рабы, имущество относятся к вере? Ведь именно о защите и распространении веры шла речь?
Папа вновь смутился. На сей раз ему потребовалось вмешательство Константина.
— Его Святейшество саном своим стеснен в изложении практических истин. Я буду говорить проще и не от имени Святого престола, а от имени самого великого Рима.
— Даже так? Давно имеете на это право?
— С тех пор, как являюсь его magister militum, мой брат. Я не отделяю интересы Рима от интересов кафолической церкви. Богат и силен Рим — сильна и авторитетна его церковь. Слаб Рим — и церковью его и его епископом можно открыто пренебречь. Из-за вашей ссоры с королем, изгнания его из Рима и заточения нашей матери наш город потерял земли Равенны и Пентаполиса, тогда как мог фактически присоединить к себе Сполето.
Альберих фыркнул.
— Все мы надеялись, что ваше примирение с королем вернет Риму эти земли. В этом случае вас, братец, действительно не в чем было бы упрекнуть. Скажите, вошло ли в ваши договоренности с королем о мире и браке с его дочерью условие возвращения этих земель?.. Что ж, раз вы молчите, мы спросим у его высокопреподобия.
— Таких условий не предусматривалось, — ответил епископ Манассия, продолжавший методично уничтожать все съестное на трапезном столе.
— Тогда как расценивать все ваши деяния, сын мой? — папа собрался с силами ринуться в новую атаку.
— Вы забыли добавить «возлюбленный», — хмуро заметил Альберих.
— Ваше ерничанье, принцепс, в данном случае неуместно. В своих действиях вы во главу угла ставили исключительно личные интересы. В свое время вы толкнули Рим к бунту только потому, что боялись лишиться власти в городе, и потому, что вам нетерпеливо хотелось сполетского герцогства. Вы без сопротивления отдали римские древние земли, обрекая столицу мира на голод. Вы заставили его сынов умирать на крепостных стенах во время осад короля Гуго, который всего лишь хотел восстановить справедливость. Вы обманули Рим, заточив его правительницу, вашу собственную мать, в стенах островной тюрьмы, и клеветнически обвинили в ее смерти короля. Давайте назовем вещи своими именами: вы узурпировали власть в Риме, а Святой престол сделали своим слабым безвольным подголоском. Кто сейчас в Европе внимает речам епископа Рима, для кого слово его до сих пор является истинным словом Божьим?
— Надо иметь авторитет, чтобы требовать внимания к собственным словам!
— О каком авторитете может идти речь, если всему миру известно, каким образом и по каким критериям нынче выбирается преемник святого Петра?
— Вообще-то вы сейчас даете оценку самому себе.
— Оценки нам воздает Господь один, — папа явно поймал кураж, и от его былой нерешительности не осталось и следа, — я грешен, и грешен еще и потому, что в свое время согласился на ваши посулы. Да, я признаю, во всеуслышание признаю, что недостоин носить папскую тиару. Так же как вы недостойны более править Римом. И искуплением малой доли грехов своих я вижу отстранение вас от занимаемого сана.
— Наконец-то все сказано.
— Да. Властью, данной мне Богом, Его Церковью и святым Римом, я объявляю конец вашей власти.
Альберих неторопливо оглядел присутствующих. Его брат Сергий старательно прятал от всех глаза, опустив голову вниз, и шептал молитвы. Его второй брат Константин впервые в жизни ответил ему взглядом, полным яростной ненависти. Папа Стефан, тяжело дыша, откинулся на свои подушки. Обвинение прозвучало, его роль исполнена, в последующих актах драмы будут солировать другие участники. К примеру, сенатор Бенедикт, который положил на стол свой меч и воинственно поглядывал то на него, то на принцепса. Довершал картину его преподобие епископ Манассия, который наконец смог одолеть утку и теперь смачно облизывал короткие, лоснящиеся жиром пальцы.
— Кому же вы намерены передать власть?
— Тому, у кого вы ее незаконно отобрали, — ответил Константин. Папа в подтверждение кивнул.
— Можно подумать, что когда-то и кем-то власть отбиралась законно. Закон лишь свод документов, защищающий власть в ее текущем моменте. Новую власть, заступающую на трон, менее всего заботят нелепые бумажки, которые наплодил ее предшественник.
— На ваши выспренние слова, Альберих, есть вполне простой ответ. Давайте завтра на улицах Рима объявим, что ваша мать жива и свергнута вами насильно. Вы очень быстро и достоверно узнаете, что стоите в этом городе, сын Мароции.
