— Прости меня, ради Пушкайта, Кирилл! — пропищал бедняга Глапп, как только я поставил его на ноги.
— Ты как умудрился застрять вверх тормашками? — удивился я.
— Я, господин, увидел… — начал было Глапп, но заметил Олесю и испуганно осёкся.
— Привет! — помахала ему рукой Олеся, и барстук окончательно смутился. Совершенно неожиданно он подпрыгнул и — просто исчез. Натурально растворился в воздухе: только что был тут, и вдруг — нет его. Я удивлённо заморгал и подвис, как мой пожилой ноутбук: мне пока ещё трудно давались все эти чудеса потаённого мира.
— Куда он делся? — наконец спросил я, догадавшись повернуться к Олесе.
— Спрятался, — пояснила Олеся таким тоном, словно это что-то абсолютно заурядное. — Барстуки очень ловко это делают. И ты их никогда не увидишь, если они сами не захотят показаться.
— Глапп! — позвал я. — Глапп, выходи, не бойся. Это Олеся. Она мой друг. В смысле — подруга. То есть… э-э-э… В общем, она внучка хозяина этого дома, и ты можешь показаться ей на глаза.
Я бросил беглый взгляд на Олесю и заметил, что выражение лица у неё довольно ехидное: видимо, слово «подруга», которое я ляпнул, её позабавило. Послышался тихий вздох, и откуда-то из-под кровати вылез Глапп, весь испачканный пылью. Я, по схеме «Алиса — пудинг», представил их друг другу:
— Глапп — Олеся! Олеся — Глапп!
— Привет, Глапп! — поздоровалась девушка.
— Здравствуйте, госпожа, — робко пролепетал барстук.
Я присел на кровать, предложил Олесе свободный стул.
— Объясни нам, Глапп, как ты застрял в ящике?
Барстук, ковыряя пол носком почти игрушечного башмака, сказал, ужасно смущаясь:
— Я заметил, что хозяин оставил…
— Я тебе не хозяин, я уже говорил! — перебил я его.
Глапп втянул голову в плечи и поправился:
— … что Кирилл оставил незакрытым ящик с золотом и решил его задвинуть. Но у меня край одёжи застрял, я свалился и не смог сам выбраться.
Олеся прыснула, но тут же прикрыла рот ладошкой. Я сильным напряжением лицевых мышц заставил себя не улыбнуться.
— А зачем нужно было его задвигать? — поинтересовался я.
— Как зачем? — очень удивился барстук. — А если бы сорока какая заметила? Или ещё кто?
Я посмотрел на наглухо закрытое окно.
— И много ты тут сорок видел?
— Я как лучше хотел… — сказал Глапп и шмыгнул носом.
Неожиданно Олеся пришла ему на помощь.
— Действительно, он же хотел как лучше. Что ты на него напустился?
— Я? На него напустился? — возмутился я от незаслуженного упрёка. — Ничего подобного! Наоборот, я собираюсь идти за него хлопотать.
— Хлопотать? Перед кем? Перед дедушкой?
— Нет. Перед кауком.
Олеся пару секунд смотрела на меня непонимающе.
— Перед Мауделом? Зачем?
— Понимаешь, я совершенно не знаю, что мне делать с Глаппом. Ну не сидеть же ему в этой комнате днями напролёт, как в тюрьме. А Маудел его к какому-нибудь делу приставит, обучит чему-то полезному.
— Я бестолковый… — сказал Глапп и душераздирающе вздохнул. — Меня ничему научить не смогли.
— Ага! — сказал я. — Кроме выученной беспомощности. Не вздумай такое ляпнуть при Мауделе!
— А мы что — вместе к господину кауку пойдём? — с ужасом спросил он.
— Конечно, — ответил я.
— И я с вами пойду! — оживилась Олеся. — Я лучше вас знаю, какой Маудел упёртый. Помогу его уболтать.
Мне стало приятно, что она вот так сходу прониклась симпатией к моему барстуку и решила помочь. Да, мысленно я уже считал Глаппа «моим» и воспринимал как что-то среднее между питомцем и младшим братом. Троюродным.
— У меня против Маудела есть секретное оружие, — сказал я Олесе и подмигнул.
В ответ на вопросительный взгляд я просто взял принесённый с рынка пакет и приоткрыл. Девушка тут же зажала нос от хлынувших ароматов и сказала гнусавым голосом:
— У небо бродив наз броздо нед жанзов.
