— Примерно. Мир Велей, он же Анопус — это такое… э-э-э… пространство, куда отправляются души умерших. И там ещё обитает много… всяких других… существ.
Я был, мягко говоря, ошарашен таким ответом. И теперь стало понятно, зачем Олеся меня предупреждала.
— И ты реально собираешься отправиться на тот свет? Ради какой-то травы?
Олеся сначала посмотрела на меня непонимающе, но потом сообразила.
— Да я говорила не про это! Отправиться на тот свет — не в смысле сдохнуть! Ты чё? Думаешь, я совсем чеканутая?
Честно говоря, именно так я и думал, но вслух говорить не стал.
— Туда есть особые тропы. По которым можно войти и выйти. Но, если честно, я по ним ни разу не ходила. Только слышала про такое. И знаю, что там… бывает опасно.
По её тону было понятно, что «бывает опасно» — это торец какое преуменьшение, и она напугана до чёртиков, до подгибающихся коленок, но изо всех сил пытается это скрыть. И конечно, я не мог отпустить эту перепуганную девчонку одну «на тот свет», что бы это ни значило.
Может Бог, а может, просто эта ночь пахнет ладаном,
А кругом высокий лес, тёмен и замшел.
То ли это благодать, то ли это засада нам.
Весело наощупь, да сквозняк на душе…
Тот, кого нельзя называть
Мысли мои закружились, как сухие листья в ветряном круговороте. Громче всех звучал голос сомнения: неужели всё это мне не снится? Я всерьёз собираюсь отправиться с малолетней девчонкой в мир мёртвых, потому что нас туда послала за волшебной травой натуральная ведьма? Какого Проппа я накурился? Ему возражал мой внутренний рыцарь в сияющих доспехах и с медным тазом на голове: дама в беде, и я просто не могу её бросить, какое бы безумие нас ни поджидало! И ещё был один тихий, едва уловимый шёпот, который не интересовался реальностью и безумием, не хотел никого спасать и защищать, но уговаривал меня: «Чува-а-ак! Это же такой шанс! Кто ещё в истории человечества заглядывал туда, за последний край? Геракл. Орфей. Данте. Ты окажешься в роскошной компании!» Все эти соображения привели к тому, что я просто сказал Олесе:
— Я пойду с тобой.
И увидев, как она набирает полные лёгкие воздуха, чтобы начать со мной спорить, тут же добавил:
— Даже не начинай! Я иду с тобой, и это не обсуждается.
Но она, конечно, не послушалась. Много вы видели послушных семнадцатилетних тинейджерок?
— Ты даже не представляешь, что там ждёт! Ты же не фига не знаешь! Там…
— Окей, а ты — знаешь, — перебил я её. — Но ты, зная, реально хочешь идти туда одна?
И она тут же сдулась. Сунула руки в карманы куртки, ссутулилась, опустила голову.
— Не хочу.
— Ну и всё! Значит, идём вместе. Быстренько сгоняем на тот свет и обратно. Делов-то! — я всячески старался подбодрить девчонку. — Обещаю тебе, что постараюсь не сильно пугаться.
И в ту же секунду я нарушил своё обещание. Потому что краем глаза заметил движение около своих ног, а когда опустил глаза и присмотрелся, увидел, что это ползёт огромная серая змея. От неожиданности я заорал:
— Копаный грот!
Отпрыгнул на метр спиной вперёд, но, приземлившись, не удержал равновесие, шлёпнулся на задницу и быстро пополз всё так же спиной вперёд, отталкиваясь пятками и перебирая руками. Я заметил, что на голове змеюки, в отличие от нашего милого домашнего ужика, нет никаких жёлтых пятен. А тёмный зигзагообразный узор на серой спине буквально орал об опасности. С удивительной ясностью я увидел перед глазами картинку из школьного учебника по биологии, на которой была змея с точно таким же окрасом и подписью «Гадюка обыкновенная». Только вот эту тварь назвать обыкновенной было никак нельзя. Она была толщиной с канат, а длиной, наверное, с анаконду!
— Тихо! — заорала на меня Олеся. — Не дёргайся, ты её пугаешь!
Я замер и ощутил головокружение, будто получил смачный аперкот.
