Эти слова папы ударили Альбериха, пожалуй, сильнее всех прочих. Он вновь не нашелся что ответить. Сильный и гордый правитель, один из немногих, кем Рим в действительности может и по сей день гордиться, единственный, кого боялась поднимающаяся исполином германская империя, сегодня переживал жесточайший кризис своей власти и терпел сокрушительное поражение. Уже вне зависимости от того, чем закончится этот день.
— Вами, конечно, уже заготовлены все необходимые указы?
— Разумеется, мы не разойдемся ранее, чем вы подпишете их. Сын мой, — медовым голосом обратился к Сергию папа, — сделайте для всех нас великое благо, принесите тексты папской буллы и указов по Риму. Вы знаете, где их искать.
Сергий нетвердым шагом направился к дверям папской спальни, провожаемый взглядами всех присутствующих. Наступала кульминация. Даже челюсть Манассии остановила свой конвейер.
— А если я откажусь?
— Боюсь, тогда нам придется добиваться вашего согласия силой, — сказал Константин и вслед за сенатором Бенедиктом излек из ножен меч и положил его на стол. Сводные братья встретились взглядами, во взгляде Альбериха сквозила философская пытливость психолога, изучающего несовершенный мир, во взгляде Константина блеснули первые лучи долгожданного торжества.
— Вы поднимите на меня меч, брат мой? — Альберих нашел в себе силы придать голосу насмешливые нотки.
— Только в случае вашего упрямства, брат мой. Я также готов принять ваш вызов, если вы потребуете ордалию.
В папский кабинет вернулся Сергий и передал папе свитки указов с уже прикрепленными к ним печатями. Священник сел на свое место с совершенно окаменевшим лицом.
— В одном из этих указов, мессер, великий Рим, своей милостью и в благодарность за долгое ваше ему служение, оставляет за вами и потомками вашими дом на Виа Лата и имение в Тускулуме. Будьте же благоразумны, сын мой, и вы, быть может, даже сохраните за собой тогу сенатора. А Тускулум великий и богатый город, его населяет народ, жадно требующий для себя великого правителя и мечтающий о возвращении былой славы.
Заключительную фразу Стефана уже мало кто расслышал. Внимание всех присутствующих переключилось на шум, раздавшийся из папской спальни и нараставший с каждым мгновением. Сюда, к ним, шли люди, много людей, много вооруженных людей, ибо все явственней был слышен звон их кольчуг и лязг вынимаемых из ножен мечей.
— Время вашего правления закончилось, принцепс, — сказал Константин, поднимаясь из-за стола. За ним последовали все прочие, лишь Альберих остался недвижим и не спускал глаз с двери, ведущей в спальню. Шаги приближались. Что означали они для него, приближающееся спасение или отсчет последних мгновений его власти?
— Я слышал, тут кто-то вовсю делит Тускулум. А как быть с правами их сегодняшних владельцев? — папский кабинет огласил трубный рык первого вошедшего в триклиний. Вслед за ним в залу вошли еще два десятка человек, вставших по трое за спиной каждого папского гостя, в том числе и за спиной самого папы Стефана, с которого моментально слетел ореол сурового обвинителя.
— Что? Что все это значит? — пролепетал папа и, близоруко прищурясь, оглядел вошедших. — Бургундцы? — вопросил он, удивленно поворачиваясь к Манассии.
Его преподобие уронил кусок жаркого, готовый уже было исчезнуть в святой пасти, обратно на блюдо. Похоже, он был удивлен не меньше понтифика.
— Сир?
Смех Альбериха совсем ненадолго опередил смех, раздавшийся из глоток вошедших. Константин был один из немногих, кому не стало смешно. Он отпрянул было к стене, но уже в следующий миг был обездвижен стараниями нескольких стражников, повисших у него на руках. Бенедикта постигла та же участь, он только успел бросить на пол свой меч.
— У вас завидная реакция, мессер Бенедикт, — заметил предводитель вошедших, — ваш друг Марий, себе на беду, оказался не столь проворен.