Как и ожидалось, Маудел сначала заартачился и даже слышать не желал о том, чтобы связываться с «этим ротцназе с-под бузины». Но когда мы с Олесей дуэтом принялись чесать его самолюбие, убеждать, кто, если не он, каук стал заметно смягчаться. Затем я достал из-за спины пакет с сырами, и в бой пошла тяжёлая артиллерия. Маудел дрогнул и, продолжая по инерции спорить, стал задумчиво разглядывать щуплую фигурку Глаппа. Ну и добивающий удар нанесла, разумеется, женская солидарность. Стоило лишь Олесе словно бы невзначай поинтересоваться: «А что по этому поводу думает Нода?», как откуда-то из кладовки послышался высокий скрипучий голос:
— Хватит уже упрямиться, пень ты трухлявый! Бери мальчонку в обучение!
Маудел сделал вид, что ничего не слышал. Но, подкрутив ус, ответил тоном, преисполненным достоинства:
— Полагаю, она согласится, если я возьму Глаппа на воспитание. И пожалуй… я это сделаю.
Олеся ужасно обрадовалась и захлопала в ладоши. Глапп сиял, как стоваттная лампочка. Я тоже был рад, что нашёл, куда пристроить юного барстука.
— Но! — каук многозначительно поднял палец. — Я делаю это лишь на время. До того момента, пока этот думкопф не научится исполнять обязанности каука. Хотя бы как-нибудь. Потом обратно его заберёшь, Кирилл.
— Как-нибудь — это не годится! — возразил я. — Нужно, чтобы как следует исполнял. Качественно!
— Поглядим, — многообещающе изрёк Маудел, а потом протянул мне руку. — Сырок-то давай сюда.
Я с облегчением избавился от пахучего пакета.
Очень довольные, мы с Олесей покинули кухню. Пока поднимались по лестнице, она расспрашивала меня про ночную пирушку барстуков. Я охотно рассказывал, сам с удовольствием вспоминая забавные подробности. Наверху она пошла к дедушке, а я — в свою комнату. Зайдя, я прилёг на постель, прикрыл глаза, собираясь полежать минут пять-десять. Но сам не заметил, как вырубился, и продрых до самого утра.
Утром, когда я с мокрыми после душа волосами уже сидел на кухне и запивал кофейком чудный омлет с грибами, приготовленный кауком, на меня высыпали большой мешок жалоб.
— Ни к чему его приспособить нельзя! — ворчал Маудел, нервно дёргая пышный ус. — Посадил картошку чистить — он чуть палец себе не отчекрыжил. Поставил посуду мыть — он чашку раскокал и сам порезался. Полы велел мыть, так он ведро разлил, поскользнулся и чуть голову себе не разбил. Доннер-веттер!
Что каук не врёт, подтверждали пластыри на обеих руках и даже на лбу несчастного Глаппа. Вид у барстучонка был донельзя виноватый.
— Бестолковый я, — сказал он несчастным голосом. — Мне все так говорили.
Во мне вдруг вспыхнул гнев, но не на Глаппа, а на тех, кто его затюкал до последней крайности. Я, с трудом сдержавшись, сделал глубокий вздох, потом медленный выдох и сказал:
— Глапп, подойди, пожалуйста, сюда.
Барстук подошёл. Голова у него была втянута в плечи, словно в ожидании подзатыльника. Он бросил на меня робкий взгляд, снизу вверх.
— Сядь, пожалуйста, рядом.
Я похлопал по сиденью соседнего табурета. Глапп сначала оглянулся на Маудела, потом на меня, но в конце концов вскарабкался на табурет и сел. Всё равно я возвышался над ним, а это было неправильно. Я слез со своего табурета и присел на корточки. Только тогда наши с Глаппом глаза оказались на одном уровне.
— Все говорили, что ты бестолковый, не потому что так оно и есть. Всё наоборот: ты бестолковый, потому что тебе всё время так говорили. Понимаешь?
Он непонимающе помотал головой.
— Все говорили, что ты бестолковый. И ты в это поверил. И поэтому стал бестолковым. Хотя на самом деле, бестолковые — они. Те, кто тебя не научил делать всё правильно. Это они не справились, они не смогли сделать тебя толковым.
