— Нисколько не отрицаю, друг Петр. Я только говорю, что, избавив город и Святой престол от опьяненного безнаказанностью тирана, позиция Рима в отношениях с императором только выиграет.
— Этот тиран сын великого римлянина!
— Нет, он внук грязной блудницы. Неужели вы этого не понимаете? Неужели не понимаете, что, пленив его сейчас, мы поможем Риму избежать кровавой бойни, к которой нас ведет этот мерзавец? Ведь завтра он готовится отлучить Оттона от церкви, и у саксонца не будет никаких моральных препон, чтобы предать огню весь Город Льва, а там и весь Рим.
— Это вам сказал Кресченций?
— Подумайте сами, Петр.
— А ваш Кресченций не сказал, что сделает со мной, когда дорвется до власти? Третьего дня я участвовал в нападении на его дом.
— Вот потому-то, мой друг, я и позвал вас этой ночью сюда. Мои люди получили приказ открыть Саксонские ворота до начала лауд. К этому времени к Городу Льва обещает прибыть сам император. Как хорошо, что наш змееныш открыто пренебрегает церковными службами ради своего пьяного сна.
Иоанн и Деодат ошарашенно переглянулись.
— Арестуем же змееныша сами и сейчас, пока он спит, и преподнесем его в качестве искупительного подарка Оттону и Кресченцию. В этом случае Кресченцию придется простить вас. А мы с вами спасем десятки римских жизней.
Папа дернул за рукав Деодата и знаком приказал ему следовать за ним. Возле дверей Деодат схватил Иоанна за руки.
— Не делай глупостей, Октавиан! Ты же не хочешь упростить им задачу и самому явиться сейчас перед ними? Их там десятеро, и двое из них отличные воины. Бежим отсюда немедленно, у нас почти не осталось времени!
— Мелиоз! Иуда!
— Да, иуда, да, его, вероятно, подкупил Оттон, когда попал к нему в плен из-за Кресченция. Потом, потом, Октавиан. Пока мы живы, мы еще можем отомстить. Мертвые же отомстить не могут. Беги, беги без оглядки!
И оба потомка Мароции что есть мочи припустили к папскому дворцу. Во дворце Иоанн разыскал Кастельмана и приказал немедля доставить в кабинет папскую казну, четыре увесистых сундука. Затем Его Святейшество, Деодат, Кастельман и еще восемь слуг из числа венгров проследовали в папскую спальню. Остановившись на мгновение, Иоанн полез к себе за пазуху и, вопреки ожиданиям многих, достал не распятие, а здоровенный ключ от потайного хода.
— Быть может, моя бабка была великой блудницей, но она точно не была дурой, — мрачно заметил он.
Полмили под землей — и беглый понтифик оказался в пределах замка Ангела. Наткнувшись на первого из стражников, он велел тому немедля вызвать графа Роффреда.
— Прикажете оставаться мне здесь и защищать замок, Ваше Святейшество? — первым делом спросил граф.
Папа с уважением посмотрел на него. Таких людей в его распоряжении осталось совсем мало.
— Мессер Роффред, отправьте своих людей обрушить подземный ход. Где-то на подступах к замку есть специальное место, где земля держится лишь на нескольких деревянных подпорках. Я не хочу, чтобы этим ходом пользовались впредь мои враги.
Граф поклонился.
— Далее я прошу вас присоединиться к моей свите и прошу оказать преемнику Апостола гостеприимство вашего Тибуртинского дома.
— Почту за великую честь, Ваше Святейшество!
— Граф, возможно, вы последний, кто так величает меня.
— Зато я не буду первым, кто так назовет антипапу, собирающегося занять Святой престол вместо вас.