— Я? Её пугаю? А она меня — нет, по-твоему?
— Это ангина раганы, — сказала Олеся. — Она покажет нам тропу.
— Ангина? — не понял я. — Ангина — это когда горло болит…
Олеся презрительно скривила губы.
— Это синоним, — пояснила она. — Как коса, которой косят, и Куршская коса.
Змея замерла около ног Олеси и больше не двигалась. Я осторожно поднялся на ноги, отряхнул руки, потом стал отряхивать штаны.
— Не синоним, а омоним, — поправил я. — Когда словоформы совпадают, а значения разные.
— Да? — с сомнением спросила Олеся.
— Уж поверь филологу. Ещё бывают омофоны — когда звучит одинаково, а пишется по-разному. И омографы, когда наоборот — пишется…
— Понятно! Я уже вкурила; ты шаришь за русский язык. Молодец, пять! — перебила меня девчонка. — Про ангину тебе интересно?
— Очень. Особенно интересно — насколько она опасна?
— Не ссы, не укусит без приказа, — отмахнулась Олеся, а потом отвернулась от меня и, обратившись к змее, произнесла какую-то длинную и совершенно непонятную тираду, а потом ещё и наклонилась и погладила её. Змея тронулась с места и поползла вперёд. Олеся направилась за ней.
— Пошли-пошли, надо побыстрей обернуться! — позвала она меня.
— Да ты змееуст! — сказал я, догоняя Олесю.
— Ага. Змееустрица.
— Смешно, — я фыркнул, услышав этот каламбур.
— В общем, так, — принялась на ходу просвещать меня Олеся. — Ангины служат раганам, как ужи — зиггонам и вайделотам. Они опасные, очень ядовитые, но без приказа хозяйки не нападают. Слепошары их не видят.
— Кто не видит?
— Слепошары. Обычные люди. Или, если тебе так понятнее, — маглы.
— А-а-а, понял. Слушай, а есть такое: чем сильнее рагана, тем длиннее у неё ангина?
Тут уже фыркнула Олеся.
— Не знаю. Но думаю, что ведьмы длиной ангин не меряются.
— А почему она именно ангина? Это с болезнью никак не связано?
— Нет. Это от корня «ангис», который означал «змея», «гадюка».
— Это в каком языке?
— В прусском, — ответила Олеся.
И прозвучало это так просто, так буднично, будто она сказала «в польском» или «в литовском». Но для меня это звучало дико, потому что я прекрасно помнил с университетских времён, что прусский — язык вымерший, и известны на нём очень небольшие тексты. Поэтому вся эта тема про зиггонов и вайделотов удивляла меня не меньше, чем существование кауков, барстуков и ангин. Я поделился своим удивлением с Олесей и поинтересовался, как это всё дожило и сохранилось до наших времён. В ответ она пожала худенькими плечиками.
— Как-то умудрялись прятаться в тенях. При Ордене и при лютеранах, при фашистах и при коммунистах, а теперь при чекистах, — она говорила на ходу, двигаясь за извивающимся в нескольких шагах впереди змеиным хвостом. — Дед хорошо эту тему знает, а я — так, по верхам. Он говорил, что такое не только у нас. И в Англии друиды до сих пор ритуалы проводят. Чуть ли не в том же Стоунхенже. И в Подмосковье есть капища Перуна, а где-нибудь под Осло — Одина с Тором.
После минутной паузы Олеся внезапно остановилась и спросила:
— Можно вопрос?
Я едва не налетел на неё и, с трудом затормозив, ответил:
— Конечно. Я весь внимание.
— Почему ты так странно материшься?
Я невольно улыбнулся, потому что мысленно увидел выпученные глаза и вздёрнутые брови Пашки, представил, как оборачиваюсь, а там…
— Это целая история. Но не знаю, интересно ли тебе…
— Рассказывай. Всё равно топать ещё хрен знает сколько.
Мы зашагали дальше, и я рассказал, как, будучи студентом-второкурсником филфака, ехал в трамвае и громко беседовал со своим другом и однокурсником Пашкой. Беседа шла крайне непринуждённо, потому что оба мы были слегка навеселе, говорили громко и не стесняясь в выражениях. И вдруг Пашка стал дёргать бровями и корчить гримасы, значения которых я не понял и, расстроившись, что друг не следит за моей мыслью, громко его упрекнул:
— Да ты зае… б… на… !