Меня вдруг охватил приступ вдохновения, и мой внутренний коуч-психотерапевт прорвался к пульту управления, распихав всех локтями.
— Ты — ещё молодой барстук. Твоя жизнь только начинается. И ты можешь её сделать какой захочешь. И сам можешь быть каким пожелаешь. А мы с Мауделом тебе в этом поможем. Этот твой Посдраупот не смог тебя выучить, а Маудел сможет! Правда, Маудел?
Я повернулся к кауку в ожидании поддержки, но тот лишь скорчил скептическую гримасу.
— Сможешь! Это ведь Конрад Иванович посоветовал отдать тебе Глаппа на перековку. Значит, он в тебя верит! Ты же не подведёшь хозяина?
Маудел выпучил глаза и надулся от гордости, как индюк.
— Я? Да ни в жизнь!
— Вот! — я опять повернулся к Глаппу. — Ты вот, наверное, считаешь, что тебя выгнали свои, что ничего хуже быть не может. А я тебе скажу: всё наоборот! Ты счастливчик! Тебе ужасно повезло!
— Я? Мне? — Глапп удивлённо захлопал глазами.
— Именно! Если бы ты остался с другими барстуками, что бы ты в жизни увидел? Да ничего, кроме своей бузины! А тут — ты живёшь в доме самого зиггона! Твой наставник — такой уважаемый каук, как Маудел! А попозже мы с тобой в город переедем, ты там такого ещё насмотришься — ого-го!
Я снова повернулся к Мауделу.
— Чтобы у него начало получаться, поручи что-то такое, где нельзя накосячить. Ни сломать, ни разбить. Пусть он, например, сковородки начистит до блеска. Не сломает же он сковородку?
— Сковородку, пожалуй, что не сломает… — ответил каук, но в голосе его чувствовалось сомнение.
— Вот! А как только он хоть с одним заданием справится, он начнёт верить в себя. Начнёт стараться. И тогда всё у него станет получаться.
— Ладно. Разберёмся, — ответил мне Маудел, а потом напустился на Глаппа. — И чего ты расселся, как фон-барон? Марш сковородки драить, дрекшпатц!
Барстука словно ветром сдуло. Маудел неспешно занял его место.
— Ты это толково придумал, Кирилл, — сказал он мне вполголоса. — Точно: буду ему по первости задания давать, где ничего не испортит. Даже он.
— И объясняй ему поподробнее. По несколько раз.
— Угу, — покивал каук. — Сам-то сегодня что делать будешь?
Я на пару секунд задумался, улыбнулся.
— У меня сегодня, друг Маудел, запланированы три встречи. С тремя женщинами.
Маудел посмотрел на меня с уважением.
— Ишь ты! А по виду и не скажешь, что ты такой шюрценйагер! Как это по-русски? Юбочник? Нет! Ходок — вот!
Я улыбнулся ещё шире.
— Но хочу я встретиться только с одной из них.
Я не обманывал старого домовика. Потому что первая, с кем я сегодня встретился, была Наташка, моя бывшая жена. На мой вежливый короткий звонок она открыла так быстро, словно ждала меня за дверью. Она была одета в легкомысленный цветастый халатик, на ногах — розовые шлёпанцы с помпончиками. Хотя Наташка и поправилась после родов, фигура у неё оставалась ещё очень даже аппетитной. Я шагнул через порог, и мой нос уловил знакомый запах её любимого парфюма. Что-то шевельнулось в глубине моего мужского естества: то ли память о наших счастливых моментах, то ли сожаление о потерянных возможностях…
— И тебе привет, Никаноров! Алименты принёс?
Я молча достал кошелёк, вытащил из него заранее отложенные купюры, протянул бывшей жене. Она принялась демонстративно пересчитывать. И тут в прихожую ворвался Андрюшка.
— Ула-а-а! Папка плишё-ёл!
Через секунду он уже висел у меня на шее, а я целовал любимую вихрастую макушку. Я болезненно-остро ощутил, как же я по нему соскучился! Как мне не хватает возможности видеть его рядом в любой день, а не раз в неделю!
— Никаноров, тут на пять тысяч больше, чем обычно, — Наташка посмотрела на меня с удивлением.
— Ты же говорила: Андрюхе нужны новые сапоги.
Она убрала деньги в карман халатика и вздохнула.