Перед рассветом папа в сопровождении тридцати всадников покинул Вечный город. Он не увидел, как Саксонские ворота Города Льва подобострастно распахнулись перед чужеземцем-императором, как перед тщеславным властелином били поклоны исполненные мстительной радости сенатор Кресченций и предатель Деметрий Мелиоз, как пал на колени полный самых дурных предчувствий Империола, как враги ворошили папскую постель и мебель в поисках спрятавшегося понтифика, как Кресченций, наконец, вспомнил легенду о потайном ходе, но посланные им люди нашли тоннель обрушенным на полпути. На протяжении этого времени папа несся на коне по тибуртинской дороге, щеки его пылали от колючего ноябрьского ветра, но еще более от самого факта позорного улепетывания Верховного иерарха Церкви из вверенного ему Богом и Апостолом города.
«Никогда! Никогда преемник Петра так постыдно не покидал Рим. Я опозорил себя, имя семьи, сам престол Апостола таким бегством».
Все когда-то происходит впервые. Все когда-то кажется удивительным, невероятным, ломающим прежние устои, чтобы затем превратиться в нечто обыденное. Настанут, и очень скоро, времена, когда папа станет редким гостем Рима, а если и будет возвращаться в город, то лишь затем, чтобы напоить город соленой кровью его жителей. И в этом ему будут помогать то временные друзья с севера, в лице наследников Оттона, то сиюминутные друзья с юга, в лице норманнских князей. Пройдет еще пара веков, и папы вообще надолго забудут дорогу сюда, сделавшись добросовестными придворными слабохарактерных французских королей. И немногие из них будут сотворять клятвы, подобные тем, какие этим утром, скача в бешеном галопе, давал лично себе Иоанн Двенадцатый.
«Но я вернусь! Не Богом, так чертом клянусь, что вернусь. И отомщу!»
3 ноября в Рим вошла трехтысячная армия Оттона Великого. А спустя еще три дня в храме Святого Петра собрались высшие чины итальянских и германских церквей, а также представители знати Рима и возрожденной империи. На соборе присутствовали в полном составе не только епископы субурбикарных епархий, но и прелаты дальних итальянских городов, таких как Парма, Флоренция, Кремона. Даже из Милана и Равенны, в последнее время подчеркивавших свою независимость от Рима, прибыли уполномоченные местными церквями лица. Даже от аквилейского патриарха Энгельфреда явился отдельный делегат. Также на соборе нашлось место трем прелатам из германских земель: архиепископу Адальдагу Гамбургскому, епископам Миндена и Шпейера. В то же время отсутствовали отцы Бруно и Вильгельм, дела паствы потребовали от них срочного возвращения соответственно в Кельн и Майнц. Тем не менее участие в соборе приняли более сорока епископов, чего не случалось со времен печальной памяти Трупного синода и равеннской ассамблеи 898 года. Добавьте еще римскую знать, где стоит выделить Кресченция Славнейшего, прекрасную сенатрису Стефанию, Деметрия Мелиоза и прощенного и даже сохранившего пост супрефекта Петра Империолу. Добавьте канцелярию Святого престола в лице протоскриниария Льва, Бенедикта Грамматика и целой кучи примицериев, секундоцериев и сакеллариев. И на десерт не упустите императорскую чету и их свиту, и тогда на подмостках вашего воображения предстанут полторы сотни разряженных кто в сутаны, кто в кольчуги людей, а ваш чуткий слух, быть может, даже уловит их разгоряченное дыхание, с шумом поднимающееся к высоким потолкам древней церкви.
Оттон, с высоты соборной кафедры и с превеликим удовлетворением оглядывая острые вершины епископских митр, начал собрание с шутки:
— Пожалуй, нам стоит поблагодарить Его Святейшество Иоанна за помощь в приглашении столь великого числа глав христианских церквей. Будь у него в запасе еще пара дней, наш собор мог претендовать бы на право называться Вселенским.
Над толпой поднялась рука Кресченция. Сенатор выступил вперед:
— Прибытие сюда многих отцов церквей скорее свидетельствует о том гневе, которым переполнили их души деяния Октавиана, сына Альбериха, лукавством и подкупом завладевшего троном святого Петра.
