— Стремления римлян можно понять. Рим некогда был столицей мира, да и сейчас он город апостола и церкви, воздвигнутой им. Там живет преемник…
— А вот здесь вы, мессер Лиутфрид, сильно ошибаетесь, — перебил посла Гуго, — Епископ Рима более не хозяин своему городу. Мой милый зять лишил понтифика последних остатков власти. Его Святейшество сейчас всего лишь покорный служитель церкви, да к тому же изуродованный, если верить моему племяннику.
— Господь милостивый! Да разве такое возможно?
— Придется поверить. Авторитет папы в мире сейчас не выше авторитета провинциального пресвитера.
— На чем же, на каких принципах Рим тогда собирается восстановить свою власть над миром?
— Удивительные вопросы вы задаете, мессер апокрисиарий. У меня нет ответа, а планы Альбериха пока ограничиваются пределами Аврелиановых стен. Возможно, его наследники будут более амбициозны.
Приветственный рев греческих бюзин прервал беседу короля с придворными. Процессия подошла к порту, и навстречу местному повелителю выступил наварх Панферий.
— Его высочеству королю лангобардов и бургундов почет, процветание и привет во Христе от базилевсов Романа Лакапина, Константина Порфирогенета, Стефана Лакапина, Константина Лакапина, Романа Лакапина — младшего, Михаила Лакапина! — протрубил своим слоновьим голосом Панферий так, что король со слугами не смогли сдержать улыбок. Масла в огонь подлил дерзкий юнец Ланфранк, который шепнул королю и его свите:
— Очень важно сейчас было никого не забыть и соблюсти последовательность.
— Что за величественное творение рук человеческих! — воскликнул Гуго, с восхищением и завистью оглядывая очертания византийских дромонов.
— Я и мои люди просим, великий кир, простить нас за то, что мы не успели подготовить наши корабли для достойного приема ваших апокрисиариев. Нас немного извиняет лишь то, что эти суда прибыли в Пизу сразу после великой победы, одержанной флотом патрикия Феофана над бесчисленными ордами свирепых русов.
Только греки в то время могли извиняться так, чтобы подчеркнуть лишний раз свои воинские подвиги.
— Так ли уж они свирепы, мессер Панферий? На ваших кораблях я не вижу серьезных следов великой битвы.
— Только потому, ваше высочество, что вся слава в тот день досталась базилевсу Роману-старшему и хеландиям патрикия Феофана. В Босфор пытались войти около тысячи варварских судов, тогда как под началом патрикия оставались лишь те корабли, что вы видите сейчас, и пятнадцать ветхих хеландий, в то время как остальной флот отправился накануне в Срединное море для защиты островов. Базилевс вызвал к себе навархов и сказал им: «Сейчас же отправляйтесь и немедленно оснастите те хеландии, что остались дома. Но разместите устройство для метания огня не только на носу, но также на корме и по обоим бортам». Итак, когда хеландии были оснащены согласно его приказу, он посадил в них опытнейших мужей и велел им идти навстречу Игорю, королю русов. Они отчалили; увидев их в море, король Игорь приказал своему войску взять их живьем и не убивать. Но добрый и милосердный Господь, желая не только защитить тех, кто почитает Его, поклоняется Ему, молится Ему, но и почтить их победой, укротил ветры, успокоив тем самым море; ведь иначе грекам сложно было бы метать огонь. Итак, заняв позицию в середине русского войска, мы начали бросать огонь во все стороны. Русы, увидев это, сразу стали бросаться с судов в море, предпочитая лучше утонуть в волнах, нежели сгореть в огне. Одни, отягощенные кольчугами и шлемами, сразу пошли на дно морское, и их более не видели, а другие, поплыв, даже в море продолжали гореть; никто не спасся в тот день, если не сумел бежать к берегу.
Множество ушей почтительно внимало речи Панферия, а сын посла вытащил из своего багажа пергамент и перо, чтобы успеть записать рассказ очевидца этого великого сражения .