— Всё-таки при всех твоих жутких недостатках, Никаноров, ты хотя бы не жадный.
Никто не умеет так виртуозно оборачивать комплимент в оскорбление, как бывшие жёны.
— Может, чаю попьёшь, пока я его одену? — в голосе Наташки появились полузабытые ноты. Я взглянул на её круглое лицо, которое когда-то покрывал поцелуями, на серые глаза, казавшиеся еще пару лет назад самыми прекрасными в мире. Кажется, рана от нашего развода у неё тоже не зарубцевалась до конца, и она прячет это за своими бесконечными шпильками.
— Спасибо, не надо. Не стоит тратить на меня твою заварку и твой кипяток. Лучше одень его побыстрее.
— Мы к бабе Лизе пойдём? — полюбопытствовал Андрюха.
— Да. Но сначала — в парк «Юность». На каруселях кататься. И на колесе обозрения.
— Ула-а-а!
Он орал так, что казалось — счастливее быть просто невозможно. Но вся наша прогулка доказывала: можно. И ещё как! От аттракциона к аттракциону радость и огонь в глазах сына разгорались всё ярче. Раньше, когда мы выбирались в парк, максимум, что я мог позволить, — билеты на одну-две карусели или прыгалки. Тут же я расщедрился настолько, что через два с половиной часа непрерывных катаний, прыганий и лазаний Андрюха в конце концов просто перегорел. Нервная система шестилетнего ребёнка просто не выдерживает такого напряжения долго. Поэтому завершили мы нашу гулянку традиционной поездкой на колесе обозрения, сидя в обнимку, и я опасался, что сын вот-вот вырубится и заснёт. Однако опасения мои оказались напрасными. Когда наша кабинка поехала вниз, навстречу поднимающимся к нам полуголым кронам деревьев, Андрюха вдруг начал взахлёб делиться подробностями своей насыщенной социальной жизни. Я узнал массу полезной и ценной информации: кто из пацанов в садике его друзья, а кто — дураки и он с ними не разговаривает, узнал, какая девочка ему нравится, и он держит её за руку, когда идут на прогулку и когда возвращаются в группу.
Он так искренне, так щедро делился всем, что накопилось у него на душе с нашей прошлой встречи. Мне тоже очень хотелось поделиться с сыном своими впечатлениями последних дней. Думаю, он бы с открытым ртом слушал про настоящих оборотней и про колдунов, он был бы в диком восторге, если бы я показал ему живого гнома-барстука. Но, как поведал мне в наших беседах Конрад Иванович, о таких вопросах не стоит распространяться. Если вдруг кто-то вздумает «срывать покровы» и «рассказывать миру правду», то, в лучшем случае, «спящие» его просто проигнорируют, вытеснят его сообщение из сознания, а в худшем — отправят в дурку, и он закончит свою жизнь слюнявым идиотом на обоссанной простыне, накачанным нейролептиками под завязку.
Однако мне удалось применить новые способности, когда мы, нагулявшись, покинули парк и пошли пешком к ожидавшей нас бабушке. На привычном маршруте в одном из дворов были качели, которые почему-то особенно нравились Андрюхе. Но в этот раз качели оказались заняты: на них сидели с банками пива в руках два гоповатых тинейджера.
— Ты не накатался в парке? — спросил я, видя, какую расстроенную мордочку скорчил сын.
— Ну па-а-а-п, я же всегда на этих качелях катаюсь, когда мы к бабе Лизе идём.
Ритуал есть ритуал, особенно в детстве.
— Молодые люди, — обратился я к сидевшим на качелях, — пустите, пожалуйста, ребёнка покататься.
Один из них отхлебнул из банки, даже не взглянув в мою сторону. Другой демонстративно смерил меня взглядом и презрительно выплюнул:
— Отвали, длинный.
Раньше я бы просто развернулся и ушёл, утешая себя мыслью «я хотя бы попытался». Но не теперь. Я сунул руку в карман, и один из пивососов напрягся. Но когда рука вынырнула с чётками, парень расслабился и посмотрел на меня с удивлением.
— Вы сейчас встанете, выльете в клумбу пиво, — сказал я гипнотическим тоном, — выкинете банки в урну и уйдёте со двора. Прямо сию секунду!
Оба переростка синхронно, как по команде, встали и последовательно выполнили всё, что я сказал.
— Смотри, сынок, качели освободились!