— Что с ним, друг мой? — спросил Альберих, стараясь сохранять спокойствие, хотя мгновением раньше едва сдержал себя, чтобы не кинуться на шею своему спасителю.
— Точнее на ваш вопрос, принцепс, ответят уже только ангелы небесные, хотя думаю, что у чертей еще более верные сведения. Судьбу своего господина разделила еще пара слуг, все прочие молятся в подвалах Замка Ангела в надежде увидеть следующий рассвет.
— Аллилуйя! Слава тебе, Господи, слава и тебе, друг мой. Велика милость Создателя, подарившего мне такого друга, что ближе мне, чем лживые братья мои. Но откуда у вас бургундские шлемы и штандарты?
— Король Гуго предложил нам обменяться баннерами и штандартами, чтобы проще ввести в заблуждение наших врагов.
— Проклятие! Проклятие тебе, епископ! Твой король предал нас! — крикнул Константин в лицо Манассии. Тот и бровью не повел, на лице его отразилось лишь восхищение хитростью его дяди.
— У короля много грехов, но у него есть ум, что выгодно отличает его от вас, мессер, — ответил епископ. Дальнейшие взаимные оскорбления, готовые сотрясти стены и потолок триклиния, предотвратил Альберих, поднявшийся со своего места и подошедший к папе.
— Самое время вернуться к нашему разговору, Ваше Святейшество, — начал было он, но на сей раз в триклиний застучали со стороны приемной залы папского дворца.
— Ваша милость великий принцепс! Ваше Святейшество! Все ли у вас в порядке? — В разноголосье римских стражников Альберих узнал голос архонта своей личной стражи.
— С вами говорит принцепс Рима, — ответил Альберих, подойдя вплотную к двери, — вернитесь к своим обязанностям, мессер Никколо. Здесь не происходит ничего из того, что может мне навредить.
Шум за дверью стих, и Альберих вернулся к понтифику.
— Итак, Ваше Святейшество, вы готовы повторить свои обвинения в изменившихся для вас условиях?
Папа не отвечал. По вискам его тек пот, разум отказывался соображать. Внезапно Константин вырвался из объятий стражников и ринулся навстречу Альбериху.
— Ордалию! Я! Я готов повторить обвинения тебе и потому требую ордалию! Да свершится Суд Божий! — завопил он, замахиваясь мечом на брата, но его удар остановил, выбив искры, меч Кресченция.
— Однако у вас странные представления о Божьем поединке, мессер бывший магистр, — заметил сенатор.
— Ордалию!
А чего еще оставалось требовать Константину? Он не рассчитывал уже на прощение брата, его голову уже не могла спасти тиара или казула пресвитера, он в этой партии поставил на кон все и проиграл. И жизнь, и честь, и богатство. Терять ему уже было нечего.
— Мессер принцепс, если вы не возражаете, я готов стать вашим представителем и соучастником в Божьем поединке, тем более что этот поединок, можно сказать, уже начался, — сказал Кресченций. — Вас же, мессеры, — добавил он, обращаясь к остальным присутствующим, — прошу впоследствии свидетельствовать, что все происходило по закону.
— Вы хотите устроить поединок здесь, в покоях апостола Божьего? — изумился папа.
— Не вижу ни для апостола, ни для Церкви Его ничего обидного. Здесь не храм, не крипта, не реликварий, и кто-то из вас намерен был именно здесь снять все вопросы. Вас же, сенатор, благодарю сердечно и с благоговением принимаю вашу помощь, — Альберих говорил удивительно спокойно, хотя в двух шагах от него находился Константин, размахивающий своим мечом, и лишь Кресченций оставался помехой между ними.
— Мои гарантии! — закричал Константин.
— Не вижу большого смысла обсуждать их, мессер Иуда, ибо в Божьем поединке истина всегда берет верх. Но если вдруг, паче чаяния, вы выйдете ко всеобщему позору победителем, я клянусь и призываю всех в свидетели моей клятвы, что вы покинете этот город невредимым и свободным, а далее уже все будет в руках вашего хозяина, черного Люцифера.