Оттон кивнул и продолжил:
— Как было бы прилично, если бы господин папа Иоанн присутствовал на столь славном и святом собрании. О том же, почему его здесь нет, мы спрашиваем вас, о святые отцы, кто вместе с ним жил и вел общие дела.
На это ответствовал кардинал-диакон Иоанн, тот самый неудачливый посол Его Святейшества, что попал к Оттону в плен возле Центумцелл:
— Нас удивляет, что Ваша святая милость спрашивает нас о том, что не является тайной даже для жителей Иберии, Вавилона и Индии. Ведь этот папа даже не из тех, которые приходят в овечьих шкурах, внутри же суть волки хищные. Ведь он так открыто свирепствует, так явно вершит дьявольские дела, что и не пытается их скрывать.
Слова кардинала-диакона были поддержаны одобрительным гулом собрания. Некоторые, не то особенно настрадавшиеся, не то торопившиеся выслужиться, начали выкрикивать обвинения в адрес папы. Аделаида тронула за рукав супруга, и Оттон, и без того недовольно нахмурившись, поднял руку, пресекая волну праведного гнева, стихийно поднявшегося в святых стенах великого храма.
— Нам кажется справедливым поименно указать обвинения, а затем сообща обсудить, как следует поступить.
Один за другим собравшиеся начали выступать вперед и произносить обвинения папе Иоанну. В числе первых прозвучало рукоположение в сан лабиканского епископа слепого отца Аймара, которое папа намеренно и оскорбительно совершил в конюшне. При этом обвинении тоненько ахнула императрица Аделаида и закрыла белоснежными пальчиками лицо. Далее один из кардиналов заявил, что видел, как папа вел мессу не причастившись. Нашлись свидетели, уверившие высокое собрание, что папа продавал церковные титулы за деньги. Епископ Роман Сполетский, большой приятель герцогини Алоары, обвинил папу в том, что он утвердил главой соседней епархии Тоди десятилетнего мальчика по имени Григорий. Далее посыпались обвинения в неуемном сладострастии папы, и ахи императрицы стали многочисленнее и звонче. Глазам собравшихся предстала Анса, вдова Райнара, охотно поведавшая о своем на пару с папой грехопадении и в подтверждение слов облобызавшая Священное Писание. После объявилась еще одна вдова, чья речь была настолько сбивчива и невнятна, что от нее поспешили поскорее избавиться. Более женщин на авансцену не выпускали, и уже сами римляне и священники охотно делились рассказами о похождениях похотливого папы, для убедительности все время упоминая происхождение понтифика от потаскух Мароции и Теодоры. Кресченцию даже пришлось в какой-то момент вносить пояснения, чтобы никто не подумал, что речь ведется о его матери, а не о бабке, Теодоре-старшей. Один из рассказчиков уверял, что в Риме есть несколько женщин, родивших от папы детей, правда всякий раз ребенок рождался мертвым. Другой упомянул, что в Замке Ангела содержались не менее дюжины наложниц. Третий заявил, что папа имел связь с сестрами, и Кресченций вновь оказался в щекотливом положении, поскольку иных сестер, кроме его родных и, соответственно, двоюродных для папы, у Его Святейшества не имелось. Глаза многих присутствующих уже с интересом устремились к Стефании, и побагровевшему от такой клеветы сенатору вновь пришлось брать слово и поправлять рассказчика. Запал собравшихся во многом иссяк на перечислении амурных похождений понтифика, заключительные обвинения в незнании папой Священного Писания, воззваниях к языческим богам, пристрастии к охоте, вину, картам, к ношению военной одежды и оружия уже звучали как-то по инерции и даже в страстном сердце впечатлительной императрицы не находили должного отклика.