— Что же касается нравов этих варваров, то разбитые гвоздями лбы наших священников красноречиво расскажут вам об их милосердии и почитании истинной веры. Некоторых пленных русов базилевс приказал бросить в темницу и держать этих слуг Люциферовых на привязи до приезда ваших послов.
— Это и честь, и доверие, мессер Панферий. Слава августу, повелителю греков и римлян! — крикнул Гуго, оборачиваясь к своей свите. Та поддержала льстивый тост господина.
— Ваши корабли также оснащены огнем Каллиника? — осведомился Гуго, когда затихли здравицы.
— Каждый, мессер. Вы можете увидеть, что мы выставили сифонофоры и на нос, и на корму. Мы нарочно выставляем наше оружие напоказ, чтобы враг увидел его заранее и загодя оценил свои шансы уцелеть.
— Мудро, мессер Панферий, очень мудро. Признаюсь, что я давно упрашиваю ваших государей продать мне огонь Каллиника, но до сей поры мои просьбы были исполнены лишь однажды и в той малой мере, чтобы меня, видимо, не обижать совсем.
— Этот огонь непросто приготовить, ваше высочество, еще сложнее им управлять. К тому же богатство империи привлекает черный глаз варваров, разум которых слишком беден, чтобы добывать себе благополучие трудом и торговлей, поэтому базилевс дорожит своим оружием и лелеет его. Те же русы сейчас разбиты, но до конца не истреблены. Великий анфипат Куркуас торопится отыскать их вновь, чтобы навсегда покончить с ними и выполнить наконец свой священный обет.
— Что за обет дал этот великий воин?
— Вернуть христианнейшим базилевсам Мандилион - Нерукотворный Образ Спасителя, который был получен миром, когда Иисус оттер лицо Свое льняным убрусом и передал его художнику царя города Эдессы. Святой образ по-прежнему находится там, но сам город перешел под власть сарацин. Анфипат поклялся, что не примет перед смертью прощения своей душе, если не передаст Образ в Константинополь .
— Достойнейшая цель достойного человека!
Панферий и его люди склонились, польщенные словами короля.
— Какой из кораблей предназначен для моих послов?
— Для вашей дочери, великий кир, равно как для ваших апокрисиариев, мы приготовили богатый памфил, где они смогут с удобствами перенести долгое путешествие, — Панферий указал на длинное прогулочное судно, застенчиво прятавшееся между военными кораблями. — В случае же шторма или нападения мы немедленно переместим их на один из дромонов.
Гуго одобрительно кивнул, после чего обратил свое внимание на Берту. Все прочие деликатно отошли от них, дабы не мешать королю дать последнее напутствие дочери. Напутствие же заключалось в прочтении короткой молитвы и поцелуе в лоб. Сама же девочка была молчалива и поразительно спокойна — резкие перемены в жизни, обрушившиеся на нее после монотонного времяпрепровождения в монастыре, уже не удивляли и только учили немногословию и хладнокровию.
— Увижу ли я там свою сестру? — спросила дочь.
— Да, но она подъедет к тебе еще не скоро, — солгал отец.
Во избежание новых вопросов Гуго притянул Берту к себе для нового поцелуя. Затем он повел ее к пирсу. Стража базилевса организовала для них живой коридор, в конце которого уже стояли Панферий, Лиутфрид и Лиутпранд — спутники Берты на предстоящий долгий период. Прочая же свита осталась позади. Странно стихли разговоры, в наступившей тишине было слышно только хлюпанье речной воды, зажатой между деревом кораблей и удерживающей их пристани.
Внезапно посреди этого коридора навстречу королю выступил сухопарый старик в окружении пяти девиц в одинаковых белоснежных туниках. Король вздрогнул и попятился назад. Греческие стражники впали в оцепенение, не понимая толком, что на их глазах происходит, нападение или какая-то странная церемония, традиционная для здешних мест. Появление этих людей для всех оказалось совершенно неожиданным, но никакой агрессии со стороны непрошеных визитеров не последовало, напротив, прелестная девичья группка опустилась перед королем на колени, а сам старик с легким поклоном протянул Гуго какой-то сверток.