К ногам Альбериха кинулся Сергий.
— Пощади, пощади его, брат, выпусти его отсюда без всяких поединков! Ведь он же брат тебе! Ведь ты же обещал его пощадить!
Раздался звон железа. Константин от неожиданного признания уронил свой меч.
— Так это ты предал меня? Меня? Меня?
Сергий закрыл лицо руками и зашелся в рыданиях.
— Будь ты проклят навеки! Ты предал меня, ты предал свою мать! Мне не нужно твое заступничество, мне не нужны лживые блага твои и выпрошенное тобой милосердие у тирана. Проклинаю тебя вместе со всеми! А ты, — Константин повернулся лицом к Кресченцию, — ты укажешь им всем дорогу в ад!
— Эта дорога станет тебе известна раньше, — ответил сенатор, и их мечи скрестились.
Молодость и ярость Константина возобладала в начале схватки. Град ударов заставил сенатора отступать по всему периметру триклиния. Противники кружили вокруг длинного трапезного стола, и все сидевшие за ним послушно поворачивались, следя за противоборством, словно флюгеры за быстро меняющимся ветром.
Кресченций выдержал первый натиск, лишь пару раз пропустив неопасные удары плашмя и лишившись наплечника. С течением поединка он постепенно начал все смелее совершать ответные выпады, а его противник, утомившись, брал все большие паузы перед новой атакой. В один из моментов Кресченций оказался напротив Альбериха. Они встретились взглядами.
— Делай, что решил, — негромко сказал принцепс.
С этим словами Кресченций перехватил инициативу. В своих атаках он не частил так, как Константин, уповавший на свою скорость и маневренность, но удары сенатора были подобны падающему Мьельниру . Константин отразил несколько угроз, но, смущенный пробудившейся мощью противника, начал отступать. Удар… еще удар… невероятный по силе удар! Меч вылетел из рук Константина, и уже следующим выпадом Кресченций вонзил меч в грудь противнику. Сталь пробила кольчугу, с противным треском сокрушила грудную клетку и со скрипом глубоко вошла в дерево стены. Вопль Константина пробрал всех до дрожи. Кресченций повернулся к поверженному спиной, так и оставив того приколотым к стене. К умирающему бросился Сергий, но тот плюнул ему в лицо кровавой пеной.
— Прочь! Прочь! Мне не нужен виатикум из твоих рук. Ваше… Ваше Святейшество, прошу вас… Прошу… Только от вас я приму причастие.
Папа Стефан склонился над телом Константина.
— Ради страданий Христа! — крикнул папа. — Смилуйтесь, вытащите из него меч!
Кресченций сделал знак слуге, и тот открепил Константина от стены. Никто более не мешал понтифику, напротив, все отошли от них, насколько позволяли просторы триклиния. Только Сергий, все так же терзаемый рыданиями, не последовал их примеру и униженно целовал ноги умирающего.
— Его плоть погибла, — произнес папа, поднимаясь на ноги. Сергий немедленно заключил в объятия труп брата, неистово требуя от окровавленного мертвеца прощения.
— А у меня, святой отец, — вдруг раздался над его ухом голос Альбериха, — у меня вы не желаете попросить прощения?
Сергий замолчал, поднялся с колен и, опустив низко голову, замер перед принцепсом.
— Предатель презираем всеми, — сказал Альберих. — Ваш брат нашел способ достойно уйти из мира сего. Но вам, предавшему и тех и этих, уверен, суждена долгая жизнь. Идите прочь, святой отец, оставайтесь со своими мыслями наедине, это станет тягчайшим для вас наказанием. Продолжайте служить Господу, спасайте души, учите всех истинам Писания, если считаете, что такой, как вы, может служить, спасать, учить. Но только не в Риме, здесь я вашего присутствия не потерплю. Отправляйтесь в Непи, вы получите от Святого престола все необходимые распоряжения. Правда ведь, Святой престол?