Оттон же весь этот поток хулы на верховного иерарха христианства выдержал молча, откинувшись на спинку высокого кресла и только скользя наблюдательным взором по искаженному лицу очередного обвинителя. «Где вы были все это время, все вы, столь ярые сейчас обличители? Что заставляло вас молчать? Что разговорило вас теперь? Кто вы, сегодняшние ревнители морали? Как мерзко выглядите вы по сравнению с теми, кто когда-то шел ради Веры на арену Колизея. Говоря по совести, большинство ваших обвинений голословны или же простительны. Никаких наложниц в Замке Ангела обнаружено не было, ругань именем Юпитера смешна, как и ношение кольчуги, эти нелепые вдовы глупы и убоги, одна из них к тому же сознательно легла под Иоанна, чтобы стать шпионом его врагов. Епископская кафедра в Тоди до сих пор вакантна, был ли этот мальчик Григорий и куда он делся — неизвестно. Даже посвящение епископа в конюшне — ну да, глупо, если не вспоминать, что сам Спаситель родился в овечьих яслях и при жизни переступал порог дома блудницы. А если принять во внимание, что хотя бы половина этих обвинений есть правда, то в каком тогда виде предстаю я? Получается, что нас с Аделаидой короновал сам Антихрист, и насколько законна тогда моя коронация? И ведь со дня коронации не прошло еще двух лет, а здесь припоминаются грехи куда более давние. Не пора ли прекратить этот поток разоблачений со стороны этих разбушевавшихся праведников, в котором стремления к очищению Святого престола настолько же ничтожны, насколько запоздалы?»
Дождавшись, когда очередной кандидат в папские прокуроры закончит речь, а в ней Иоанн обвинялся в том, что не всегда осенял себя крестным знамением, Оттон поднялся с места и потребовал внимания собрания.
— Часто случается, и мы верим этому, исходя из нашего собственного опыта, что завистники клевещут на людей, занимающих высокие посты; добрый человек не угоден злым, равно как и злой добрым. И это причина, почему данное обвинение против папы, которое только что зачитал его преподобие, выдвинув его вместе с вами, нам представляется спорным, и мы пока еще не знаем, сделано ли оно из стремления к справедливости или из нечестивой зависти. А потому я, в силу вверенных мне, недостойному, полномочий, клянусь всем вам перед Богом, которого никто, даже если бы и хотел, не сможет обмануть, перед Его Матерью, непорочной Девой Марией, и перед тем драгоценнейшим телом Князя апостолов, на котором зиждется эта церковь, что ни одно преступление не будет вменено господину папе, которое бы он не совершил и которое бы не было засвидетельствовано честнейшими мужами.
В ответ поднялся Иоанн, епископ Нарни, брат Кресченция:
— Да не разрешит нас от груза грехов наших блаженнейший Петр, князь апостолов, который словом закрывает небо недостойным и открывает праведным, если недостойный папа Иоанн не совершал тех преступлений, которые были зачитаны только что, и еще более гнусных и постыдных им предшествующих; и да будем мы преданы анафеме и поставлены в день новейший по левую сторону, рядом с теми, которые говорили Господу Богу: «Отойди от нас, не хотим мы знать путей твоих». Если ты не веришь нам, то должен поверить по крайней мере войску своему, навстречу которому пять дней назад названный папа вышел, препоясанный мечом, со щитом, в шлеме и кольчуге; только Тибр, отделявший его от войска, помешал последнему схватить его.
Оттон примиряюще кивнул.
— Свидетелей этого дела столько, сколько воинов в нашем войске.
И чтобы перехватить инициативу у собравшихся и сбить со всех обличительный тон, в свете которого он сам начинал выглядеть неприглядно, Оттон подал знак секретарю, а собору объявил следующее:
— Нами было направлено два письма господину папе. Письма были одного настроения и содержания, и я хочу, чтобы о тексте писем узнало великое собрание.
Секретарь передал глашатаю манускрипт, и тот, пробежав глазами для старта начальную фразу и приосанившись, начал громко читать:
— «Верховному понтифику и вселенскому папе господину
— Этот тиран сын великого римлянина!