— Что это? Кто вы? — крикнул Гуго, голос его против воли дрогнул. Сзади к королю тотчас подбежал Ланфранк с десятком палатинов. В первый момент люди Гуго, к стыду своему, растерялись не меньше греков.
— Священный Рим приветствует короля Италии и просит принять дар для его дочери, — абсолютно спокойным голосом произнес старик и снова протянул сверток.
— Рим? Вы от Альбериха? Вас не учили, как передавать дары коронованным особам? Что в этом свертке? Дьявол вас забери, кто вы?! — к Гуго по мере прохождения испуга возвращались обычные манеры.
— Мое имя вам ничего не скажет. Здесь подарок Рима для его и вашей дочери, Берты Теофилакт.
— Что? Обыскать его! — приказал Ланфранку Гуго. Слуги обыскали старика и его девиц, которые на протяжении всей процедуры сохраняли удивительное спокойствие.
— Что в свертке? — в третий раз спросил король. Ланфранк развернул сверток, в котором обнаружилось богатое женское платье.
— Осторожней, государь! — напомнил о своем присутствии его преподобие епископ Манассия. — Бывают такие яды, которыми пропитывают одежды, а затем эти яды проникают в кожу и кровь.
С десяток мечей лязгнули, с готовностью выскакивая из ножен и отважно устремляясь к горлу старика.
— Опустить мечи! — раздался голос короля.
— Вы узнали это платье, ваше высочество? — и вновь голос старика поразил всех своей невозмутимостью.
— Да, старик. Узнал.
Гуго протянул руку к изящной алой ткани, небрежно накинутой Ланфранком себе на плечо. Гуго узнал это платье тотчас, быстрее молнии, бьющей в цель. Это было платье Мароции, которое та надела в день их венчания.
— Откуда оно у тебя, старик?
— Его мне передала Она.
— Кто ты?
— Мое имя вам ничего не скажет.
Губы короля уже начали принимать форму, свидетельствующую о крайней степени раздражения их владельца, но тут Ланфранк, граф Бергамо, дотоле внимательно рассматривавший незнакомца, прильнул к королевскому уху.
— Мой кир, я осмелюсь заступиться за этого человека. Я знаю его. Этот человек командовал стражей ворот Пинчио в ту самую ночь и позволил моим людям беспрепятственно покинуть Рим.
— Что-то не очень он похож на римского декарха, — начал было Гуго, пока его разум не осветился догадкой. Он вспомнил обвинение, брошенное ему Альберихом при их заключительной встрече. — Так это ты и твои люди перебили римскую стражу у Порта Пинчиано?
— Да, ваше высочество, это сделали мы.
— Да кто ты такой?
— Гуго, — завладел другим королевским ухом Манассия, — кажется, я догадываюсь, кто он. Это просто невероятно, но другого объяснения у меня нет. Считается, что этих людей не существует уже несколько веков. Они — сыны Древнего Рима, последователи языческой веры. Отпусти их и прими их дары с благодарностью.
На принятие решения у Гуго ушла пара минут. На протяжении всего времени старик неподвижно стоял напротив него, стоически выдерживая соседство рядом с собой стаи стражников, готовых вцепиться в него по первому же мановению монаршего перста. В те же минуты ухо короля продолжал поджаривать своим горячим дыханием Манассия, торопливо шептавший о традициях Исчезнувшей империи.
— Я принимаю с благодарностью дары Священного Рима, — торжественно объявил Гуго. Слуги сделали шаг назад от старика, а сам незнакомец слегка наклонил голову. По всей видимости, этот жест заменял в его арсенале манер признательный поклон.
— Эти девы служат вам? — насмешливо спросил Гуго, оглядывая прелестные личики спутниц римлянина.
— Они служат не мне, ваш епископ должен был вам сейчас об этом рассказать.
Гуго улыбнулся.