Андрюха тут же уселся, а потом взял и огорошил меня:
— Ты как умудрился застрять вверх тормашками? — удивился я.
— Я, господин, увидел… — начал было Глапп, но заметил Олесю и испуганно осёкся.
— Привет! — помахала ему рукой Олеся, и барстук окончательно смутился. Совершенно неожиданно он подпрыгнул и — просто исчез. Натурально растворился в воздухе: только что был тут, и вдруг — нет его. Я удивлённо заморгал и подвис, как мой пожилой ноутбук: мне пока ещё трудно давались все эти чудеса потаённого мира.
— Куда он делся? — наконец спросил я, догадавшись повернуться к Олесе.
— Спрятался, — пояснила Олеся таким тоном, словно это что-то абсолютно заурядное. — Барстуки очень ловко это делают. И ты их никогда не увидишь, если они сами не захотят показаться.
— Глапп! — позвал я. — Глапп, выходи, не бойся. Это Олеся. Она мой друг. В смысле — подруга. То есть… э-э-э… В общем, она внучка хозяина этого дома, и ты можешь показаться ей на глаза.
Я бросил беглый взгляд на Олесю и заметил, что выражение лица у неё довольно ехидное: видимо, слово «подруга», которое я ляпнул, её позабавило. Послышался тихий вздох, и откуда-то из-под кровати вылез Глапп, весь испачканный пылью. Я, по схеме «Алиса — пудинг», представил их друг другу:
— Глапп — Олеся! Олеся — Глапп!
— Привет, Глапп! — поздоровалась девушка.
— Здравствуйте, госпожа, — робко пролепетал барстук.
Я присел на кровать, предложил Олесе свободный стул.
— Объясни нам, Глапп, как ты застрял в ящике?
Барстук, ковыряя пол носком почти игрушечного башмака, сказал, ужасно смущаясь:
— Я заметил, что хозяин оставил…
— Я тебе не хозяин, я уже говорил! — перебил я его.
Глапп втянул голову в плечи и поправился:
— … что Кирилл оставил незакрытым ящик с золотом и решил его задвинуть. Но у меня край одёжи застрял, я свалился и не смог сам выбраться.
Олеся прыснула, но тут же прикрыла рот ладошкой. Я сильным напряжением лицевых мышц заставил себя не улыбнуться.
— А зачем нужно было его задвигать? — поинтересовался я.
— Как зачем? — очень удивился барстук. — А если бы сорока какая заметила? Или ещё кто?
Я посмотрел на наглухо закрытое окно.
— И много ты тут сорок видел?
— Я как лучше хотел… — сказал Глапп и шмыгнул носом.
Неожиданно Олеся пришла ему на помощь.
— Действительно, он же хотел как лучше. Что ты на него напустился?
— Я? На него напустился? — возмутился я от незаслуженного упрёка. — Ничего подобного! Наоборот, я собираюсь идти за него хлопотать.
— Хлопотать? Перед кем? Перед дедушкой?
— Нет. Перед кауком.
Олеся пару секунд смотрела на меня непонимающе.
— Перед Мауделом? Зачем?
— Понимаешь, я совершенно не знаю, что мне делать с Глаппом. Ну не сидеть же ему в этой комнате днями напролёт, как в тюрьме. А Маудел его к какому-нибудь делу приставит, обучит чему-то полезному.
— Я бестолковый… — сказал Глапп и душераздирающе вздохнул. — Меня ничему научить не смогли.
— Ага! — сказал я. — Кроме выученной беспомощности. Не вздумай такое ляпнуть при Мауделе!
— А мы что — вместе к господину кауку пойдём? — с ужасом спросил он.
— Конечно, — ответил я.
— И я с вами пойду! — оживилась Олеся. — Я лучше вас знаю, какой Маудел упёртый. Помогу его уболтать.
Мне стало приятно, что она вот так сходу прониклась симпатией к моему барстуку и решила помочь. Да, мысленно я уже считал Глаппа «моим» и воспринимал как что-то среднее между питомцем и младшим братом. Троюродным.
— У меня против Маудела есть секретное оружие, — сказал я Олесе и подмигнул.
В ответ на вопросительный взгляд я просто взял принесённый с рынка пакет и приоткрыл. Девушка тут же зажала нос от хлынувших ароматов и сказала гнусавым голосом:
— У небо бродив наз броздо нед жанзов.