— Нет, он внук грязной блудницы. Неужели вы этого не понимаете? Неужели не понимаете, что, пленив его сейчас, мы поможем Риму избежать кровавой бойни, к которой нас ведет этот мерзавец? Ведь завтра он готовится отлучить Оттона от церкви, и у саксонца не будет никаких моральных препон, чтобы предать огню весь Город Льва, а там и весь Рим.
— Это вам сказал Кресченций?
— Подумайте сами, Петр.
— А ваш Кресченций не сказал, что сделает со мной, когда дорвется до власти? Третьего дня я участвовал в нападении на его дом.
— Вот потому-то, мой друг, я и позвал вас этой ночью сюда. Мои люди получили приказ открыть Саксонские ворота до начала лауд. К этому времени к Городу Льва обещает прибыть сам император. Как хорошо, что наш змееныш открыто пренебрегает церковными службами ради своего пьяного сна.
Иоанн и Деодат ошарашенно переглянулись.
— Арестуем же змееныша сами и сейчас, пока он спит, и преподнесем его в качестве искупительного подарка Оттону и Кресченцию. В этом случае Кресченцию придется простить вас. А мы с вами спасем десятки римских жизней.
Папа дернул за рукав Деодата и знаком приказал ему следовать за ним. Возле дверей Деодат схватил Иоанна за руки.
— Не делай глупостей, Октавиан! Ты же не хочешь упростить им задачу и самому явиться сейчас перед ними? Их там десятеро, и двое из них отличные воины. Бежим отсюда немедленно, у нас почти не осталось времени!
— Мелиоз! Иуда!
— Да, иуда, да, его, вероятно, подкупил Оттон, когда попал к нему в плен из-за Кресченция. Потом, потом, Октавиан. Пока мы живы, мы еще можем отомстить. Мертвые же отомстить не могут. Беги, беги без оглядки!
И оба потомка Мароции что есть мочи припустили к папскому дворцу. Во дворце Иоанн разыскал Кастельмана и приказал немедля доставить в кабинет папскую казну, четыре увесистых сундука. Затем Его Святейшество, Деодат, Кастельман и еще восемь слуг из числа венгров проследовали в папскую спальню. Остановившись на мгновение, Иоанн полез к себе за пазуху и, вопреки ожиданиям многих, достал не распятие, а здоровенный ключ от потайного хода.
— Быть может, моя бабка была великой блудницей, но она точно не была дурой, — мрачно заметил он.
Полмили под землей — и беглый понтифик оказался в пределах замка Ангела. Наткнувшись на первого из стражников, он велел тому немедля вызвать графа Роффреда.
— Прикажете оставаться мне здесь и защищать замок, Ваше Святейшество? — первым делом спросил граф.
Папа с уважением посмотрел на него. Таких людей в его распоряжении осталось совсем мало.
— Мессер Роффред, отправьте своих людей обрушить подземный ход. Где-то на подступах к замку есть специальное место, где земля держится лишь на нескольких деревянных подпорках. Я не хочу, чтобы этим ходом пользовались впредь мои враги.
Граф поклонился.
— Далее я прошу вас присоединиться к моей свите и прошу оказать преемнику Апостола гостеприимство вашего Тибуртинского дома.
— Почту за великую честь, Ваше Святейшество!
— Граф, возможно, вы последний, кто так величает меня.
— Зато я не буду первым, кто так назовет антипапу, собирающегося занять Святой престол вместо вас.
Перед рассветом папа в сопровождении тридцати всадников покинул Вечный город. Он не увидел, как Саксонские ворота Города Льва подобострастно распахнулись перед чужеземцем-императором, как перед тщеславным властелином били поклоны исполненные мстительной радости сенатор Кресченций и предатель Деметрий Мелиоз, как пал на колени полный самых дурных предчувствий Империола, как враги ворошили папскую постель и мебель в поисках спрятавшегося понтифика, как Кресченций, наконец, вспомнил легенду о потайном ходе, но посланные им люди нашли тоннель обрушенным на полпути. На протяжении этого времени папа несся на коне по тибуртинской дороге, щеки его пылали от колючего ноябрьского ветра, но еще более от самого факта позорного улепетывания Верховного иерарха Церкви из вверенного ему Богом и Апостолом города.