— Их с вами пять, шестая осталась следить за священным огнем? — спросил Манассия.
— У вас очень любознательный племянник, — ответствовал загадочный старик, обращаясь к королю.
— Чем я могу отблагодарить вас, мессер… авгур?
— Тем, что позволите нам тотчас удалиться.
— Постойте, вы ничего не расскажете мне о будущем?
— Ваше будущее вы узнаете очень скоро. Не успеет еще зайти солнце.
Гуго скептически хмыкнул и повел рукой в сторону. Стража расступилась, и нежданные гости растворились в толпе городских зевак. Король захотел напоследок коснуться рукой одной из весталок, словно не верил, что те созданы из плоти и крови. Но шедшая последней девица искусно увернулась от него.
— Какие невероятные тайны открываются порой, — философски заметил Манассия.
— Да, удивительное дело, — ответил король, быстро потеряв в толпе силуэты ушедших. — Вы помните, что я говорил вам по дороге сюда, мессер Лиутфрид? Вот, пожалуйста, еще одно доказательство, что Рим пытается вернуться к истокам его вселенской славы. Как вы считаете, эти люди столько лет хранили традиции предков, передавая их по наследству, и существовали под самым носом у церкви или же их общество возникло только что, под влиянием тех перемен, что настали в Риме при Альберихе? Кто они, потомки древних жрецов или презренные фимелики?
— Хороши фимелики, перебившие римскую стражу! — воскликнул Манассия.
— Интересно, как они узнали, что вы будете выезжать через Порта Пинчиано? — спросил король графа Бергамо. — Ведь Фламиниевы ворота были ближе.
— Вероятно, потому, мой кир, — ответил за Ланфранка рассудительный Манассия, — что стража Фламиниевых ворот многочисленнее прочих, тем более в дни, когда рядом с городом стоит чужая армия. Там даже сенаторские штандарты не заставили бы охрану немедленно исполнить приказ мессера Ланфранка. Мы, выбирая план действий и предпочтя уходить через ворота Пинчио, руководствовались именно этими соображениями, ну а эти люди просто поставили себя на наше место и пришли к точно таким же выводам.
— Возможно, — согласился король, — но тогда придется признать, что общество этих людей очень внимательно следит за городскими событиями, и такая осведомленность может говорить, что эти люди имеют связи с самим римским сенатом. Мессер Лиутфрид, возьмите этот дар Рима. Я присоединяюсь к просьбе этого странного старика и прошу, чтобы во время помолвки и венчания на моей дочери было надето именно это платье.
— Да исполнится ваша воля, — поклонился посол.
Оставшиеся проводы не заняли долгое время. Гуго еще раз поцеловал Берту и передал ее под надзор юному Лиутпранду. Посольство и греческая дружина поднялись на корабли, раздались команды, гребцы замерли, не опуская покамест весел в воду, а на кораблях начали расправляться красные, с орлами, византийские паруса. Греческая эскадра неспешно направилась к морю, поселяя в сердцах провожающих только одним им ведомую грусть.
Такой же печали предалось и сердце короля. Гуго неотрывно и тоскливо смотрел вслед удаляющимся кораблям, после чего вздохнул и, приобняв епископа и новоиспеченного графа Бергамо, направился с пристани прочь.
— Начинается служба девятого часа, мой кир, — пискнул за спиной короля епископ Зенобио.
— Да-да, иду-иду, — рассеянно и меланхолично отвечал Гуго.
— Кажется, гонец из Павии, — сказал Ланфранк, узрев на одной из прилегающих к порту улиц Пизы всадника, приближающегося к ним.
— Да-да.
Гонец остановился заблаговременно, дабы не окутать своего господина и его слуг тучей поднятой им дорожной пыли. Подбежав к королю, он опустился перед Гуго на одно колено.
— Государю лангобардов и бургундов почет и процветание!
— Понятно.
— Мой кир, ваш канцлер Аттон шлет привет во Христе и стремится сообщить весть, вчера достигшую его уха.
— Говори.