Как и ожидалось, Маудел сначала заартачился и даже слышать не желал о том, чтобы связываться с «этим ротцназе с-под бузины». Но когда мы с Олесей дуэтом принялись чесать его самолюбие, убеждать, кто, если не он, каук стал заметно смягчаться. Затем я достал из-за спины пакет с сырами, и в бой пошла тяжёлая артиллерия. Маудел дрогнул и, продолжая по инерции спорить, стал задумчиво разглядывать щуплую фигурку Глаппа. Ну и добивающий удар нанесла, разумеется, женская солидарность. Стоило лишь Олесе словно бы невзначай поинтересоваться: «А что по этому поводу думает Нода?», как откуда-то из кладовки послышался высокий скрипучий голос:
— Хватит уже упрямиться, пень ты трухлявый! Бери мальчонку в обучение!
Маудел сделал вид, что ничего не слышал. Но, подкрутив ус, ответил тоном, преисполненным достоинства:
— Полагаю, она согласится, если я возьму Глаппа на воспитание. И пожалуй… я это сделаю.
Олеся ужасно обрадовалась и захлопала в ладоши. Глапп сиял, как стоваттная лампочка. Я тоже был рад, что нашёл, куда пристроить юного барстука.
— Но! — каук многозначительно поднял палец. — Я делаю это лишь на время. До того момента, пока этот думкопф не научится исполнять обязанности каука. Хотя бы как-нибудь. Потом обратно его заберёшь, Кирилл.
— Как-нибудь — это не годится! — возразил я. — Нужно, чтобы как следует исполнял. Качественно!
— Поглядим, — многообещающе изрёк Маудел, а потом протянул мне руку. — Сырок-то давай сюда.
Я с облегчением избавился от пахучего пакета.
Очень довольные, мы с Олесей покинули кухню. Пока поднимались по лестнице, она расспрашивала меня про ночную пирушку барстуков. Я охотно рассказывал, сам с удовольствием вспоминая забавные подробности. Наверху она пошла к дедушке, а я — в свою комнату. Зайдя, я прилёг на постель, прикрыл глаза, собираясь полежать минут пять-десять. Но сам не заметил, как вырубился, и продрых до самого утра.
Утром, когда я с мокрыми после душа волосами уже сидел на кухне и запивал кофейком чудный омлет с грибами, приготовленный кауком, на меня высыпали большой мешок жалоб.
— Ни к чему его приспособить нельзя! — ворчал Маудел, нервно дёргая пышный ус. — Посадил картошку чистить — он чуть палец себе не отчекрыжил. Поставил посуду мыть — он чашку раскокал и сам порезался. Полы велел мыть, так он ведро разлил, поскользнулся и чуть голову себе не разбил. Доннер-веттер!
Что каук не врёт, подтверждали пластыри на обеих руках и даже на лбу несчастного Глаппа. Вид у барстучонка был донельзя виноватый.
— Бестолковый я, — сказал он несчастным голосом. — Мне все так говорили.
Во мне вдруг вспыхнул гнев, но не на Глаппа, а на тех, кто его затюкал до последней крайности. Я, с трудом сдержавшись, сделал глубокий вздох, потом медленный выдох и сказал:
— Глапп, подойди, пожалуйста, сюда.
Барстук подошёл. Голова у него была втянута в плечи, словно в ожидании подзатыльника. Он бросил на меня робкий взгляд, снизу вверх.
— Сядь, пожалуйста, рядом.
Я похлопал по сиденью соседнего табурета. Глапп сначала оглянулся на Маудела, потом на меня, но в конце концов вскарабкался на табурет и сел. Всё равно я возвышался над ним, а это было неправильно. Я слез со своего табурета и присел на корточки. Только тогда наши с Глаппом глаза оказались на одном уровне.
— Все говорили, что ты бестолковый, не потому что так оно и есть. Всё наоборот: ты бестолковый, потому что тебе всё время так говорили. Понимаешь?
Он непонимающе помотал головой.
— Все говорили, что ты бестолковый. И ты в это поверил. И поэтому стал бестолковым. Хотя на самом деле, бестолковые — они. Те, кто тебя не научил делать всё правильно. Это они не справились, они не смогли сделать тебя толковым.
Меня вдруг охватил приступ вдохновения, и мой внутренний коуч-психотерапевт прорвался к пульту управления, распихав всех локтями.
