– Ты в школе с Шурочкой учишься или на гимнастику вместе ходили? – спросила Маруся.
Я неопределенно кивнула.
– Шурочка очень гибкая и перспективная девочка, тренер ее так говорил. Если бы она не бросила заниматься, то добилась бы успеха, – вздохнула Маруся. – В сборную бы взяли.
– Маруся, – нерешительно спросила я. – А можно я здесь поживу немного?
– Поживи, деточка, – обрадовалась Маруся. – Я тебе в Шурочкиной комнате постелю.
Я немного побаивалась ложиться в кровать, в которой несчастная девочка провела последние перед смертью дни, но комната оказалась чистой и прохладной, а постель белой и хрустящей. Я с удовольствием вытянула ноги и провалилась в глубокий сон.
Два дня мы провели вместе. Маруся показывала мне альбом с семейными фотографиями, и я горечью рассматривала моменты из короткой Шурочкиной жизни. Девочка и правда была очень красива. Славянский вариант Брижит Бардо. Та же бьющая через край энергия и естественная сексуальность. «Любимый папашин типаж», – мрачно подумала я. И, видимо, не только его. От кого-то ведь убегала Шурочка, да так быстро, что попала под поезд.
Я не могла без слез думать об ужасной участи Марусиной внучки и попросила показать фотографии Тамары. Тамариных снимков было меньше, но мне хватило, чтобы проследить ее жизнь – от милого ребенка до невероятной красотки.
«Что же вы такие невезучие? – размышляла я. – Такая редкая внешность и такой печальный итог».
Я осторожно расспрашивала Марусю, что она помнит о жизни в особняке Платова и о его дочери Розе.
Маруся долго думала и сказала:
– Михаила Платова помню. Жесткий человек, все его боялись, а я – нет. За дочкой я его смотрела – Розой. При живом отце девочка сироткой была. Добрая, ласковая, как котенок. Говорила непонятно, по-немецки, что ли?
– По-шведски, – прошептала я. – Ты вспомнила меня, Маруся?
– Нет, деточка, – покачала головой Маруся. – Та девочка махонькая была, а ты вон какая взрослая и красивая. Потерялась моя Розочка. Сначала письма от нее приходили, а потом замолчала она.
Я ругала себя последними словами, что бросила Марусю, перестала писать ей, но поделать уже ничего нельзя, и я осторожно приступила к самому главному:
– Маруся, поехали ко мне в Москву. А когда Шурочка вернется, я ей помогу в институт поступить, девочка у меня поживет, это лучше, чем в общежитии с тараканами.
От вранья у меня пылали щеки и дрожали руки, но я смотрела на истощенную Марусю и продолжала гнуть свое.
А она заинтересовалась. Моя бессовестная выдумка про институт для Шурочки понравилась ей. И Маруся согласилась.
– Ты права, деточка. В Москве-то Шурочке всяко лучше будет, чем здесь. Шурочка артисткой хотела стать, в школьном спектакле панночку играла, а в Москве знаменитое училище есть.
Я подумала, что Шурочка с такой яркой внешностью запросто могла бы стать актрисой. Режиссер какой-нибудь взял бы над красавицей опеку, и девушка снималась бы в кино. Я так завралась, что начала верить в то, что насочиняла.
– Поеду я с тобой, деточка, – после раздумий сказала Маруся. – Добрая ты… и на Розочку мою похожа. А здесь мне не жизнь, Людка будет приходить, внучку-дурочку свою приводить, продукты красть.
Я облегченно кивнула.
Утром развила бурную деятельность. Сдала свой билет «Киев-Минск-Москва» и взяла два билета «Киев-Кишенев-Москва». Позвонила Григорию, предупредила, что завтра мы вылетаем, попросила купить Марусе большой чемодан.