— Десять дней назад маркиз Беренгарий Иврейский покинул свой замок и устремился к Альпам.
— А вот здесь вы, мессер Лиутфрид, сильно ошибаетесь, — перебил посла Гуго, — Епископ Рима более не хозяин своему городу. Мой милый зять лишил понтифика последних остатков власти. Его Святейшество сейчас всего лишь покорный служитель церкви, да к тому же изуродованный, если верить моему племяннику.
— Господь милостивый! Да разве такое возможно?
— Придется поверить. Авторитет папы в мире сейчас не выше авторитета провинциального пресвитера.
— На чем же, на каких принципах Рим тогда собирается восстановить свою власть над миром?
— Удивительные вопросы вы задаете, мессер апокрисиарий. У меня нет ответа, а планы Альбериха пока ограничиваются пределами Аврелиановых стен. Возможно, его наследники будут более амбициозны.
Приветственный рев греческих бюзин прервал беседу короля с придворными. Процессия подошла к порту, и навстречу местному повелителю выступил наварх Панферий.
— Его высочеству королю лангобардов и бургундов почет, процветание и привет во Христе от базилевсов Романа Лакапина, Константина Порфирогенета, Стефана Лакапина, Константина Лакапина, Романа Лакапина — младшего, Михаила Лакапина! — протрубил своим слоновьим голосом Панферий так, что король со слугами не смогли сдержать улыбок. Масла в огонь подлил дерзкий юнец Ланфранк, который шепнул королю и его свите:
— Очень важно сейчас было никого не забыть и соблюсти последовательность.
— Что за величественное творение рук человеческих! — воскликнул Гуго, с восхищением и завистью оглядывая очертания византийских дромонов.
— Я и мои люди просим, великий кир, простить нас за то, что мы не успели подготовить наши корабли для достойного приема ваших апокрисиариев. Нас немного извиняет лишь то, что эти суда прибыли в Пизу сразу после великой победы, одержанной флотом патрикия Феофана над бесчисленными ордами свирепых русов.
Только греки в то время могли извиняться так, чтобы подчеркнуть лишний раз свои воинские подвиги.
— Так ли уж они свирепы, мессер Панферий? На ваших кораблях я не вижу серьезных следов великой битвы.
— Только потому, ваше высочество, что вся слава в тот день досталась базилевсу Роману-старшему и хеландиям патрикия Феофана. В Босфор пытались войти около тысячи варварских судов, тогда как под началом патрикия оставались лишь те корабли, что вы видите сейчас, и пятнадцать ветхих хеландий, в то время как остальной флот отправился накануне в Срединное море для защиты островов. Базилевс вызвал к себе навархов и сказал им: «Сейчас же отправляйтесь и немедленно оснастите те хеландии, что остались дома. Но разместите устройство для метания огня не только на носу, но также на корме и по обоим бортам». Итак, когда хеландии были оснащены согласно его приказу, он посадил в них опытнейших мужей и велел им идти навстречу Игорю, королю русов. Они отчалили; увидев их в море, король Игорь приказал своему войску взять их живьем и не убивать. Но добрый и милосердный Господь, желая не только защитить тех, кто почитает Его, поклоняется Ему, молится Ему, но и почтить их победой, укротил ветры, успокоив тем самым море; ведь иначе грекам сложно было бы метать огонь. Итак, заняв позицию в середине русского войска, мы начали бросать огонь во все стороны. Русы, увидев это, сразу стали бросаться с судов в море, предпочитая лучше утонуть в волнах, нежели сгореть в огне. Одни, отягощенные кольчугами и шлемами, сразу пошли на дно морское, и их более не видели, а другие, поплыв, даже в море продолжали гореть; никто не спасся в тот день, если не сумел бежать к берегу.
Множество ушей почтительно внимало речи Панферия, а сын посла вытащил из своего багажа пергамент и перо, чтобы успеть записать рассказ очевидца этого великого сражения .
— Что же касается нравов этих варваров, то разбитые гвоздями лбы наших священников красноречиво расскажут вам об их милосердии и почитании истинной веры. Некоторых пленных русов базилевс приказал бросить в темницу и держать этих слуг Люциферовых на привязи до приезда ваших послов.
— Это и честь, и доверие, мессер Панферий. Слава августу, повелителю греков и римлян! — крикнул Гуго, оборачиваясь к своей свите. Та поддержала льстивый тост господина.
— Ваши корабли также оснащены огнем Каллиника? — осведомился Гуго, когда затихли здравицы.
— Каждый, мессер. Вы можете увидеть, что мы выставили сифонофоры и на нос, и на корму. Мы нарочно выставляем наше оружие напоказ, чтобы враг увидел его заранее и загодя оценил свои шансы уцелеть.
— Мудро, мессер Панферий, очень мудро. Признаюсь, что я давно упрашиваю ваших государей продать мне огонь Каллиника, но до сей поры мои просьбы были исполнены лишь однажды и в той малой мере, чтобы меня, видимо, не обижать совсем.
— Этот огонь непросто приготовить, ваше высочество, еще сложнее им управлять. К тому же богатство империи привлекает черный глаз варваров, разум которых слишком беден, чтобы добывать себе благополучие трудом и торговлей, поэтому базилевс дорожит своим оружием и лелеет его. Те же русы сейчас разбиты, но до конца не истреблены. Великий анфипат Куркуас торопится отыскать их вновь, чтобы навсегда покончить с ними и выполнить наконец свой священный обет.
— Что за обет дал этот великий воин?
— Вернуть христианнейшим базилевсам Мандилион - Нерукотворный Образ Спасителя, который был получен миром, когда Иисус оттер лицо Свое льняным убрусом и передал его художнику царя города Эдессы. Святой образ по-прежнему находится там, но сам город перешел под власть сарацин. Анфипат поклялся, что не примет перед смертью прощения своей душе, если не передаст Образ в Константинополь .
— Достойнейшая цель достойного человека!
Панферий и его люди склонились, польщенные словами короля.
— Какой из кораблей предназначен для моих послов?
— Для вашей дочери, великий кир, равно как для ваших апокрисиариев, мы приготовили богатый памфил, где они смогут с удобствами перенести долгое путешествие, — Панферий указал на длинное прогулочное судно, застенчиво прятавшееся между военными кораблями. — В случае же шторма или нападения мы немедленно переместим их на один из дромонов.
Гуго одобрительно кивнул, после чего обратил свое внимание на Берту. Все прочие деликатно отошли от них, дабы не мешать королю дать последнее напутствие дочери. Напутствие же заключалось в прочтении короткой молитвы и поцелуе в лоб. Сама же девочка была молчалива и поразительно спокойна — резкие перемены в жизни, обрушившиеся на нее после монотонного времяпрепровождения в монастыре, уже не удивляли и только учили немногословию и хладнокровию.
— Увижу ли я там свою сестру? — спросила дочь.
— Да, но она подъедет к тебе еще не скоро, — солгал отец.
Во избежание новых вопросов Гуго притянул Берту к себе для нового поцелуя. Затем он повел ее к пирсу. Стража базилевса организовала для них живой коридор, в конце которого уже стояли Панферий, Лиутфрид и Лиутпранд — спутники Берты на предстоящий долгий период. Прочая же свита осталась позади. Странно стихли разговоры, в наступившей тишине было слышно только хлюпанье речной воды, зажатой между деревом кораблей и удерживающей их пристани.
Внезапно посреди этого коридора навстречу королю выступил сухопарый старик в окружении пяти девиц в одинаковых белоснежных туниках. Король вздрогнул и попятился назад. Греческие стражники впали в оцепенение, не понимая толком, что на их глазах происходит, нападение или какая-то странная церемония, традиционная для здешних мест. Появление этих людей для всех оказалось совершенно неожиданным, но никакой агрессии со стороны непрошеных визитеров не последовало, напротив, прелестная девичья группка опустилась перед королем на колени, а сам старик с легким поклоном протянул Гуго какой-то сверток.
— Что это? Кто вы? — крикнул Гуго, голос его против воли дрогнул. Сзади к королю тотчас подбежал Ланфранк с десятком палатинов. В первый момент люди Гуго, к стыду своему, растерялись не меньше греков.
— Священный Рим приветствует короля Италии и просит принять дар для его дочери, — абсолютно спокойным голосом произнес старик и снова протянул сверток.
— Рим? Вы от Альбериха? Вас не учили, как передавать дары коронованным особам? Что в этом свертке? Дьявол вас забери, кто вы?! — к Гуго по мере прохождения испуга возвращались обычные манеры.
— Мое имя вам ничего не скажет. Здесь подарок Рима для его и вашей дочери, Берты Теофилакт.
— Что? Обыскать его! — приказал Ланфранку Гуго. Слуги обыскали старика и его девиц, которые на протяжении всей процедуры сохраняли удивительное спокойствие.
— Что в свертке? — в третий раз спросил король. Ланфранк развернул сверток, в котором обнаружилось богатое женское платье.
— Осторожней, государь! — напомнил о своем присутствии его преподобие епископ Манассия. — Бывают такие яды, которыми пропитывают одежды, а затем эти яды проникают в кожу и кровь.
С десяток мечей лязгнули, с готовностью выскакивая из ножен и отважно устремляясь к горлу старика.
— Опустить мечи! — раздался голос короля.
— Вы узнали это платье, ваше высочество? — и вновь голос старика поразил всех своей невозмутимостью.
— Да, старик. Узнал.
Гуго протянул руку к изящной алой ткани, небрежно накинутой Ланфранком себе на плечо. Гуго узнал это платье тотчас, быстрее молнии, бьющей в цель. Это было платье Мароции, которое та надела в день их венчания.
— Откуда оно у тебя, старик?
— Его мне передала Она.
— Кто ты?
— Мое имя вам ничего не скажет.
Губы короля уже начали принимать форму, свидетельствующую о крайней степени раздражения их владельца, но тут Ланфранк, граф Бергамо, дотоле внимательно рассматривавший незнакомца, прильнул к королевскому уху.
— Мой кир, я осмелюсь заступиться за этого человека. Я знаю его. Этот человек командовал стражей ворот Пинчио в ту самую ночь и позволил моим людям беспрепятственно покинуть Рим.
— Что-то не очень он похож на римского декарха, — начал было Гуго, пока его разум не осветился догадкой. Он вспомнил обвинение, брошенное ему Альберихом при их заключительной встрече. — Так это ты и твои люди перебили римскую стражу у Порта Пинчиано?
— Да, ваше высочество, это сделали мы.
— Да кто ты такой?
— Гуго, — завладел другим королевским ухом Манассия, — кажется, я догадываюсь, кто он. Это просто невероятно, но другого объяснения у меня нет. Считается, что этих людей не существует уже несколько веков. Они — сыны Древнего Рима, последователи языческой веры. Отпусти их и прими их дары с благодарностью.
На принятие решения у Гуго ушла пара минут. На протяжении всего времени старик неподвижно стоял напротив него, стоически выдерживая соседство рядом с собой стаи стражников, готовых вцепиться в него по первому же мановению монаршего перста. В те же минуты ухо короля продолжал поджаривать своим горячим дыханием Манассия, торопливо шептавший о традициях Исчезнувшей империи.
— Я принимаю с благодарностью дары Священного Рима, — торжественно объявил Гуго. Слуги сделали шаг назад от старика, а сам незнакомец слегка наклонил голову. По всей видимости, этот жест заменял в его арсенале манер признательный поклон.
— Эти девы служат вам? — насмешливо спросил Гуго, оглядывая прелестные личики спутниц римлянина.
— Они служат не мне, ваш епископ должен был вам сейчас об этом рассказать.
Гуго улыбнулся.
— Их с вами пять, шестая осталась следить за священным огнем? — спросил Манассия.
— У вас очень любознательный племянник, — ответствовал загадочный старик, обращаясь к королю.
— Чем я могу отблагодарить вас, мессер… авгур?
— Тем, что позволите нам тотчас удалиться.
— Постойте, вы ничего не расскажете мне о будущем?
— Ваше будущее вы узнаете очень скоро. Не успеет еще зайти солнце.
Гуго скептически хмыкнул и повел рукой в сторону. Стража расступилась, и нежданные гости растворились в толпе городских зевак. Король захотел напоследок коснуться рукой одной из весталок, словно не верил, что те созданы из плоти и крови. Но шедшая последней девица искусно увернулась от него.
— Какие невероятные тайны открываются порой, — философски заметил Манассия.
— Да, удивительное дело, — ответил король, быстро потеряв в толпе силуэты ушедших. — Вы помните, что я говорил вам по дороге сюда, мессер Лиутфрид? Вот, пожалуйста, еще одно доказательство, что Рим пытается вернуться к истокам его вселенской славы. Как вы считаете, эти люди столько лет хранили традиции предков, передавая их по наследству, и существовали под самым носом у церкви или же их общество возникло только что, под влиянием тех перемен, что настали в Риме при Альберихе? Кто они, потомки древних жрецов или презренные фимелики?
— Хороши фимелики, перебившие римскую стражу! — воскликнул Манассия.
— Интересно, как они узнали, что вы будете выезжать через Порта Пинчиано? — спросил король графа Бергамо. — Ведь Фламиниевы ворота были ближе.
— Вероятно, потому, мой кир, — ответил за Ланфранка рассудительный Манассия, — что стража Фламиниевых ворот многочисленнее прочих, тем более в дни, когда рядом с городом стоит чужая армия. Там даже сенаторские штандарты не заставили бы охрану немедленно исполнить приказ мессера Ланфранка. Мы, выбирая план действий и предпочтя уходить через ворота Пинчио, руководствовались именно этими соображениями, ну а эти люди просто поставили себя на наше место и пришли к точно таким же выводам.
— Возможно, — согласился король, — но тогда придется признать, что общество этих людей очень внимательно следит за городскими событиями, и такая осведомленность может говорить, что эти люди имеют связи с самим римским сенатом. Мессер Лиутфрид, возьмите этот дар Рима. Я присоединяюсь к просьбе этого странного старика и прошу, чтобы во время помолвки и венчания на моей дочери было надето именно это платье.
— Да исполнится ваша воля, — поклонился посол.
Оставшиеся проводы не заняли долгое время. Гуго еще раз поцеловал Берту и передал ее под надзор юному Лиутпранду. Посольство и греческая дружина поднялись на корабли, раздались команды, гребцы замерли, не опуская покамест весел в воду, а на кораблях начали расправляться красные, с орлами, византийские паруса. Греческая эскадра неспешно направилась к морю, поселяя в сердцах провожающих только одним им ведомую грусть.
Такой же печали предалось и сердце короля. Гуго неотрывно и тоскливо смотрел вслед удаляющимся кораблям, после чего вздохнул и, приобняв епископа и новоиспеченного графа Бергамо, направился с пристани прочь.
— Начинается служба девятого часа, мой кир, — пискнул за спиной короля епископ Зенобио.
— Да-да, иду-иду, — рассеянно и меланхолично отвечал Гуго.
— Кажется, гонец из Павии, — сказал Ланфранк, узрев на одной из прилегающих к порту улиц Пизы всадника, приближающегося к ним.
— Да-да.
Гонец остановился заблаговременно, дабы не окутать своего господина и его слуг тучей поднятой им дорожной пыли. Подбежав к королю, он опустился перед Гуго на одно колено.
— Государю лангобардов и бургундов почет и процветание!
— Понятно.
— Мой кир, ваш канцлер Аттон шлет привет во Христе и стремится сообщить весть, вчера достигшую его уха.
— Говори.
— Десять дней назад маркиз Беренгарий Иврейский покинул свой замок и устремился к Альпам.