«Никогда! Никогда преемник Петра так постыдно не покидал Рим. Я опозорил себя, имя семьи, сам престол Апостола таким бегством».
Все когда-то происходит впервые. Все когда-то кажется удивительным, невероятным, ломающим прежние устои, чтобы затем превратиться в нечто обыденное. Настанут, и очень скоро, времена, когда папа станет редким гостем Рима, а если и будет возвращаться в город, то лишь затем, чтобы напоить город соленой кровью его жителей. И в этом ему будут помогать то временные друзья с севера, в лице наследников Оттона, то сиюминутные друзья с юга, в лице норманнских князей. Пройдет еще пара веков, и папы вообще надолго забудут дорогу сюда, сделавшись добросовестными придворными слабохарактерных французских королей. И немногие из них будут сотворять клятвы, подобные тем, какие этим утром, скача в бешеном галопе, давал лично себе Иоанн Двенадцатый.
«Но я вернусь! Не Богом, так чертом клянусь, что вернусь. И отомщу!»
Глава 33 - Эпизод 33. 1717-й год с даты основания Рима, 2-й год правления императора Запада Оттона Первого, 1-й год правления базилевса Никифора Второго Фоки (6 ноября 963 года от Рождества Христова).
3 ноября в Рим вошла трехтысячная армия Оттона Великого. А спустя еще три дня в храме Святого Петра собрались высшие чины итальянских и германских церквей, а также представители знати Рима и возрожденной империи. На соборе присутствовали в полном составе не только епископы субурбикарных епархий, но и прелаты дальних итальянских городов, таких как Парма, Флоренция, Кремона. Даже из Милана и Равенны, в последнее время подчеркивавших свою независимость от Рима, прибыли уполномоченные местными церквями лица. Даже от аквилейского патриарха Энгельфреда явился отдельный делегат. Также на соборе нашлось место трем прелатам из германских земель: архиепископу Адальдагу Гамбургскому, епископам Миндена и Шпейера. В то же время отсутствовали отцы Бруно и Вильгельм, дела паствы потребовали от них срочного возвращения соответственно в Кельн и Майнц. Тем не менее участие в соборе приняли более сорока епископов, чего не случалось со времен печальной памяти Трупного синода и равеннской ассамблеи 898 года. Добавьте еще римскую знать, где стоит выделить Кресченция Славнейшего, прекрасную сенатрису Стефанию, Деметрия Мелиоза и прощенного и даже сохранившего пост супрефекта Петра Империолу. Добавьте канцелярию Святого престола в лице протоскриниария Льва, Бенедикта Грамматика и целой кучи примицериев, секундоцериев и сакеллариев. И на десерт не упустите императорскую чету и их свиту, и тогда на подмостках вашего воображения предстанут полторы сотни разряженных кто в сутаны, кто в кольчуги людей, а ваш чуткий слух, быть может, даже уловит их разгоряченное дыхание, с шумом поднимающееся к высоким потолкам древней церкви.
Оттон, с высоты соборной кафедры и с превеликим удовлетворением оглядывая острые вершины епископских митр, начал собрание с шутки:
— Пожалуй, нам стоит поблагодарить Его Святейшество Иоанна за помощь в приглашении столь великого числа глав христианских церквей. Будь у него в запасе еще пара дней, наш собор мог претендовать бы на право называться Вселенским.
Над толпой поднялась рука Кресченция. Сенатор выступил вперед:
— Прибытие сюда многих отцов церквей скорее свидетельствует о том гневе, которым переполнили их души деяния Октавиана, сына Альбериха, лукавством и подкупом завладевшего троном святого Петра.