Пашка резко переменился в лице и смотрел, не отрываясь, куда-то мне за спину. Я обернулся и увидел женщину, перед которой трепетал весь наш курс, — Лилию Васильевну Олимпиеву. Она читала у нас «Современный русский язык». Заплетающимся от ужаса языком (вполне современным и русским) я поздоровался с ней и попытался попросить прощения за «экспрессивность речи», как я тогда выразился. На что получил царственно-ледяной ответ, который подействовал на меня, словно пощёчина:
— Меня как филолога не смущают никакие лексемы. Мне печально, что у вас, Никаноров, столь скудная лингвистическая фантазия.
Это был удар кованым сапогом ниже пояса. Такая оценка моих способностей настолько меня задела, что я принялся изобретать всевозможные эвфемизмы для матерных выражений и веселить ими друзей. «Шлёп твою пядь», «кубическая сила» или «грань в исподнем» неизменно веселили моих однокурсниц. Постепенно изобретение таких выражений стало моим маленьким хобби. И я приучил себя никогда не материться, а использовать в подходящих ситуациях заготовки из моего арсенала. Филфак остался в далёком прошлом, но привычка по-прежнему была со мной.
Олеся слушала меня с явным интересом. Но мы оба понимали, что этот разговор просто отвлекает нас от мыслей о том, куда мы идём. Однако цель нашего похода не исчезала, а висела где-то на горизонте сознания, как грозовая туча, в которой посверкивают дальние молнии.
Вокруг уже была совсем густая чащоба, и если бы мне сказали, что рядом с городом есть настолько глухие и зловещие леса, я бы ни в жизнь не поверил. Деревья, под кронами которых мы шагали, были вековые. Необхватные стволы зеленели от покрывавшего их мха. Жуткая неестественная тишина окружала нас, нарушаемая лишь шорохом ползущей змеи и шуршанием наших шагов в опавшей листве.
Неожиданно земля, по которой мы шагали, пошла под уклон, и очень скоро я обнаружил, что ангина ведёт нас по дну какого-то оврага. Воздух здесь был густой, застоявшийся, и в нём чувствовалась неприятная липкая влажность. Хотя время ещё было не позднее, вокруг словно уже сгущались сумерки. Я подумал, что если вдруг я отстану от Олеси и нашей жуткой провожатой, то ни за что в жизни сам не найду дорогу обратно. От этой мысли мне сделалось страшновато. Я прибавил шагу и — чуть не врезался в Олесю, которая вдруг остановилась.
— Кажется, пришли, — почему-то шёпотом сказала она.
Я взглянул вперёд и увидел, что мы находимся у основания довольно большого холма. На его вершине росло какое-то исполинское дерево. Я почему-то ни секунды не сомневался, что это дуб.
Гадюка-ангина, свернувшаяся у ног Олеси, вдруг превратилась в чёрный дым и за несколько секунд растаяла.
— Ни ура себе! — воскликнул я, очень впечатлённый такими спецэффектами. — А как же мы обратно выбираться будем?
— Уж поверь, — ответила Олеся, глядя с тоской на вершину холма, поджидавшую нас, — это самая неважная из наших проблем.
Я посмотрел туда, на верх холма, где в сгущающихся сумерках темнел силуэт гигантского дуба. Отсюда было не видно, что именно, но что-то было не так с основанием ствола. То ли там было какое-то огромное дупло, то ли что-то ещё. И это смутное загадочное пятно одновременно притягивало и отпугивало.
— Может, не стоит нам туда соваться? — на всякий случай спросил я, хотя уже давно понял, что переубедить Олесю, которая что-то решила, невозможно. — Может, плюнуть на это зелье? На церемонию эту вашу ритуальную? Проведут её как-нибудь и без деда твоего…
— Церемонию-то проведут, — ответила Олеся. — И даже большого позора для семьи тут не будет. Папа побесится, что его не пустили, и остынет. Но вот нога у деда тогда никогда не срастётся и с постели он больше не встанет.