Переговорила с домоправительницей усадьбы Мишкино – Региной, поручила ей организовать уборку во флигеле Грека. Греком мы с Катькой называли Костаса – писателя, брата певицы Коки. Грек жил во флигеле и писал книгу про скитания молодого гея по миру. Компьютер Костас презирал, строчил свой шедевр паркером от руки. Когда книга была уже почти дописана, Грек решил, что для донесения до читателя авторской мысли главный герой должен быть не нордическим скандинавом-блондином, а смуглым темпераментным испанцем. Но переписывать весь роман ему стало лень. Он забросил рукопись и уехал, а добрая Катька собрала листочки, отсканировала их, распознала текст в специальной программе и отослала Греку собранную книгу. Но Костас внезапно подстригся в монахи и скрылся в православном монастыре. Мирской труд ему стал не нужен, и теперь Катька всерьез подумывает книгу все-таки переписать. Вместо гея-испанца сделать главной героиней эбеновую зулуску с кольцом в носу и пусть она бродит себе по свету.
Вот во флигеле Грека и будет жить Маруся. Домик оборудован всем необходимым: две комнаты, кухня, санузел, стиральная и посудомоечная машины. Во дворике есть скамейка, земля там обработанная, можно развести огород, посадить цветы. Рядом с флигелем чистое прозрачное Тишкинское озеро. Грек в перерывах от работы над книгой удил рыбу и жарил ее на кухне. Маруся, конечно, рыбачить не будет, но по дощатой дорожке вдоль озера погулять может.
Поручив проблему Марусиного устройства внимательной исполнительной Регине, я повеселела, набралась смелости и позвонила отцу. Стойко выслушала негодующие крики о том, что «ты, Линда, не деловая женщина, а обычная баба, ни во что не ставящая бизнес». Даже не стала оправдываться, убеждать его, что работа не пострадала, ведь я все время была на связи, а салоны работали четко, как отлаженный механизм, а просто поставила отца перед фактом, что Маруся будет жить во флигеле Грека.
Надо сказать, что отец никогда не был жадным, очень часто родственники его жен подолгу гостили у нас. Анна, старшая сестра бывшей эскортницы Эллы, живет в доме до сих пор, хотя с Эллой отец развелся так давно, что та снова удачно вышла замуж, но новый Эллин муж забирать Анну в семейное гнездышко не захотел. Анна – вылитая Эмили из мультфильма Тима Бертона «Труп невесты» – худая, бледная, с огромными черными глазами, размалеванными смоки-айс. Обычно на ее тощем тельце болталась белая холщовая хламида, а на ногах красовались лапти, сплетенные из газетных трубочек. Анна заняла одну из комнат для прислуги и покидать ее не собирается. Она нигде не работает и не учится, целыми днями читает, спит или медитирует. А по ночам бродит по дому с фонарем на лбу, ухаживает за цветами. Отцовы гости, выходившие ночью на кухню – полечиться от похмелья – увидев Анну, орали от страха: «Привидение!» и клялись завязать с алкоголем навсегда.
Маленькая Катька Анну постоянно изводила, пела под ее дверью песню:
Зайдите на цветы взглянуть –
Всего одна минута.
Приколет розу вам на грудь
Цветочница Анюта. [1]
Повзрослев, Катька стала называть Анну приживалкой и никому не разрешала ее третировать.
– «Усадьба «Мишкино» – настоящая усадьба, – гордо говорила Катька, – а не барахло какое-нибудь. У нас даже настоящая приживалка есть! И привидение! Еще бы сумасшедшую завести – и будет полный комплект.
Как в воду глядела.
Пока я решала дела, Маруся потихоньку собирала вещи. Много она не взяла: свою одежду, альбомы с фотографиями, наградные часы мужа Степана, Шурочкин аттестат об окончании восьмилетки, несколько ее мягких игрушек и все.
Перед отъездом Маруся всплакнула. Григорий, явившийся за чемоданом, деликатно топтался в коридоре, не мешая Марусе прощаться с домом, в котором она так ладно жила с мужем и где родилась ее дочь Тамара, где росла и умерла Шурочка. Я боялась, что Маруся задержится слишком надолго, и мы опоздаем на самолет, но она решительно встала с дивана и направилась к двери. Я передумала выбрасывать ключи, отдала их Григорию, попросив нанять какую-нибудь аккуратную женщину следить за квартирой, и разрешила забрать все продукты. Перевела Григорию на счет крупную сумму денег и шепотом озвучила еще одно дело: найти порядочного человека ухаживать за могилами Степана и Шурочки. Григорий пообещал, что все сделает. Я со спокойным сердцем села в машину, и мы поехали в аэропорт. Дорогу Маруся перенесла хорошо, она не плакала, дремала. Лишь вздыхала иногда.
Когда Маруся прижилась во флигеле, я привезла из Москвы светило психиатрии, врача, который лечил Катьку, и привела его в гости к Марусе, сказав, что это доктор-терапевт, и он проведет обычный осмотр. Маруся охотно согласилась. К тому времени я врала, уже не мучаясь угрызениями совести.
Выглядела Маруся намного лучше, она поправилась, на щеках появился румянец, кожа разгладилась, глаза прояснились. Парикмахер Альбина из салона «Дикая Роза» подстригла ей волосы и покрасила их в серебристый цвет. Я купила Марусе несколько комплектов качественной домашней одежды, и она с удовольствием вылезла из халата и стала носить удобные бриджи и капри, просторные трикотажные блузы, теплые цветные пуловеры. А для работы в саду у нее появился брезентовый фартук с карманами, резиновые сапоги и перчатки.
Марусин дворик запестрел цветами. Она высадила мои любимые анютины глазки, фиалки, тюльпаны и нарциссы. Попросила купить ей книжечку по садоводству и сделала композиции из низкорослых хвойных кустарников. У нее росли и хорошели все посадки. К Марусе приходил советоваться наш дипломированный ландшафтный дизайнер, и она с удовольствием делилась с Арсением своими секретами и поила его чаем. Маруся выглядела совершенно нормальной, полностью сохранной, любопытной, гостеприимной. Она любила готовить из продуктов, которые по ее заказу привозила Регина. Маруся кропотливо составляла список, переживала, что будет дорого. Казалось, все хорошо. Если бы не одно «но».
Она продолжала ждать Шурочку. Маруся уже не смотрела в окно, понимала, что въезд в усадьбу далеко от ее домика. Она ждала Шурочку внутри себя. Что бы она ни делала, все было для Шурочки. Цветочки для Шурочки – внучка любит фиалки. Уборка дома для Шурочки – девочка не любит грязь. Баночка вишневого варенья для Шурочки – внучка обожает пить чай с вишневым вареньем. Садовник Арсений – неплохой жених для Шурочки. Катька – Шурочкина подружка. И я тоже. Хотя у нас с Катькой разница в возрасте десять лет.
Психиатр померил Марусе давление, похвалил ее: «Как у космонавта!», послушал сердце: «Все хорошо, голубушка». А потом неожиданно разговорил Марусю, и не прошло и пяти минут, как они пили чай и обсуждали репертуар Верки Сердючки. И пели:
Даже если вам немного за тридцать,
Есть надежда выйти замуж за принца…
Врач с аппетитом уплетал яблочную шарлотку, пил свежезаваренный чай, но в шутки и прибаутки осторожно вплетал острые вопросы, а Маруся довольно бойко отвечала. Что да, Шурочка болела, а потом приехала ее мать и забрала дочку. И она, Маруся, хоть и скучает, но считает, что это хорошо. Ребенку нужна мать. Доктор согласно кивал, уморительно рассказывал анекдоты и сам смеялся вместе с Марусей.
А потом он вновь задавал вопросы: «А как ваш муж Степан?»
«А муж умер, когда Тамарка Шурочку забрала. Скучал он, а сердце больное, вот и не выдержало». – Маруся утирала слезы.
Долго сидел врач у Маруси. Она два раза заваривала чай, нарезала щедрыми кусками шарлотку и была очень довольна весельчаком-доктором. А я в их беседе не участвовала, сидела в уголке и напряженно просматривала Fasebook.
Через два часа доктор протер платочком очки и откланялся. Маруся с сожалением проводила его и просила приходить в гости.
Я предложила Александру Ивановичу, так звали врача, остаться ночевать, ссылаясь на то, что возвращаться в Москву уже поздно. И он неожиданно согласился. Мы зашли в дом, расположились в гостиной на диване, и я с нетерпением спросила:
– Александр Иванович, не тяните! Можно ли вылечить Марусю?
– Можно попытаться, – задумчиво сказал врач. – Но зачем? Маруся вполне нормально живет со своей амнезией. Ее сознание блокировало страшную травму и смерть внучки. Она не смогла это перенести и забыла. А вот то, что Степан умер, она помнит. Смерть мужа, немолодого и хронического сердечника не вызвала у нее такой ужас. Это большое горе, но закономерное.
Доктор помолчал, устало закрыл глаза и добавил:
– Не трогайте ее, пусть Маруся живет с уверенностью, что Шурочку забрала мать. Эта вера поддерживает ее. Нельзя ли водички? – попросил он.
Я принесла ему минералки.
– Розалинда, – осторожно начал врач, – история Маруси несомненно трагическая. Но меня гораздо больше беспокоит ваша сестра. Она так и не выходит из дома?
Я покачала головой.
– Розалинда, вы ведь понимаете, что Катю надо лечить. У нее вся жизнь впереди, не может же она просидеть ее в усадьбе. Посмотрите, Катерина даже не спустилась вниз, чтобы поздороваться. Она боится меня. Ваша сестра очень хитра и умна. Она не справилась с травмой, но мастерски это скрывает.
– Она перерастет, – неуверенно сказала я. – Вы сами сказали, Катя умная, она все понимает и вытащит себя.
Врач пожал плечами.
– Ваше дело, конечно, но Катя нуждается в помощи. – Он зевнул. – Розалинда, я бы пошел спать, если можно. Куда вы меня определили? В спальню «эстерхази» [2]
Согласно кивнула и встала с дивана:
– Я провожу вас, доктор!
Отвела Александра Ивановича в спальню «эстерхази», а сама поднялась наверх поговорить с сестрой.
Катька забрала себе большую часть комнат на третьем этаже. Мачеха Кока пыталась отжать у девочки часть ее «владений», но не преуспела. На Кокино шипение, что для одной малявки шесть комнат – слишком жирно, Катька отвечала: «Да, я живу и работаю в шести комнатах. И желала бы иметь седьмую! [3]
Бассейн в доме, кстати, был, но не большой, всего пятнадцать метров.
Катьке принадлежали спальня, тренажерный зал, «комповник», кабинет, личная кухня и комната «белый коврик».
К ней я и подошла. Комната в точности соответствовала названию – небольшое пустое помещение с белым ковром из тенселя [4]
Я постучала в дверь «белого коврика».
– Розка, я думаю, не мешай! – отозвалась сестра.
– Можно узнать, о чем? – поинтересовалась я.
– Зачем ты притащила в «Мишкино» шринка [5]
– Александр Иванович приехал осмотреть Марусю, ты знаешь об этом, – напомнила я, предчувствуя скандал.
– Осмотрел? Вот и пусть убирается! – почти выкрикнула Катька.
Я потребовала:
– Катя, открой дверь!
– Да, толкни ты ее и все! Не заперто! – сказала сестра надорванным больным голосом.
Я ворвалась в комнату. Катька сидела на полу, спрятав лицо в коленях. Пальцы ее рук мелко дрожали, босая правая ступня стояла, вывернутая под немыслимым углом.
«Ногу свело!» – поняла я и немедленно начала действовать. Схватила ступню, развернула ее и безжалостно потянула пальцы наверх.
Я неопределенно кивнула.
– Шурочка очень гибкая и перспективная девочка, тренер ее так говорил. Если бы она не бросила заниматься, то добилась бы успеха, – вздохнула Маруся. – В сборную бы взяли.
– Маруся, – нерешительно спросила я. – А можно я здесь поживу немного?
– Поживи, деточка, – обрадовалась Маруся. – Я тебе в Шурочкиной комнате постелю.
Я немного побаивалась ложиться в кровать, в которой несчастная девочка провела последние перед смертью дни, но комната оказалась чистой и прохладной, а постель белой и хрустящей. Я с удовольствием вытянула ноги и провалилась в глубокий сон.
Два дня мы провели вместе. Маруся показывала мне альбом с семейными фотографиями, и я горечью рассматривала моменты из короткой Шурочкиной жизни. Девочка и правда была очень красива. Славянский вариант Брижит Бардо. Та же бьющая через край энергия и естественная сексуальность. «Любимый папашин типаж», – мрачно подумала я. И, видимо, не только его. От кого-то ведь убегала Шурочка, да так быстро, что попала под поезд.
Я не могла без слез думать об ужасной участи Марусиной внучки и попросила показать фотографии Тамары. Тамариных снимков было меньше, но мне хватило, чтобы проследить ее жизнь – от милого ребенка до невероятной красотки.
«Что же вы такие невезучие? – размышляла я. – Такая редкая внешность и такой печальный итог».
Я осторожно расспрашивала Марусю, что она помнит о жизни в особняке Платова и о его дочери Розе.
Маруся долго думала и сказала:
– Михаила Платова помню. Жесткий человек, все его боялись, а я – нет. За дочкой я его смотрела – Розой. При живом отце девочка сироткой была. Добрая, ласковая, как котенок. Говорила непонятно, по-немецки, что ли?
– По-шведски, – прошептала я. – Ты вспомнила меня, Маруся?
– Нет, деточка, – покачала головой Маруся. – Та девочка махонькая была, а ты вон какая взрослая и красивая. Потерялась моя Розочка. Сначала письма от нее приходили, а потом замолчала она.
Я ругала себя последними словами, что бросила Марусю, перестала писать ей, но поделать уже ничего нельзя, и я осторожно приступила к самому главному:
– Маруся, поехали ко мне в Москву. А когда Шурочка вернется, я ей помогу в институт поступить, девочка у меня поживет, это лучше, чем в общежитии с тараканами.
От вранья у меня пылали щеки и дрожали руки, но я смотрела на истощенную Марусю и продолжала гнуть свое.
А она заинтересовалась. Моя бессовестная выдумка про институт для Шурочки понравилась ей. И Маруся согласилась.
Прода от 23.10.2022, 08:59
– Ты права, деточка. В Москве-то Шурочке всяко лучше будет, чем здесь. Шурочка артисткой хотела стать, в школьном спектакле панночку играла, а в Москве знаменитое училище есть.
Я подумала, что Шурочка с такой яркой внешностью запросто могла бы стать актрисой. Режиссер какой-нибудь взял бы над красавицей опеку, и девушка снималась бы в кино. Я так завралась, что начала верить в то, что насочиняла.
– Поеду я с тобой, деточка, – после раздумий сказала Маруся. – Добрая ты… и на Розочку мою похожа. А здесь мне не жизнь, Людка будет приходить, внучку-дурочку свою приводить, продукты красть.
Я облегченно кивнула.
Утром развила бурную деятельность. Сдала свой билет «Киев-Минск-Москва» и взяла два билета «Киев-Кишенев-Москва». Позвонила Григорию, предупредила, что завтра мы вылетаем, попросила купить Марусе большой чемодан.
Переговорила с домоправительницей усадьбы Мишкино – Региной, поручила ей организовать уборку во флигеле Грека. Греком мы с Катькой называли Костаса – писателя, брата певицы Коки. Грек жил во флигеле и писал книгу про скитания молодого гея по миру. Компьютер Костас презирал, строчил свой шедевр паркером от руки. Когда книга была уже почти дописана, Грек решил, что для донесения до читателя авторской мысли главный герой должен быть не нордическим скандинавом-блондином, а смуглым темпераментным испанцем. Но переписывать весь роман ему стало лень. Он забросил рукопись и уехал, а добрая Катька собрала листочки, отсканировала их, распознала текст в специальной программе и отослала Греку собранную книгу. Но Костас внезапно подстригся в монахи и скрылся в православном монастыре. Мирской труд ему стал не нужен, и теперь Катька всерьез подумывает книгу все-таки переписать. Вместо гея-испанца сделать главной героиней эбеновую зулуску с кольцом в носу и пусть она бродит себе по свету.
Вот во флигеле Грека и будет жить Маруся. Домик оборудован всем необходимым: две комнаты, кухня, санузел, стиральная и посудомоечная машины. Во дворике есть скамейка, земля там обработанная, можно развести огород, посадить цветы. Рядом с флигелем чистое прозрачное Тишкинское озеро. Грек в перерывах от работы над книгой удил рыбу и жарил ее на кухне. Маруся, конечно, рыбачить не будет, но по дощатой дорожке вдоль озера погулять может.
Поручив проблему Марусиного устройства внимательной исполнительной Регине, я повеселела, набралась смелости и позвонила отцу. Стойко выслушала негодующие крики о том, что «ты, Линда, не деловая женщина, а обычная баба, ни во что не ставящая бизнес». Даже не стала оправдываться, убеждать его, что работа не пострадала, ведь я все время была на связи, а салоны работали четко, как отлаженный механизм, а просто поставила отца перед фактом, что Маруся будет жить во флигеле Грека.
Надо сказать, что отец никогда не был жадным, очень часто родственники его жен подолгу гостили у нас. Анна, старшая сестра бывшей эскортницы Эллы, живет в доме до сих пор, хотя с Эллой отец развелся так давно, что та снова удачно вышла замуж, но новый Эллин муж забирать Анну в семейное гнездышко не захотел. Анна – вылитая Эмили из мультфильма Тима Бертона «Труп невесты» – худая, бледная, с огромными черными глазами, размалеванными смоки-айс. Обычно на ее тощем тельце болталась белая холщовая хламида, а на ногах красовались лапти, сплетенные из газетных трубочек. Анна заняла одну из комнат для прислуги и покидать ее не собирается. Она нигде не работает и не учится, целыми днями читает, спит или медитирует. А по ночам бродит по дому с фонарем на лбу, ухаживает за цветами. Отцовы гости, выходившие ночью на кухню – полечиться от похмелья – увидев Анну, орали от страха: «Привидение!» и клялись завязать с алкоголем навсегда.
Маленькая Катька Анну постоянно изводила, пела под ее дверью песню:
Зайдите на цветы взглянуть –
Всего одна минута.
Приколет розу вам на грудь
Цветочница Анюта. [1]
Закрыть
Танго «Цветочница Анюта», слова Г. Строганова, музыка М. Табачникова
Повзрослев, Катька стала называть Анну приживалкой и никому не разрешала ее третировать.
– «Усадьба «Мишкино» – настоящая усадьба, – гордо говорила Катька, – а не барахло какое-нибудь. У нас даже настоящая приживалка есть! И привидение! Еще бы сумасшедшую завести – и будет полный комплект.
Как в воду глядела.
***
Пока я решала дела, Маруся потихоньку собирала вещи. Много она не взяла: свою одежду, альбомы с фотографиями, наградные часы мужа Степана, Шурочкин аттестат об окончании восьмилетки, несколько ее мягких игрушек и все.
Перед отъездом Маруся всплакнула. Григорий, явившийся за чемоданом, деликатно топтался в коридоре, не мешая Марусе прощаться с домом, в котором она так ладно жила с мужем и где родилась ее дочь Тамара, где росла и умерла Шурочка. Я боялась, что Маруся задержится слишком надолго, и мы опоздаем на самолет, но она решительно встала с дивана и направилась к двери. Я передумала выбрасывать ключи, отдала их Григорию, попросив нанять какую-нибудь аккуратную женщину следить за квартирой, и разрешила забрать все продукты. Перевела Григорию на счет крупную сумму денег и шепотом озвучила еще одно дело: найти порядочного человека ухаживать за могилами Степана и Шурочки. Григорий пообещал, что все сделает. Я со спокойным сердцем села в машину, и мы поехали в аэропорт. Дорогу Маруся перенесла хорошо, она не плакала, дремала. Лишь вздыхала иногда.
***
Когда Маруся прижилась во флигеле, я привезла из Москвы светило психиатрии, врача, который лечил Катьку, и привела его в гости к Марусе, сказав, что это доктор-терапевт, и он проведет обычный осмотр. Маруся охотно согласилась. К тому времени я врала, уже не мучаясь угрызениями совести.
Выглядела Маруся намного лучше, она поправилась, на щеках появился румянец, кожа разгладилась, глаза прояснились. Парикмахер Альбина из салона «Дикая Роза» подстригла ей волосы и покрасила их в серебристый цвет. Я купила Марусе несколько комплектов качественной домашней одежды, и она с удовольствием вылезла из халата и стала носить удобные бриджи и капри, просторные трикотажные блузы, теплые цветные пуловеры. А для работы в саду у нее появился брезентовый фартук с карманами, резиновые сапоги и перчатки.
Марусин дворик запестрел цветами. Она высадила мои любимые анютины глазки, фиалки, тюльпаны и нарциссы. Попросила купить ей книжечку по садоводству и сделала композиции из низкорослых хвойных кустарников. У нее росли и хорошели все посадки. К Марусе приходил советоваться наш дипломированный ландшафтный дизайнер, и она с удовольствием делилась с Арсением своими секретами и поила его чаем. Маруся выглядела совершенно нормальной, полностью сохранной, любопытной, гостеприимной. Она любила готовить из продуктов, которые по ее заказу привозила Регина. Маруся кропотливо составляла список, переживала, что будет дорого. Казалось, все хорошо. Если бы не одно «но».
Она продолжала ждать Шурочку. Маруся уже не смотрела в окно, понимала, что въезд в усадьбу далеко от ее домика. Она ждала Шурочку внутри себя. Что бы она ни делала, все было для Шурочки. Цветочки для Шурочки – внучка любит фиалки. Уборка дома для Шурочки – девочка не любит грязь. Баночка вишневого варенья для Шурочки – внучка обожает пить чай с вишневым вареньем. Садовник Арсений – неплохой жених для Шурочки. Катька – Шурочкина подружка. И я тоже. Хотя у нас с Катькой разница в возрасте десять лет.
***
Прода от 24.10.2022, 09:09
Психиатр померил Марусе давление, похвалил ее: «Как у космонавта!», послушал сердце: «Все хорошо, голубушка». А потом неожиданно разговорил Марусю, и не прошло и пяти минут, как они пили чай и обсуждали репертуар Верки Сердючки. И пели:
Даже если вам немного за тридцать,
Есть надежда выйти замуж за принца…
Врач с аппетитом уплетал яблочную шарлотку, пил свежезаваренный чай, но в шутки и прибаутки осторожно вплетал острые вопросы, а Маруся довольно бойко отвечала. Что да, Шурочка болела, а потом приехала ее мать и забрала дочку. И она, Маруся, хоть и скучает, но считает, что это хорошо. Ребенку нужна мать. Доктор согласно кивал, уморительно рассказывал анекдоты и сам смеялся вместе с Марусей.
А потом он вновь задавал вопросы: «А как ваш муж Степан?»
«А муж умер, когда Тамарка Шурочку забрала. Скучал он, а сердце больное, вот и не выдержало». – Маруся утирала слезы.
Долго сидел врач у Маруси. Она два раза заваривала чай, нарезала щедрыми кусками шарлотку и была очень довольна весельчаком-доктором. А я в их беседе не участвовала, сидела в уголке и напряженно просматривала Fasebook.
Через два часа доктор протер платочком очки и откланялся. Маруся с сожалением проводила его и просила приходить в гости.
Я предложила Александру Ивановичу, так звали врача, остаться ночевать, ссылаясь на то, что возвращаться в Москву уже поздно. И он неожиданно согласился. Мы зашли в дом, расположились в гостиной на диване, и я с нетерпением спросила:
– Александр Иванович, не тяните! Можно ли вылечить Марусю?
– Можно попытаться, – задумчиво сказал врач. – Но зачем? Маруся вполне нормально живет со своей амнезией. Ее сознание блокировало страшную травму и смерть внучки. Она не смогла это перенести и забыла. А вот то, что Степан умер, она помнит. Смерть мужа, немолодого и хронического сердечника не вызвала у нее такой ужас. Это большое горе, но закономерное.
Доктор помолчал, устало закрыл глаза и добавил:
– Не трогайте ее, пусть Маруся живет с уверенностью, что Шурочку забрала мать. Эта вера поддерживает ее. Нельзя ли водички? – попросил он.
Я принесла ему минералки.
– Розалинда, – осторожно начал врач, – история Маруси несомненно трагическая. Но меня гораздо больше беспокоит ваша сестра. Она так и не выходит из дома?
Я покачала головой.
– Розалинда, вы ведь понимаете, что Катю надо лечить. У нее вся жизнь впереди, не может же она просидеть ее в усадьбе. Посмотрите, Катерина даже не спустилась вниз, чтобы поздороваться. Она боится меня. Ваша сестра очень хитра и умна. Она не справилась с травмой, но мастерски это скрывает.
– Она перерастет, – неуверенно сказала я. – Вы сами сказали, Катя умная, она все понимает и вытащит себя.
Врач пожал плечами.
– Ваше дело, конечно, но Катя нуждается в помощи. – Он зевнул. – Розалинда, я бы пошел спать, если можно. Куда вы меня определили? В спальню «эстерхази» [2]
Закрыть
? Очень уютная комната, и вид из окна прекрасный. Ночью сосна в окно легонько стучит, укачивает, луна сквозь ветки подсматривает. Свежий воздух в комнату через форточку вплывает. Красота у вас здесь!серебристо-серый цвет
Согласно кивнула и встала с дивана:
– Я провожу вас, доктор!
Отвела Александра Ивановича в спальню «эстерхази», а сама поднялась наверх поговорить с сестрой.
Катька забрала себе большую часть комнат на третьем этаже. Мачеха Кока пыталась отжать у девочки часть ее «владений», но не преуспела. На Кокино шипение, что для одной малявки шесть комнат – слишком жирно, Катька отвечала: «Да, я живу и работаю в шести комнатах. И желала бы иметь седьмую! [3]
Закрыть
Она мне необходима под библиотеку. И бассейн хочу! Из твоего концертного зала получится отличный бассейн!»Переделанная фраза профессора Преображенского из книги М. Булгакова «Собачье сердце»
Бассейн в доме, кстати, был, но не большой, всего пятнадцать метров.
Катьке принадлежали спальня, тренажерный зал, «комповник», кабинет, личная кухня и комната «белый коврик».
К ней я и подошла. Комната в точности соответствовала названию – небольшое пустое помещение с белым ковром из тенселя [4]
Закрыть
на полу. В «белый коврик» Катька приходила думать. Она сидела или лежала на ковре и размышляла. Вот и сейчас Катька наверняка там.материал натурального происхождения, который изготавливают из древесины австралийского эвкалипта и подвергают нанообработке
Я постучала в дверь «белого коврика».
– Розка, я думаю, не мешай! – отозвалась сестра.
– Можно узнать, о чем? – поинтересовалась я.
– Зачем ты притащила в «Мишкино» шринка [5]
Закрыть
? Ты ведь знаешь, как я их ненавижу! – спросила сестра. – Никогда не забуду, как конкретно этот шринк выедал мне мозг чайной ложкой!Shrink – психиатр, психотерапевт (англ.)
– Александр Иванович приехал осмотреть Марусю, ты знаешь об этом, – напомнила я, предчувствуя скандал.
– Осмотрел? Вот и пусть убирается! – почти выкрикнула Катька.
Я потребовала:
– Катя, открой дверь!
– Да, толкни ты ее и все! Не заперто! – сказала сестра надорванным больным голосом.
Я ворвалась в комнату. Катька сидела на полу, спрятав лицо в коленях. Пальцы ее рук мелко дрожали, босая правая ступня стояла, вывернутая под немыслимым углом.
«Ногу свело!» – поняла я и немедленно начала действовать. Схватила ступню, развернула ее и безжалостно потянула пальцы наверх.