Взгляды всех покинули несчастного Сергия, тут же отползшего в угол, и устремились на папу. Альберих подошел к Стефану, но с разговором не спешил, изучая враз осунувшееся лицо понтифика. В триклинии повисла недобрая тишина.
— Великий принцепс, епископ Рима есть лицо неприкосновенное и людскому суду не подлежащее, — заметил Манассия, успевший пожалеть, что навряд ли ему удастся еще когда-нибудь отведать кассату.
— Насчет первого не спорю, насчет второго возражения имеются, — ответил Кресченций, только-только отдышавшийся после тяжелого боя. Он снял кольчугу и теперь ощупывал плечо, распухшее от могучего удара Константина.
— Суд базилевса когда-то отправил папу Мартина умирать на необитаемый остров в Понтийском море. А папу Константина решением Рима прокатили на паршивом осле, отрезали язык и ослепили.
— Он был антипапой , — заметил Манассия.
— Ну, таковым он стал уже после суда над ним. А до той поры его посвятили согласно всем законам церкви в соборе Святого Петра.
— А нужен ли нам сейчас прилюдный суд? — прервал спор сенатора и епископа Альберих. Папа Стефан при этих словах заметно съежился.
— Ого! Ну, если вы хотите поступить с ним так же, как с Иоанном Гундо , то кто же вам сейчас сможет запретить? Но заранее прошу прощения, принцепс и друг мой, я вам в этом деле не помощник.
— Люблю и уважаю тебя, друг мой, но ты иногда несешь поразительную чушь. Не дрожите, Ваше Святейшество, вашей презренной жизни ничто не угрожает, ибо голова ваша надежно защищена святой тиарой, короной корон, а ваш зад покоится на троне, принадлежавшем когда-то Создателю Церкви. Вам не суждено будет стать еще одним из тех сомнительных мучеников, которых Церковь награждает венцом только потому, что их жизненный путь был насильственно прерван, и мало вдается в подробности этого самого пути. Не будет и никакого суда, ибо вы… правы в своих обвинениях. Да, вы не ослышались, я нахожу ваши упреки справедливыми, но ваша смелость и красноречие отчего-то испарились вместе с душой моего грешного брата, покинувшего нас сегодня. Да, я плод чудовищной греховной связи, из-за своей алчности и властолюбия я заключил в темницу собственную мать и обрек Рим на голодные годы. Я признаю, что поставил Святой престол в зависимость от моей власти, я сделал из вас, епископа Рима, послушную куклу, такую же, какую в Константинополе неизменно делает любой базилевс из своего патриарха. Но я остаюсь во мнении, что глава Церкви должен таковым оставаться и не превращаться в правителя света, ибо это ведет к обмирщению Церкви, отходу ее от евангельских истин в пользу стяжательства и властолюбия. Людям вполне достаточно светских правителей с их сумасбродством и детскими неизлеченными амбициями, но в тысячу раз преступнее и лживее для них будет выглядеть правитель, утверждающий, что имеет власть над ними якобы от Бога и требующий потому поклонения себе, как того якобы требует Вера. Такие правители непременно потребуют жертвенности, такая Церковь непременно прольет кровь, так может, лучше и в самом деле устроить все по византийскому образу и подобию?
Середина Десятого века с ее порнократией в Риме и междуцарствием империй Каролингов и Оттонов, по сути, являлась кратким периодом исповедования римской церковью доктрины цезарепапизма. Начиная с Николая Великого на трон апостола Петра все чаще начали попадать понтифики, без оглядки убежденные в правомерности своего титула Князя князей и требующие безусловного подчинения своей персоне всех светских монархов. Таковыми были Иоанн Восьмой, Формоз, Иоанн Тоссиньяно. Период порнократии, при всей негативной исторической оценке, являл собой попытку гражданского общества Рима остановить властолюбивые притязания своих епископов и ограничить их влияние сугубо вопросами Церкви. Мароции и Альбериху это удалось в полной мере, пусть даже ценой дискредитации Святого престола, но их последователи, среди которых преобладали Кресченции и графы Тускуланские, оказались менее удачливы.
— Вами, конечно, уже заготовлены все необходимые указы?
— Разумеется, мы не разойдемся ранее, чем вы подпишете их. Сын мой, — медовым голосом обратился к Сергию папа, — сделайте для всех нас великое благо, принесите тексты папской буллы и указов по Риму. Вы знаете, где их искать.
Сергий нетвердым шагом направился к дверям папской спальни, провожаемый взглядами всех присутствующих. Наступала кульминация. Даже челюсть Манассии остановила свой конвейер.
— А если я откажусь?
— Боюсь, тогда нам придется добиваться вашего согласия силой, — сказал Константин и вслед за сенатором Бенедиктом излек из ножен меч и положил его на стол. Сводные братья встретились взглядами, во взгляде Альбериха сквозила философская пытливость психолога, изучающего несовершенный мир, во взгляде Константина блеснули первые лучи долгожданного торжества.
— Вы поднимите на меня меч, брат мой? — Альберих нашел в себе силы придать голосу насмешливые нотки.
— Только в случае вашего упрямства, брат мой. Я также готов принять ваш вызов, если вы потребуете ордалию.
В папский кабинет вернулся Сергий и передал папе свитки указов с уже прикрепленными к ним печатями. Священник сел на свое место с совершенно окаменевшим лицом.
— В одном из этих указов, мессер, великий Рим, своей милостью и в благодарность за долгое ваше ему служение, оставляет за вами и потомками вашими дом на Виа Лата и имение в Тускулуме. Будьте же благоразумны, сын мой, и вы, быть может, даже сохраните за собой тогу сенатора. А Тускулум великий и богатый город, его населяет народ, жадно требующий для себя великого правителя и мечтающий о возвращении былой славы.
Заключительную фразу Стефана уже мало кто расслышал. Внимание всех присутствующих переключилось на шум, раздавшийся из папской спальни и нараставший с каждым мгновением. Сюда, к ним, шли люди, много людей, много вооруженных людей, ибо все явственней был слышен звон их кольчуг и лязг вынимаемых из ножен мечей.
— Время вашего правления закончилось, принцепс, — сказал Константин, поднимаясь из-за стола. За ним последовали все прочие, лишь Альберих остался недвижим и не спускал глаз с двери, ведущей в спальню. Шаги приближались. Что означали они для него, приближающееся спасение или отсчет последних мгновений его власти?
— Я слышал, тут кто-то вовсю делит Тускулум. А как быть с правами их сегодняшних владельцев? — папский кабинет огласил трубный рык первого вошедшего в триклиний. Вслед за ним в залу вошли еще два десятка человек, вставших по трое за спиной каждого папского гостя, в том числе и за спиной самого папы Стефана, с которого моментально слетел ореол сурового обвинителя.
— Что? Что все это значит? — пролепетал папа и, близоруко прищурясь, оглядел вошедших. — Бургундцы? — вопросил он, удивленно поворачиваясь к Манассии.
Его преподобие уронил кусок жаркого, готовый уже было исчезнуть в святой пасти, обратно на блюдо. Похоже, он был удивлен не меньше понтифика.
— Сир?
Смех Альбериха совсем ненадолго опередил смех, раздавшийся из глоток вошедших. Константин был один из немногих, кому не стало смешно. Он отпрянул было к стене, но уже в следующий миг был обездвижен стараниями нескольких стражников, повисших у него на руках. Бенедикта постигла та же участь, он только успел бросить на пол свой меч.
— У вас завидная реакция, мессер Бенедикт, — заметил предводитель вошедших, — ваш друг Марий, себе на беду, оказался не столь проворен.
— Что с ним, друг мой? — спросил Альберих, стараясь сохранять спокойствие, хотя мгновением раньше едва сдержал себя, чтобы не кинуться на шею своему спасителю.
— Точнее на ваш вопрос, принцепс, ответят уже только ангелы небесные, хотя думаю, что у чертей еще более верные сведения. Судьбу своего господина разделила еще пара слуг, все прочие молятся в подвалах Замка Ангела в надежде увидеть следующий рассвет.
— Аллилуйя! Слава тебе, Господи, слава и тебе, друг мой. Велика милость Создателя, подарившего мне такого друга, что ближе мне, чем лживые братья мои. Но откуда у вас бургундские шлемы и штандарты?
— Король Гуго предложил нам обменяться баннерами и штандартами, чтобы проще ввести в заблуждение наших врагов.
— Проклятие! Проклятие тебе, епископ! Твой король предал нас! — крикнул Константин в лицо Манассии. Тот и бровью не повел, на лице его отразилось лишь восхищение хитростью его дяди.
— У короля много грехов, но у него есть ум, что выгодно отличает его от вас, мессер, — ответил епископ. Дальнейшие взаимные оскорбления, готовые сотрясти стены и потолок триклиния, предотвратил Альберих, поднявшийся со своего места и подошедший к папе.
— Самое время вернуться к нашему разговору, Ваше Святейшество, — начал было он, но на сей раз в триклиний застучали со стороны приемной залы папского дворца.
— Ваша милость великий принцепс! Ваше Святейшество! Все ли у вас в порядке? — В разноголосье римских стражников Альберих узнал голос архонта своей личной стражи.
— С вами говорит принцепс Рима, — ответил Альберих, подойдя вплотную к двери, — вернитесь к своим обязанностям, мессер Никколо. Здесь не происходит ничего из того, что может мне навредить.
Шум за дверью стих, и Альберих вернулся к понтифику.
— Итак, Ваше Святейшество, вы готовы повторить свои обвинения в изменившихся для вас условиях?
Папа не отвечал. По вискам его тек пот, разум отказывался соображать. Внезапно Константин вырвался из объятий стражников и ринулся навстречу Альбериху.
— Ордалию! Я! Я готов повторить обвинения тебе и потому требую ордалию! Да свершится Суд Божий! — завопил он, замахиваясь мечом на брата, но его удар остановил, выбив искры, меч Кресченция.
— Однако у вас странные представления о Божьем поединке, мессер бывший магистр, — заметил сенатор.
— Ордалию!
А чего еще оставалось требовать Константину? Он не рассчитывал уже на прощение брата, его голову уже не могла спасти тиара или казула пресвитера, он в этой партии поставил на кон все и проиграл. И жизнь, и честь, и богатство. Терять ему уже было нечего.
— Мессер принцепс, если вы не возражаете, я готов стать вашим представителем и соучастником в Божьем поединке, тем более что этот поединок, можно сказать, уже начался, — сказал Кресченций. — Вас же, мессеры, — добавил он, обращаясь к остальным присутствующим, — прошу впоследствии свидетельствовать, что все происходило по закону.
— Вы хотите устроить поединок здесь, в покоях апостола Божьего? — изумился папа.
— Не вижу ни для апостола, ни для Церкви Его ничего обидного. Здесь не храм, не крипта, не реликварий, и кто-то из вас намерен был именно здесь снять все вопросы. Вас же, сенатор, благодарю сердечно и с благоговением принимаю вашу помощь, — Альберих говорил удивительно спокойно, хотя в двух шагах от него находился Константин, размахивающий своим мечом, и лишь Кресченций оставался помехой между ними.
— Мои гарантии! — закричал Константин.
— Не вижу большого смысла обсуждать их, мессер Иуда, ибо в Божьем поединке истина всегда берет верх. Но если вдруг, паче чаяния, вы выйдете ко всеобщему позору победителем, я клянусь и призываю всех в свидетели моей клятвы, что вы покинете этот город невредимым и свободным, а далее уже все будет в руках вашего хозяина, черного Люцифера.
К ногам Альбериха кинулся Сергий.