— Это точно?
— Точнее не бывает. В девяносто три года кости сами не срастаются.
— Во сколько? — я не поверил своим ушам.
— В девяносто три.
— Обомлеть!
Конрад Иванович выглядел на шестьдесят пять, ну максимум — на семьдесят лет. То, что он настолько стар, я и предположить не мог. Я мысленно посчитал, когда же он родился.
— Так получается, он родился ещё до войны?
— Конечно. Когда пришли Советы, он был уже вполне взрослым, — спокойно ответила Олеся.
— А почему же его не…?
— Не депортировали?
— Да.
— Служители богов попали в спецкатегорию, которой разрешили остаться. Посчитали, что проблем от их депортации будет больше.
— Так получается, что власти знали про вас? И сейчас знают?
Олеся посмотрела на меня очередным взглядом матери, уставшей от наивных вопросов несмышлёныша.
— Ну разумеется! Есть даже отдельный департамент, который курирует таких, как мы. Просто его работа не афишируется. Неужели ты думаешь, что в современном государстве могут существовать серьёзные тайные организации, о которых оно не знает?
Я не стал вступать на тонкий лёд конспирологии, по опыту зная, что уже на втором-третьем шаге по этому пути неизбежно появятся шапочки из фольги. Поэтому я просто сказал:
— Ладно, хватит трепаться. Пойдём наверх.
И сделал решительный шаг по склону холма. В ту же секунду голову сжало стальным обручем, в глазах потемнело. А на экране проектора внутри моей головы в ускоренном режиме закрутились беззвучные кадры. Я увидел себя самого со стороны, глазами постороннего наблюдателя. Вот я разворачиваюсь и решительным шагом иду прочь от холма, а Олеся с растерянным лицом стоит, глядя мне в спину. Потом я с опущенной головой вхожу в спальню Конрада Ивановича. Мои губы шевелятся, и одновременно с этим меняется выражение лица старика. На нём проступают ужас и боль. Место действия меняется, и я оказываюсь на кладбище, подхожу к могиле и опускаюсь перед ней на колени. С надгробной плиты очень серьёзно смотрит на меня портрет Олеси. Потом видение прерывается каким-то мутным мельтешением перед глазами, и включается новое. Вот мы вдвоём с Олесей бодро шагаем вверх по склону холма. Вот мы стоим у основания дуба-великана и видим, что ствол состоит из двух сросшихся деревьев, и в треугольном промежутке между ними клубится жемчужный туман. Мы берёмся за руки, как влюблённые школьники, идём вперёд и исчезаем в этом тумане, который разрастается, разливается и затопляет словно весь мир. Очень долго не видно ничего, кроме этого тумана. И вдруг из него высовывается лошадиная морда, скалит зубы, и я вижу, что эти зубы испачканы кровью. Так же внезапно, как появилась, морда исчезает, и я вижу нас вдвоём с Олесей перед раганой, которая скалит зубы и трясётся от хохота. А потом вдруг я вижу себя, всего в крови. И на руках у меня Олеся без признаков сознания. Я бреду посередине дороги, но едущие навстречу машины пугливо меня объезжают.
На этом мои видения оборвались. Я вернулся в тот мир, который мы по привычке называем объективной реальностью. Вероятно, выглядел я неважнецки, потому что Олеся держала меня за плечи и с испугом смотрела мне в глаза.
— Алё, ты как? Это что сейчас было?
— А что со мной было?
— Ну, ты типа застыл, как столб. Глаза закатил. Я думала, ща в обморок грохнешься. Что случилось-то?
Я замялся. Очень не хотелось пересказывать Олесе подробности моего видения.
— Ну?!
— В общем… у меня опять, так сказать, пробудился мой дар. И я увидел… очередную развилку.
— И что ты увидел?
— Я… честно говоря, до конца не понял. Но суть в том, что… если я с тобой не пойду, то ты… не вернёшься. А если пойду…
Я замолчал.
— А если пойдёшь, то… ?
— Если пойду, то мы оба вернёмся и… придём к ведьме.
— И она даст нам всё, что надо?
— Вот этого не знаю. Я ничего не слышу, а вижу как будто немое кино. Обрывками такими. И я видел, что она смеялась.
Я был, мягко говоря, ошарашен таким ответом. И теперь стало понятно, зачем Олеся меня предупреждала.
— И ты реально собираешься отправиться на тот свет? Ради какой-то травы?
Олеся сначала посмотрела на меня непонимающе, но потом сообразила.
— Да я говорила не про это! Отправиться на тот свет — не в смысле сдохнуть! Ты чё? Думаешь, я совсем чеканутая?
Честно говоря, именно так я и думал, но вслух говорить не стал.
— Туда есть особые тропы. По которым можно войти и выйти. Но, если честно, я по ним ни разу не ходила. Только слышала про такое. И знаю, что там… бывает опасно.
По её тону было понятно, что «бывает опасно» — это торец какое преуменьшение, и она напугана до чёртиков, до подгибающихся коленок, но изо всех сил пытается это скрыть. И конечно, я не мог отпустить эту перепуганную девчонку одну «на тот свет», что бы это ни значило.
Глава 17. Ангина
Может Бог, а может, просто эта ночь пахнет ладаном,
А кругом высокий лес, тёмен и замшел.
То ли это благодать, то ли это засада нам.
Весело наощупь, да сквозняк на душе…
Тот, кого нельзя называть
Мысли мои закружились, как сухие листья в ветряном круговороте. Громче всех звучал голос сомнения: неужели всё это мне не снится? Я всерьёз собираюсь отправиться с малолетней девчонкой в мир мёртвых, потому что нас туда послала за волшебной травой натуральная ведьма? Какого Проппа я накурился? Ему возражал мой внутренний рыцарь в сияющих доспехах и с медным тазом на голове: дама в беде, и я просто не могу её бросить, какое бы безумие нас ни поджидало! И ещё был один тихий, едва уловимый шёпот, который не интересовался реальностью и безумием, не хотел никого спасать и защищать, но уговаривал меня: «Чува-а-ак! Это же такой шанс! Кто ещё в истории человечества заглядывал туда, за последний край? Геракл. Орфей. Данте. Ты окажешься в роскошной компании!» Все эти соображения привели к тому, что я просто сказал Олесе:
— Я пойду с тобой.
И увидев, как она набирает полные лёгкие воздуха, чтобы начать со мной спорить, тут же добавил:
— Даже не начинай! Я иду с тобой, и это не обсуждается.
Но она, конечно, не послушалась. Много вы видели послушных семнадцатилетних тинейджерок?
— Ты даже не представляешь, что там ждёт! Ты же не фига не знаешь! Там…
— Окей, а ты — знаешь, — перебил я её. — Но ты, зная, реально хочешь идти туда одна?
И она тут же сдулась. Сунула руки в карманы куртки, ссутулилась, опустила голову.
— Не хочу.
— Ну и всё! Значит, идём вместе. Быстренько сгоняем на тот свет и обратно. Делов-то! — я всячески старался подбодрить девчонку. — Обещаю тебе, что постараюсь не сильно пугаться.
И в ту же секунду я нарушил своё обещание. Потому что краем глаза заметил движение около своих ног, а когда опустил глаза и присмотрелся, увидел, что это ползёт огромная серая змея. От неожиданности я заорал:
— Копаный грот!
Отпрыгнул на метр спиной вперёд, но, приземлившись, не удержал равновесие, шлёпнулся на задницу и быстро пополз всё так же спиной вперёд, отталкиваясь пятками и перебирая руками. Я заметил, что на голове змеюки, в отличие от нашего милого домашнего ужика, нет никаких жёлтых пятен. А тёмный зигзагообразный узор на серой спине буквально орал об опасности. С удивительной ясностью я увидел перед глазами картинку из школьного учебника по биологии, на которой была змея с точно таким же окрасом и подписью «Гадюка обыкновенная». Только вот эту тварь назвать обыкновенной было никак нельзя. Она была толщиной с канат, а длиной, наверное, с анаконду!
— Тихо! — заорала на меня Олеся. — Не дёргайся, ты её пугаешь!
Я замер и ощутил головокружение, будто получил смачный аперкот.
— Я? Её пугаю? А она меня — нет, по-твоему?
— Это ангина раганы, — сказала Олеся. — Она покажет нам тропу.
— Ангина? — не понял я. — Ангина — это когда горло болит…
Олеся презрительно скривила губы.
— Это синоним, — пояснила она. — Как коса, которой косят, и Куршская коса.
Змея замерла около ног Олеси и больше не двигалась. Я осторожно поднялся на ноги, отряхнул руки, потом стал отряхивать штаны.
— Не синоним, а омоним, — поправил я. — Когда словоформы совпадают, а значения разные.
— Да? — с сомнением спросила Олеся.
— Уж поверь филологу. Ещё бывают омофоны — когда звучит одинаково, а пишется по-разному. И омографы, когда наоборот — пишется…
— Понятно! Я уже вкурила; ты шаришь за русский язык. Молодец, пять! — перебила меня девчонка. — Про ангину тебе интересно?
— Очень. Особенно интересно — насколько она опасна?
— Не ссы, не укусит без приказа, — отмахнулась Олеся, а потом отвернулась от меня и, обратившись к змее, произнесла какую-то длинную и совершенно непонятную тираду, а потом ещё и наклонилась и погладила её. Змея тронулась с места и поползла вперёд. Олеся направилась за ней.
— Пошли-пошли, надо побыстрей обернуться! — позвала она меня.
— Да ты змееуст! — сказал я, догоняя Олесю.
— Ага. Змееустрица.
— Смешно, — я фыркнул, услышав этот каламбур.
— В общем, так, — принялась на ходу просвещать меня Олеся. — Ангины служат раганам, как ужи — зиггонам и вайделотам. Они опасные, очень ядовитые, но без приказа хозяйки не нападают. Слепошары их не видят.
— Кто не видит?
— Слепошары. Обычные люди. Или, если тебе так понятнее, — маглы.
— А-а-а, понял. Слушай, а есть такое: чем сильнее рагана, тем длиннее у неё ангина?
Тут уже фыркнула Олеся.
— Не знаю. Но думаю, что ведьмы длиной ангин не меряются.
— А почему она именно ангина? Это с болезнью никак не связано?
— Нет. Это от корня «ангис», который означал «змея», «гадюка».
— Это в каком языке?
— В прусском, — ответила Олеся.
И прозвучало это так просто, так буднично, будто она сказала «в польском» или «в литовском». Но для меня это звучало дико, потому что я прекрасно помнил с университетских времён, что прусский — язык вымерший, и известны на нём очень небольшие тексты. Поэтому вся эта тема про зиггонов и вайделотов удивляла меня не меньше, чем существование кауков, барстуков и ангин. Я поделился своим удивлением с Олесей и поинтересовался, как это всё дожило и сохранилось до наших времён. В ответ она пожала худенькими плечиками.
— Как-то умудрялись прятаться в тенях. При Ордене и при лютеранах, при фашистах и при коммунистах, а теперь при чекистах, — она говорила на ходу, двигаясь за извивающимся в нескольких шагах впереди змеиным хвостом. — Дед хорошо эту тему знает, а я — так, по верхам. Он говорил, что такое не только у нас. И в Англии друиды до сих пор ритуалы проводят. Чуть ли не в том же Стоунхенже. И в Подмосковье есть капища Перуна, а где-нибудь под Осло — Одина с Тором.
После минутной паузы Олеся внезапно остановилась и спросила:
— Можно вопрос?
Я едва не налетел на неё и, с трудом затормозив, ответил:
— Конечно. Я весь внимание.
— Почему ты так странно материшься?
Я невольно улыбнулся, потому что мысленно увидел выпученные глаза и вздёрнутые брови Пашки, представил, как оборачиваюсь, а там…
— Это целая история. Но не знаю, интересно ли тебе…
— Рассказывай. Всё равно топать ещё хрен знает сколько.
Мы зашагали дальше, и я рассказал, как, будучи студентом-второкурсником филфака, ехал в трамвае и громко беседовал со своим другом и однокурсником Пашкой. Беседа шла крайне непринуждённо, потому что оба мы были слегка навеселе, говорили громко и не стесняясь в выражениях. И вдруг Пашка стал дёргать бровями и корчить гримасы, значения которых я не понял и, расстроившись, что друг не следит за моей мыслью, громко его упрекнул:
— Да ты зае… б… на… !
Пашка резко переменился в лице и смотрел, не отрываясь, куда-то мне за спину. Я обернулся и увидел женщину, перед которой трепетал весь наш курс, — Лилию Васильевну Олимпиеву. Она читала у нас «Современный русский язык». Заплетающимся от ужаса языком (вполне современным и русским) я поздоровался с ней и попытался попросить прощения за «экспрессивность речи», как я тогда выразился. На что получил царственно-ледяной ответ, который подействовал на меня, словно пощёчина:
— Меня как филолога не смущают никакие лексемы. Мне печально, что у вас, Никаноров, столь скудная лингвистическая фантазия.
Это был удар кованым сапогом ниже пояса. Такая оценка моих способностей настолько меня задела, что я принялся изобретать всевозможные эвфемизмы для матерных выражений и веселить ими друзей. «Шлёп твою пядь», «кубическая сила» или «грань в исподнем» неизменно веселили моих однокурсниц. Постепенно изобретение таких выражений стало моим маленьким хобби. И я приучил себя никогда не материться, а использовать в подходящих ситуациях заготовки из моего арсенала. Филфак остался в далёком прошлом, но привычка по-прежнему была со мной.
Олеся слушала меня с явным интересом. Но мы оба понимали, что этот разговор просто отвлекает нас от мыслей о том, куда мы идём. Однако цель нашего похода не исчезала, а висела где-то на горизонте сознания, как грозовая туча, в которой посверкивают дальние молнии.
Вокруг уже была совсем густая чащоба, и если бы мне сказали, что рядом с городом есть настолько глухие и зловещие леса, я бы ни в жизнь не поверил. Деревья, под кронами которых мы шагали, были вековые. Необхватные стволы зеленели от покрывавшего их мха. Жуткая неестественная тишина окружала нас, нарушаемая лишь шорохом ползущей змеи и шуршанием наших шагов в опавшей листве.
Неожиданно земля, по которой мы шагали, пошла под уклон, и очень скоро я обнаружил, что ангина ведёт нас по дну какого-то оврага. Воздух здесь был густой, застоявшийся, и в нём чувствовалась неприятная липкая влажность. Хотя время ещё было не позднее, вокруг словно уже сгущались сумерки. Я подумал, что если вдруг я отстану от Олеси и нашей жуткой провожатой, то ни за что в жизни сам не найду дорогу обратно. От этой мысли мне сделалось страшновато. Я прибавил шагу и — чуть не врезался в Олесю, которая вдруг остановилась.
— Кажется, пришли, — почему-то шёпотом сказала она.
Я взглянул вперёд и увидел, что мы находимся у основания довольно большого холма. На его вершине росло какое-то исполинское дерево. Я почему-то ни секунды не сомневался, что это дуб.
Гадюка-ангина, свернувшаяся у ног Олеси, вдруг превратилась в чёрный дым и за несколько секунд растаяла.
— Ни ура себе! — воскликнул я, очень впечатлённый такими спецэффектами. — А как же мы обратно выбираться будем?
— Уж поверь, — ответила Олеся, глядя с тоской на вершину холма, поджидавшую нас, — это самая неважная из наших проблем.
Я посмотрел туда, на верх холма, где в сгущающихся сумерках темнел силуэт гигантского дуба. Отсюда было не видно, что именно, но что-то было не так с основанием ствола. То ли там было какое-то огромное дупло, то ли что-то ещё. И это смутное загадочное пятно одновременно притягивало и отпугивало.
— Может, не стоит нам туда соваться? — на всякий случай спросил я, хотя уже давно понял, что переубедить Олесю, которая что-то решила, невозможно. — Может, плюнуть на это зелье? На церемонию эту вашу ритуальную? Проведут её как-нибудь и без деда твоего…
— Церемонию-то проведут, — ответила Олеся. — И даже большого позора для семьи тут не будет. Папа побесится, что его не пустили, и остынет. Но вот нога у деда тогда никогда не срастётся и с постели он больше не встанет.
— Это точно?
— Точнее не бывает. В девяносто три года кости сами не срастаются.
— Во сколько? — я не поверил своим ушам.
— В девяносто три.
— Обомлеть!
Конрад Иванович выглядел на шестьдесят пять, ну максимум — на семьдесят лет. То, что он настолько стар, я и предположить не мог. Я мысленно посчитал, когда же он родился.
— Так получается, он родился ещё до войны?
— Конечно. Когда пришли Советы, он был уже вполне взрослым, — спокойно ответила Олеся.
— А почему же его не…?
— Не депортировали?
— Да.
— Служители богов попали в спецкатегорию, которой разрешили остаться. Посчитали, что проблем от их депортации будет больше.
— Так получается, что власти знали про вас? И сейчас знают?
Олеся посмотрела на меня очередным взглядом матери, уставшей от наивных вопросов несмышлёныша.
— Ну разумеется! Есть даже отдельный департамент, который курирует таких, как мы. Просто его работа не афишируется. Неужели ты думаешь, что в современном государстве могут существовать серьёзные тайные организации, о которых оно не знает?
Я не стал вступать на тонкий лёд конспирологии, по опыту зная, что уже на втором-третьем шаге по этому пути неизбежно появятся шапочки из фольги. Поэтому я просто сказал:
— Ладно, хватит трепаться. Пойдём наверх.
И сделал решительный шаг по склону холма. В ту же секунду голову сжало стальным обручем, в глазах потемнело. А на экране проектора внутри моей головы в ускоренном режиме закрутились беззвучные кадры. Я увидел себя самого со стороны, глазами постороннего наблюдателя. Вот я разворачиваюсь и решительным шагом иду прочь от холма, а Олеся с растерянным лицом стоит, глядя мне в спину. Потом я с опущенной головой вхожу в спальню Конрада Ивановича. Мои губы шевелятся, и одновременно с этим меняется выражение лица старика. На нём проступают ужас и боль. Место действия меняется, и я оказываюсь на кладбище, подхожу к могиле и опускаюсь перед ней на колени. С надгробной плиты очень серьёзно смотрит на меня портрет Олеси. Потом видение прерывается каким-то мутным мельтешением перед глазами, и включается новое. Вот мы вдвоём с Олесей бодро шагаем вверх по склону холма. Вот мы стоим у основания дуба-великана и видим, что ствол состоит из двух сросшихся деревьев, и в треугольном промежутке между ними клубится жемчужный туман. Мы берёмся за руки, как влюблённые школьники, идём вперёд и исчезаем в этом тумане, который разрастается, разливается и затопляет словно весь мир. Очень долго не видно ничего, кроме этого тумана. И вдруг из него высовывается лошадиная морда, скалит зубы, и я вижу, что эти зубы испачканы кровью. Так же внезапно, как появилась, морда исчезает, и я вижу нас вдвоём с Олесей перед раганой, которая скалит зубы и трясётся от хохота. А потом вдруг я вижу себя, всего в крови. И на руках у меня Олеся без признаков сознания. Я бреду посередине дороги, но едущие навстречу машины пугливо меня объезжают.
На этом мои видения оборвались. Я вернулся в тот мир, который мы по привычке называем объективной реальностью. Вероятно, выглядел я неважнецки, потому что Олеся держала меня за плечи и с испугом смотрела мне в глаза.
— Алё, ты как? Это что сейчас было?
— А что со мной было?
— Ну, ты типа застыл, как столб. Глаза закатил. Я думала, ща в обморок грохнешься. Что случилось-то?
Я замялся. Очень не хотелось пересказывать Олесе подробности моего видения.
— Ну?!
— В общем… у меня опять, так сказать, пробудился мой дар. И я увидел… очередную развилку.
— И что ты увидел?
— Я… честно говоря, до конца не понял. Но суть в том, что… если я с тобой не пойду, то ты… не вернёшься. А если пойду…
Я замолчал.
— А если пойдёшь, то… ?
— Если пойду, то мы оба вернёмся и… придём к ведьме.
— И она даст нам всё, что надо?
— Вот этого не знаю. Я ничего не слышу, а вижу как будто немое кино. Обрывками такими. И я видел, что она смеялась.