Оттон кивнул и продолжил:
— Как было бы прилично, если бы господин папа Иоанн присутствовал на столь славном и святом собрании. О том же, почему его здесь нет, мы спрашиваем вас, о святые отцы, кто вместе с ним жил и вел общие дела.
На это ответствовал кардинал-диакон Иоанн, тот самый неудачливый посол Его Святейшества, что попал к Оттону в плен возле Центумцелл:
— Нас удивляет, что Ваша святая милость спрашивает нас о том, что не является тайной даже для жителей Иберии, Вавилона и Индии. Ведь этот папа даже не из тех, которые приходят в овечьих шкурах, внутри же суть волки хищные. Ведь он так открыто свирепствует, так явно вершит дьявольские дела, что и не пытается их скрывать.
Слова кардинала-диакона были поддержаны одобрительным гулом собрания. Некоторые, не то особенно настрадавшиеся, не то торопившиеся выслужиться, начали выкрикивать обвинения в адрес папы. Аделаида тронула за рукав супруга, и Оттон, и без того недовольно нахмурившись, поднял руку, пресекая волну праведного гнева, стихийно поднявшегося в святых стенах великого храма.
— Нам кажется справедливым поименно указать обвинения, а затем сообща обсудить, как следует поступить.
Один за другим собравшиеся начали выступать вперед и произносить обвинения папе Иоанну. В числе первых прозвучало рукоположение в сан лабиканского епископа слепого отца Аймара, которое папа намеренно и оскорбительно совершил в конюшне. При этом обвинении тоненько ахнула императрица Аделаида и закрыла белоснежными пальчиками лицо. Далее один из кардиналов заявил, что видел, как папа вел мессу не причастившись. Нашлись свидетели, уверившие высокое собрание, что папа продавал церковные титулы за деньги. Епископ Роман Сполетский, большой приятель герцогини Алоары, обвинил папу в том, что он утвердил главой соседней епархии Тоди десятилетнего мальчика по имени Григорий. Далее посыпались обвинения в неуемном сладострастии папы, и ахи императрицы стали многочисленнее и звонче. Глазам собравшихся предстала Анса, вдова Райнара, охотно поведавшая о своем на пару с папой грехопадении и в подтверждение слов облобызавшая Священное Писание. После объявилась еще одна вдова, чья речь была настолько сбивчива и невнятна, что от нее поспешили поскорее избавиться. Более женщин на авансцену не выпускали, и уже сами римляне и священники охотно делились рассказами о похождениях похотливого папы, для убедительности все время упоминая происхождение понтифика от потаскух Мароции и Теодоры. Кресченцию даже пришлось в какой-то момент вносить пояснения, чтобы никто не подумал, что речь ведется о его матери, а не о бабке, Теодоре-старшей. Один из рассказчиков уверял, что в Риме есть несколько женщин, родивших от папы детей, правда всякий раз ребенок рождался мертвым. Другой упомянул, что в Замке Ангела содержались не менее дюжины наложниц. Третий заявил, что папа имел связь с сестрами, и Кресченций вновь оказался в щекотливом положении, поскольку иных сестер, кроме его родных и, соответственно, двоюродных для папы, у Его Святейшества не имелось. Глаза многих присутствующих уже с интересом устремились к Стефании, и побагровевшему от такой клеветы сенатору вновь пришлось брать слово и поправлять рассказчика. Запал собравшихся во многом иссяк на перечислении амурных похождений понтифика, заключительные обвинения в незнании папой Священного Писания, воззваниях к языческим богам, пристрастии к охоте, вину, картам, к ношению военной одежды и оружия уже звучали как-то по инерции и даже в страстном сердце впечатлительной императрицы не находили должного отклика.
Оттон же весь этот поток хулы на верховного иерарха христианства выдержал молча, откинувшись на спинку высокого кресла и только скользя наблюдательным взором по искаженному лицу очередного обвинителя. «Где вы были все это время, все вы, столь ярые сейчас обличители? Что заставляло вас молчать? Что разговорило вас теперь? Кто вы, сегодняшние ревнители морали? Как мерзко выглядите вы по сравнению с теми, кто когда-то шел ради Веры на арену Колизея. Говоря по совести, большинство ваших обвинений голословны или же простительны. Никаких наложниц в Замке Ангела обнаружено не было, ругань именем Юпитера смешна, как и ношение кольчуги, эти нелепые вдовы глупы и убоги, одна из них к тому же сознательно легла под Иоанна, чтобы стать шпионом его врагов. Епископская кафедра в Тоди до сих пор вакантна, был ли этот мальчик Григорий и куда он делся — неизвестно. Даже посвящение епископа в конюшне — ну да, глупо, если не вспоминать, что сам Спаситель родился в овечьих яслях и при жизни переступал порог дома блудницы. А если принять во внимание, что хотя бы половина этих обвинений есть правда, то в каком тогда виде предстаю я? Получается, что нас с Аделаидой короновал сам Антихрист, и насколько законна тогда моя коронация? И ведь со дня коронации не прошло еще двух лет, а здесь припоминаются грехи куда более давние. Не пора ли прекратить этот поток разоблачений со стороны этих разбушевавшихся праведников, в котором стремления к очищению Святого престола настолько же ничтожны, насколько запоздалы?»
Дождавшись, когда очередной кандидат в папские прокуроры закончит речь, а в ней Иоанн обвинялся в том, что не всегда осенял себя крестным знамением, Оттон поднялся с места и потребовал внимания собрания.
— Часто случается, и мы верим этому, исходя из нашего собственного опыта, что завистники клевещут на людей, занимающих высокие посты; добрый человек не угоден злым, равно как и злой добрым. И это причина, почему данное обвинение против папы, которое только что зачитал его преподобие, выдвинув его вместе с вами, нам представляется спорным, и мы пока еще не знаем, сделано ли оно из стремления к справедливости или из нечестивой зависти. А потому я, в силу вверенных мне, недостойному, полномочий, клянусь всем вам перед Богом, которого никто, даже если бы и хотел, не сможет обмануть, перед Его Матерью, непорочной Девой Марией, и перед тем драгоценнейшим телом Князя апостолов, на котором зиждется эта церковь, что ни одно преступление не будет вменено господину папе, которое бы он не совершил и которое бы не было засвидетельствовано честнейшими мужами.
В ответ поднялся Иоанн, епископ Нарни, брат Кресченция:
— Да не разрешит нас от груза грехов наших блаженнейший Петр, князь апостолов, который словом закрывает небо недостойным и открывает праведным, если недостойный папа Иоанн не совершал тех преступлений, которые были зачитаны только что, и еще более гнусных и постыдных им предшествующих; и да будем мы преданы анафеме и поставлены в день новейший по левую сторону, рядом с теми, которые говорили Господу Богу: «Отойди от нас, не хотим мы знать путей твоих». Если ты не веришь нам, то должен поверить по крайней мере войску своему, навстречу которому пять дней назад названный папа вышел, препоясанный мечом, со щитом, в шлеме и кольчуге; только Тибр, отделявший его от войска, помешал последнему схватить его.
Оттон примиряюще кивнул.
— Свидетелей этого дела столько, сколько воинов в нашем войске.
И чтобы перехватить инициативу у собравшихся и сбить со всех обличительный тон, в свете которого он сам начинал выглядеть неприглядно, Оттон подал знак секретарю, а собору объявил следующее:
— Нами было направлено два письма господину папе. Письма были одного настроения и содержания, и я хочу, чтобы о тексте писем узнало великое собрание.
Секретарь передал глашатаю манускрипт, и тот, пробежав глазами для старта начальную фразу и приосанившись, начал громко читать:
— «Верховному понтифику и вселенскому папе господину