— Пощади, пощади его, брат, выпусти его отсюда без всяких поединков! Ведь он же брат тебе! Ведь ты же обещал его пощадить!
Раздался звон железа. Константин от неожиданного признания уронил свой меч.
— Так это ты предал меня? Меня? Меня?
Сергий закрыл лицо руками и зашелся в рыданиях.
— Будь ты проклят навеки! Ты предал меня, ты предал свою мать! Мне не нужно твое заступничество, мне не нужны лживые блага твои и выпрошенное тобой милосердие у тирана. Проклинаю тебя вместе со всеми! А ты, — Константин повернулся лицом к Кресченцию, — ты укажешь им всем дорогу в ад!
— Эта дорога станет тебе известна раньше, — ответил сенатор, и их мечи скрестились.
Молодость и ярость Константина возобладала в начале схватки. Град ударов заставил сенатора отступать по всему периметру триклиния. Противники кружили вокруг длинного трапезного стола, и все сидевшие за ним послушно поворачивались, следя за противоборством, словно флюгеры за быстро меняющимся ветром.
Кресченций выдержал первый натиск, лишь пару раз пропустив неопасные удары плашмя и лишившись наплечника. С течением поединка он постепенно начал все смелее совершать ответные выпады, а его противник, утомившись, брал все большие паузы перед новой атакой. В один из моментов Кресченций оказался напротив Альбериха. Они встретились взглядами.
— Делай, что решил, — негромко сказал принцепс.
С этим словами Кресченций перехватил инициативу. В своих атаках он не частил так, как Константин, уповавший на свою скорость и маневренность, но удары сенатора были подобны падающему Мьельниру . Константин отразил несколько угроз, но, смущенный пробудившейся мощью противника, начал отступать. Удар… еще удар… невероятный по силе удар! Меч вылетел из рук Константина, и уже следующим выпадом Кресченций вонзил меч в грудь противнику. Сталь пробила кольчугу, с противным треском сокрушила грудную клетку и со скрипом глубоко вошла в дерево стены. Вопль Константина пробрал всех до дрожи. Кресченций повернулся к поверженному спиной, так и оставив того приколотым к стене. К умирающему бросился Сергий, но тот плюнул ему в лицо кровавой пеной.
— Прочь! Прочь! Мне не нужен виатикум из твоих рук. Ваше… Ваше Святейшество, прошу вас… Прошу… Только от вас я приму причастие.
Папа Стефан склонился над телом Константина.
— Ради страданий Христа! — крикнул папа. — Смилуйтесь, вытащите из него меч!
Кресченций сделал знак слуге, и тот открепил Константина от стены. Никто более не мешал понтифику, напротив, все отошли от них, насколько позволяли просторы триклиния. Только Сергий, все так же терзаемый рыданиями, не последовал их примеру и униженно целовал ноги умирающего.
— Его плоть погибла, — произнес папа, поднимаясь на ноги. Сергий немедленно заключил в объятия труп брата, неистово требуя от окровавленного мертвеца прощения.
— А у меня, святой отец, — вдруг раздался над его ухом голос Альбериха, — у меня вы не желаете попросить прощения?
Сергий замолчал, поднялся с колен и, опустив низко голову, замер перед принцепсом.
— Предатель презираем всеми, — сказал Альберих. — Ваш брат нашел способ достойно уйти из мира сего. Но вам, предавшему и тех и этих, уверен, суждена долгая жизнь. Идите прочь, святой отец, оставайтесь со своими мыслями наедине, это станет тягчайшим для вас наказанием. Продолжайте служить Господу, спасайте души, учите всех истинам Писания, если считаете, что такой, как вы, может служить, спасать, учить. Но только не в Риме, здесь я вашего присутствия не потерплю. Отправляйтесь в Непи, вы получите от Святого престола все необходимые распоряжения. Правда ведь, Святой престол?
Взгляды всех покинули несчастного Сергия, тут же отползшего в угол, и устремились на папу. Альберих подошел к Стефану, но с разговором не спешил, изучая враз осунувшееся лицо понтифика. В триклинии повисла недобрая тишина.
— Великий принцепс, епископ Рима есть лицо неприкосновенное и людскому суду не подлежащее, — заметил Манассия, успевший пожалеть, что навряд ли ему удастся еще когда-нибудь отведать кассату.
— Насчет первого не спорю, насчет второго возражения имеются, — ответил Кресченций, только-только отдышавшийся после тяжелого боя. Он снял кольчугу и теперь ощупывал плечо, распухшее от могучего удара Константина.
— Суд базилевса когда-то отправил папу Мартина умирать на необитаемый остров в Понтийском море. А папу Константина решением Рима прокатили на паршивом осле, отрезали язык и ослепили.
— Он был антипапой , — заметил Манассия.
— Ну, таковым он стал уже после суда над ним. А до той поры его посвятили согласно всем законам церкви в соборе Святого Петра.
— А нужен ли нам сейчас прилюдный суд? — прервал спор сенатора и епископа Альберих. Папа Стефан при этих словах заметно съежился.
— Ого! Ну, если вы хотите поступить с ним так же, как с Иоанном Гундо , то кто же вам сейчас сможет запретить? Но заранее прошу прощения, принцепс и друг мой, я вам в этом деле не помощник.
— Люблю и уважаю тебя, друг мой, но ты иногда несешь поразительную чушь. Не дрожите, Ваше Святейшество, вашей презренной жизни ничто не угрожает, ибо голова ваша надежно защищена святой тиарой, короной корон, а ваш зад покоится на троне, принадлежавшем когда-то Создателю Церкви. Вам не суждено будет стать еще одним из тех сомнительных мучеников, которых Церковь награждает венцом только потому, что их жизненный путь был насильственно прерван, и мало вдается в подробности этого самого пути. Не будет и никакого суда, ибо вы… правы в своих обвинениях. Да, вы не ослышались, я нахожу ваши упреки справедливыми, но ваша смелость и красноречие отчего-то испарились вместе с душой моего грешного брата, покинувшего нас сегодня. Да, я плод чудовищной греховной связи, из-за своей алчности и властолюбия я заключил в темницу собственную мать и обрек Рим на голодные годы. Я признаю, что поставил Святой престол в зависимость от моей власти, я сделал из вас, епископа Рима, послушную куклу, такую же, какую в Константинополе неизменно делает любой базилевс из своего патриарха. Но я остаюсь во мнении, что глава Церкви должен таковым оставаться и не превращаться в правителя света, ибо это ведет к обмирщению Церкви, отходу ее от евангельских истин в пользу стяжательства и властолюбия. Людям вполне достаточно светских правителей с их сумасбродством и детскими неизлеченными амбициями, но в тысячу раз преступнее и лживее для них будет выглядеть правитель, утверждающий, что имеет власть над ними якобы от Бога и требующий потому поклонения себе, как того якобы требует Вера. Такие правители непременно потребуют жертвенности, такая Церковь непременно прольет кровь, так может, лучше и в самом деле устроить все по византийскому образу и подобию?
Середина Десятого века с ее порнократией в Риме и междуцарствием империй Каролингов и Оттонов, по сути, являлась кратким периодом исповедования римской церковью доктрины цезарепапизма. Начиная с Николая Великого на трон апостола Петра все чаще начали попадать понтифики, без оглядки убежденные в правомерности своего титула Князя князей и требующие безусловного подчинения своей персоне всех светских монархов. Таковыми были Иоанн Восьмой, Формоз, Иоанн Тоссиньяно. Период порнократии, при всей негативной исторической оценке, являл собой попытку гражданского общества Рима остановить властолюбивые притязания своих епископов и ограничить их влияние сугубо вопросами Церкви. Мароции и Альбериху это удалось в полной мере, пусть даже ценой дискредитации Святого престола, но их последователи, среди которых преобладали Кресченции и графы Тускуланские, оказались менее удачливы.