— Ты — ещё молодой барстук. Твоя жизнь только начинается. И ты можешь её сделать какой захочешь. И сам можешь быть каким пожелаешь. А мы с Мауделом тебе в этом поможем. Этот твой Посдраупот не смог тебя выучить, а Маудел сможет! Правда, Маудел?
Я повернулся к кауку в ожидании поддержки, но тот лишь скорчил скептическую гримасу.
— Сможешь! Это ведь Конрад Иванович посоветовал отдать тебе Глаппа на перековку. Значит, он в тебя верит! Ты же не подведёшь хозяина?
Маудел выпучил глаза и надулся от гордости, как индюк.
— Я? Да ни в жизнь!
— Вот! — я опять повернулся к Глаппу. — Ты вот, наверное, считаешь, что тебя выгнали свои, что ничего хуже быть не может. А я тебе скажу: всё наоборот! Ты счастливчик! Тебе ужасно повезло!
— Я? Мне? — Глапп удивлённо захлопал глазами.
— Именно! Если бы ты остался с другими барстуками, что бы ты в жизни увидел? Да ничего, кроме своей бузины! А тут — ты живёшь в доме самого зиггона! Твой наставник — такой уважаемый каук, как Маудел! А попозже мы с тобой в город переедем, ты там такого ещё насмотришься — ого-го!
Я снова повернулся к Мауделу.
— Чтобы у него начало получаться, поручи что-то такое, где нельзя накосячить. Ни сломать, ни разбить. Пусть он, например, сковородки начистит до блеска. Не сломает же он сковородку?
— Сковородку, пожалуй, что не сломает… — ответил каук, но в голосе его чувствовалось сомнение.
— Вот! А как только он хоть с одним заданием справится, он начнёт верить в себя. Начнёт стараться. И тогда всё у него станет получаться.
— Ладно. Разберёмся, — ответил мне Маудел, а потом напустился на Глаппа. — И чего ты расселся, как фон-барон? Марш сковородки драить, дрекшпатц!
Барстука словно ветром сдуло. Маудел неспешно занял его место.
— Ты это толково придумал, Кирилл, — сказал он мне вполголоса. — Точно: буду ему по первости задания давать, где ничего не испортит. Даже он.
— И объясняй ему поподробнее. По несколько раз.
— Угу, — покивал каук. — Сам-то сегодня что делать будешь?
Я на пару секунд задумался, улыбнулся.
— У меня сегодня, друг Маудел, запланированы три встречи. С тремя женщинами.
Маудел посмотрел на меня с уважением.
— Ишь ты! А по виду и не скажешь, что ты такой шюрценйагер! Как это по-русски? Юбочник? Нет! Ходок — вот!
Я улыбнулся ещё шире.
— Но хочу я встретиться только с одной из них.
Я не обманывал старого домовика. Потому что первая, с кем я сегодня встретился, была Наташка, моя бывшая жена. На мой вежливый короткий звонок она открыла так быстро, словно ждала меня за дверью. Она была одета в легкомысленный цветастый халатик, на ногах — розовые шлёпанцы с помпончиками. Хотя Наташка и поправилась после родов, фигура у неё оставалась ещё очень даже аппетитной. Я шагнул через порог, и мой нос уловил знакомый запах её любимого парфюма. Что-то шевельнулось в глубине моего мужского естества: то ли память о наших счастливых моментах, то ли сожаление о потерянных возможностях…
— И тебе привет, Никаноров! Алименты принёс?
Я молча достал кошелёк, вытащил из него заранее отложенные купюры, протянул бывшей жене. Она принялась демонстративно пересчитывать. И тут в прихожую ворвался Андрюшка.
— Ула-а-а! Папка плишё-ёл!
Через секунду он уже висел у меня на шее, а я целовал любимую вихрастую макушку. Я болезненно-остро ощутил, как же я по нему соскучился! Как мне не хватает возможности видеть его рядом в любой день, а не раз в неделю!
— Никаноров, тут на пять тысяч больше, чем обычно, — Наташка посмотрела на меня с удивлением.
— Ты же говорила: Андрюхе нужны новые сапоги.
Она убрала деньги в карман халатика и вздохнула.
— Всё-таки при всех твоих жутких недостатках, Никаноров, ты хотя бы не жадный.
Никто не умеет так виртуозно оборачивать комплимент в оскорбление, как бывшие жёны.
— Может, чаю попьёшь, пока я его одену? — в голосе Наташки появились полузабытые ноты. Я взглянул на её круглое лицо, которое когда-то покрывал поцелуями, на серые глаза, казавшиеся еще пару лет назад самыми прекрасными в мире. Кажется, рана от нашего развода у неё тоже не зарубцевалась до конца, и она прячет это за своими бесконечными шпильками.
— Спасибо, не надо. Не стоит тратить на меня твою заварку и твой кипяток. Лучше одень его побыстрее.
— Мы к бабе Лизе пойдём? — полюбопытствовал Андрюха.
— Да. Но сначала — в парк «Юность». На каруселях кататься. И на колесе обозрения.
— Ула-а-а!
Он орал так, что казалось — счастливее быть просто невозможно. Но вся наша прогулка доказывала: можно. И ещё как! От аттракциона к аттракциону радость и огонь в глазах сына разгорались всё ярче. Раньше, когда мы выбирались в парк, максимум, что я мог позволить, — билеты на одну-две карусели или прыгалки. Тут же я расщедрился настолько, что через два с половиной часа непрерывных катаний, прыганий и лазаний Андрюха в конце концов просто перегорел. Нервная система шестилетнего ребёнка просто не выдерживает такого напряжения долго. Поэтому завершили мы нашу гулянку традиционной поездкой на колесе обозрения, сидя в обнимку, и я опасался, что сын вот-вот вырубится и заснёт. Однако опасения мои оказались напрасными. Когда наша кабинка поехала вниз, навстречу поднимающимся к нам полуголым кронам деревьев, Андрюха вдруг начал взахлёб делиться подробностями своей насыщенной социальной жизни. Я узнал массу полезной и ценной информации: кто из пацанов в садике его друзья, а кто — дураки и он с ними не разговаривает, узнал, какая девочка ему нравится, и он держит её за руку, когда идут на прогулку и когда возвращаются в группу.
Он так искренне, так щедро делился всем, что накопилось у него на душе с нашей прошлой встречи. Мне тоже очень хотелось поделиться с сыном своими впечатлениями последних дней. Думаю, он бы с открытым ртом слушал про настоящих оборотней и про колдунов, он был бы в диком восторге, если бы я показал ему живого гнома-барстука. Но, как поведал мне в наших беседах Конрад Иванович, о таких вопросах не стоит распространяться. Если вдруг кто-то вздумает «срывать покровы» и «рассказывать миру правду», то, в лучшем случае, «спящие» его просто проигнорируют, вытеснят его сообщение из сознания, а в худшем — отправят в дурку, и он закончит свою жизнь слюнявым идиотом на обоссанной простыне, накачанным нейролептиками под завязку.
Однако мне удалось применить новые способности, когда мы, нагулявшись, покинули парк и пошли пешком к ожидавшей нас бабушке. На привычном маршруте в одном из дворов были качели, которые почему-то особенно нравились Андрюхе. Но в этот раз качели оказались заняты: на них сидели с банками пива в руках два гоповатых тинейджера.
— Ты не накатался в парке? — спросил я, видя, какую расстроенную мордочку скорчил сын.
— Ну па-а-а-п, я же всегда на этих качелях катаюсь, когда мы к бабе Лизе идём.
Ритуал есть ритуал, особенно в детстве.
— Молодые люди, — обратился я к сидевшим на качелях, — пустите, пожалуйста, ребёнка покататься.
Один из них отхлебнул из банки, даже не взглянув в мою сторону. Другой демонстративно смерил меня взглядом и презрительно выплюнул:
— Отвали, длинный.
Раньше я бы просто развернулся и ушёл, утешая себя мыслью «я хотя бы попытался». Но не теперь. Я сунул руку в карман, и один из пивососов напрягся. Но когда рука вынырнула с чётками, парень расслабился и посмотрел на меня с удивлением.
— Вы сейчас встанете, выльете в клумбу пиво, — сказал я гипнотическим тоном, — выкинете банки в урну и уйдёте со двора. Прямо сию секунду!
Оба переростка синхронно, как по команде, встали и последовательно выполнили всё, что я сказал.
— Смотри, сынок, качели освободились!
Андрюха тут же уселся, а потом взял и огорошил меня:
