Это зрелище завораживало и ослепляло: алые и синие сполохи освещали дом и сад, отражаясь зарницами далеко во все стороны. Гром гудел над самой его головой, жалобно звенела железная крыша. Бесновался ураган. Даже дождь, казалось, лил здесь сильнее, чем во всём городе.
А он стоял, задумавшись, не замечая непогоды — мокрый до нитки, с тихой печалью и отчаянной решимостью глядя на вечно закрытую дверь. Матушка Анет говорила правду: кузнец никого не пускал к себе даже на двор. Старик всегда был угрюмым и нелюдимым, а в последнее время и вовсе перестал выходить к людям. Ему и незачем было: хозяйство вела жена, кузню и торговое дело поддерживали два взрослых сына, такие же серьёзные и молчаливые, как сам Олав. Сегодня, как и всегда, Ренье тоже не надеялся, что ему откроют. Но какая-то неведомая сила упорно влекла его к этому дому, не давая покоя, снова и снова заставляя приезжать в этот странный Город дождей.
Кузнец знал, что один заезжий торговец каждый раз, как бывает в городе, стоит у его ворот. Даже рассмотрел как-то повнимательнее, когда на рассвете направлялся из дома в кузню. Красивый парень. Совсем ещё молодой, но решительный. И глаза блестят как-то по-особенному. Стоит в грозу до самого рассвета, видно, что не на молнии любуется. А позвонить в дверь — так ни разу! И это тоже нравилось старику. Хорошие у него сыновья, да не такие: молний не боятся, но и спросить — ничего не спрашивают.
В этот раз гроза закончилась рано, к полуночи. Буря утихла, только привычно моросил мелкий дождик. Даже небо, казалось, посветлело: серые тучи, как зеркала, отражали идущий снизу свет окон и фонарей. Но Ренье, по-прежнему стоявший у решётки ограды, прижимаясь щекой к её мокрым чугунным узорам, ничем не показывал, что заметил эту перемену. Он с той же грустью смотрел куда-то сквозь двор и сад, сквозь стены дома, пытаясь увидеть и понять то, чего никто, кроме старого Олава, не смог бы ему объяснить.
Но вдруг всегда закрытая дверь распахнулась. В прихожей замигал тусклый огонёк фонаря (электричество сюда даже не было подведено), и на пороге возникла угрюмая фигура кузнеца. Старик смотрел прямо на Ренье, так что у молодого человека сердце взволнованно сжалось: неужели, зовёт?! Хозяин дома чуть наклонил голову, и этот жест, несомненно, означал только одно: «Заходи, если не боишься!» Бояться?! Как можно! Ведь он так долго мечтал об этом...
— Дора, принеси-ка гостю сухой плед и горячего вина! Видишь, парень совсем промок.
Голос у кузнеца был хриплый и печальный, но вовсе не старческий. Это Ренье удивлённо отметил про себя в первую очередь, устраиваясь в кресле у пылающего камина.
— Так значит, молнии... — хмыкнул Олав после того, как гость перекусил и обогрелся. — Ты уж прости, гостеприимство у меня не очень... Первым будешь за последние пятнадцать лет... Н-да... Люди, люди… Старею, нетерпеливым становлюсь, раздражаюсь на них. Вот и решил, чем Бога гневить, совсем с ними не разговаривать. Кто, кроме меня, будет молнии-то ловить? Не понимают, право слово, как дети малые.
— Вы бы уехали отсюда, — предложил Ренье. Он был уверен, что кузнец с его золотым сердцем, умелыми руками и умной головой заслуживает лучшей доли, чем вечная неблагодарность жителей этого города.
Улыбнувшись весело и ласково, Олав вдруг подошёл к молодому торговцу и положил руки ему на плечи, словно указывая путь к важной тайне.
— Ты сам пришёл, сердце моё растопил. Думал я — один совсем, а тут... Понимаешь? После стольких лет одиночества… Но уехать с тобой не могу. Место моё здесь, с ними. Молнии — это детские игрушки по сравнению с тем, что я тут собираю... Откуда оно приходит и куда девается — одному мне ведомо. Если бы знали они, поседели бы за одну ночь. Только знать никому не надо. И ты молчи. Для всех я — кузнец, а ты — торговец. И кончен разговор!
Говорили они долго. О многом. Шёпотом. Лицо кузнеца постепенно светлело, глаза наполнялись теплотой и нежностью. И сам Ренье улыбался не так, как прежде, не было уже в его взгляде тайной печали. Теперь он знал, что назад дороги нет, но это его совсем не пугало. Видя его решимость, Олав одобрительно кивал, но на прощание всё-таки не удержался, спросил:
— Не боишься, сынок? Тебе ведь уезжать, а там совсем другой мир.
— Я не отступлюсь, Учитель. Я слово дал.
— Ну и хорошо. А если совет понадобится, приезжай. Или знаешь что? Увидишь молнию — посылай её ко мне: буду знать, что тебе помощь нужна. Ну, ступай с Богом.
Олав снова улыбнулся, и лицо его просияло так, что Ренье на мгновение показалось, будто перед ним не старик, а совсем ещё молодой парень, его ровесник.
В этот миг пространство расступилось, и беззвучно сверкнувшая над их головами молния вдруг озарила… нет, не город, а высокий утёс над морем, увитый цветущим вереском…
Занималось жиденькое, тусклое утро. На глазах у изумлённых прохожих заезжий торговец из большого мира вышел из дома полоумного кузнеца. Неужели старик пустил его?! Но значит, так надо. Здесь не привыкли обсуждать то, что делал господин Ренье: он всегда был особенным человеком.
Мои шаги звонко капали в пространство храма — раскинутое, раздвинутое колоннами и витражами. Шорох платья, нервное потрескивание веера. В отдалении, у алтаря, склонённая фигура, закутанная в чёрный бархат. Веер сломан и брошен под ноги. Но тот, к кому обращены все эти звуки, даже не обернулся. В другом случае я не осмелилась бы вторгаться в чужую молитву. Этот храм не был моим. Но и его он тоже не был. Я стояла на ничьей земле, и цветные стёкла осыпали платье мелкими пёстрыми бликами. Становилось душно от мысли, что он не замечает меня. Нет, не молитва склонила эту гордую голову…
— Ваше высочество соизволили посетить изгнанника? — Бархат его камзола безвозвратно поглощал блики витражей, тогда как моё платье рассыпало их во все стороны.
Я двинулась навстречу, нервно срывая перчатки.
— Напрасно вы так волнуетесь, — снова заметил он всё так же, вполоборота. — Моя судьба не стоит сломанного веера.
Молча смотрела сверху вниз: его фигура, распростёртая у алтаря, казалась более болезненной и беспомощной, чем в день нашей последней встречи. Клочья белого кружева полетели на пол — перчатки…
— Я уже предлагала вам свою благосклонность: поверьте, в вашем положении отсутствие мигрени было бы нелишним.
Его выдали глаза, блеснувшие бледным отсветом могильной плиты.
— Ах, да, три года назад…
— Вы же всё равно не читали моих дневников, — перебила я. — Для иронии нет повода. Дважды я не предлагаю одно и то же.
Мой голос под сводами этого храма звучал, как и шаги — нетерпеливо, прерывисто, холодно. Очень хотелось слышать его мысли, открыть тайным ключом эту больную душу и ворваться в неё свежим ветром, внести красоту и яркость… Сделать хоть что-нибудь! Но он молчал, наглухо запершись за стенами своего мрачного величия. Упрямец!
В этом мире времени не было, и потому мы так свободно тянули паузу: мне вновь хотелось довести до конца начатое три года назад дело, а ему невозможно было избавиться от наваждения моего присутствия. Стены, ладан, витражи. Ощущения на самой высокой ноте, когда душа срывается в крик и хрипит, измученная неимоверным усилием, и просит пощады. Он не выдержал первым:
— Вы пришли, чтобы вновь предложить мне сделку со своей совестью?
— Я предлагаю вам своё прощение.
— Экая безделица! — Он попытался встать, но сил на это недоставало. — Принцесса, рассудите здраво: нужна ли вам такая встреча за стенами этого храма? Гораздо легче убить меня здесь, никто и знать не будет!
Кашель перешёл в хрип, а я стояла рядом, не в силах одной своею волей разорвать круг древней вражды, заклятой, сумасшедшей ненависти, навсегда соединившей наши судьбы. Его голос я узнаю в любом мире, услышу с любого расстояния. Иначе, зачем ему петь, как не затем, чтобы я услышала и пришла? Но гордыня застит взор, изменяя и переворачивая картину мира, как кружение стёклышек в калейдоскопе изменяет рисунок. Этот безумный менестрель некогда был монахом… А я по-прежнему оставалась наследницей одного из самых древних и прославленных королевских родов Европы. Только он не хочет этого видеть, так же, как не хочет верить в своё спасение от моей руки.
— Прощайте, — Повернувшись, чтобы уйти, я всё же секунду помедлила. Он молчал.
Несколько шагов упали в вязкую тишину. Статуи смотрели с укоризной, — кто из нас был неправ?
— Прощайте! — повторила я, не оборачиваясь, и стремительно, почти бегом направилась к выходу.
Но всё же, у самых дверей, на границе солнечного ливня и цветочного вальса услышала так и не произнесённые слова:
— Ты пришла слишком рано. Я буду петь для тебя!
Не чувствовать боли, находясь на грани вздоха. Стук сердца мерен, как часы: жизнь — смерть. Я умираю в каждой песне много раз, пока в какой-то момент не приходит ощущение: она слышит! Короткий, судорожный вздох: прозрение, граничащее с безумием, — и снова отправляюсь умирать. Это уже потребность, неистребимая жажда: петь так, чтобы пространство, вспоротое лезвием моего голоса, вывернулось и застонало, придавив своей тяжестью того, кто оказался слишком дерзок.
Но ощущение, будто я должен докричаться до неё, преследует меня постоянно. Кто она? Какими станут новые слова, разбивающие моё горло мучительным кашлем? Нежность или безумная отвага, отчаяние обречённого или торжество победителя? Больше всего на свете страшась её жалости или одобрения, избегая даже в мыслях рисовать её образ, я всё же твёрдо знаю, что буду жив до тех пор, пока она слышит меня.
Жить на грани, на острие, ощущая каждую будущую секунду свободной от своего присутствия… И, обращаясь к той, которой я не знаю, бояться проявления её светлого образа в своей судьбе. Она есть на свете — этого уже довольно для такого жалкого и ничтожного существа. Тайна, связывающая нас, — источник моего вечного страха и вдохновения. Приказывай — я буду петь! Но не приближайся! Возможно, когда-нибудь эта струна порвётся, мой голос ослабеет, а наши руки встретятся. Только сейчас невыносимо думать о том, что же ждёт за гранью рассудка, за последним вздохом озарения. Она — есть. Жизнь и песня. Так пусть же боль моя будет бесконечной! Господи, прошу, не отнимай у несчастного его последнюю надежду!..
Дорога слепила глаза, как ржавое солнце, медленно выползающее из-за холмов у горизонта. В небе одиноко кружил ястреб, иногда разрывая пространство пронзительной, словно бы тоскующей нотой. Споткнувшись, странник в чёрном плаще остановился и вдруг, опустившись прямо в дорожную пыль, запел. Мелодия была красивой, но недолгой: человек схватился за грудь и закашлялся, а потом, судорожно вдыхая утреннюю прохладу вместе с мелкой пылью разъезженной дороги, долго смотрел туда, куда улетел потревоженный песней ястреб.
— Эй, старик, посторонись-ка! Или, может, тебя подвезти?
Со стороны селения, с колеи, накатанной через поле, на дорогу выползла повозка, запряжённая рыжей косматой кобылой. Молодой возница шёл рядом, время от времени подбадривая лошадь звонким шлепком по крупу.
Странник, наконец, тяжело поднялся и, отступив в сторону обочины, хмуро глянул на паренька. Тот присвистнул:
— А ты и не старик вовсе! Вот не разглядел!.. Да садись: если в город, нам всё равно по пути.
Солнце уже поднялось, из ржавого став тускло-жёлтым, его свет был нескончаем и утомителен для глаз, привыкших к полумраку собора. Путник влез на телегу, возница взгромоздился рядом, свесив вниз длинные ноги. Скосив на хозяина умный глаз, кобыла тронулась сама, не дожидаясь приказа. Тронулось и поле, медленно поплывшее вдоль дороги.
— Это ты здесь пел сейчас? — полюбопытствовал парень и, получив в ответ утвердительный кивок, в знак одобрения хлопнул себя по колену.
— Хорошо! Я слыхал в городе менестрелей, но у тебя лучше выходит!
Странник насторожился. Вцепившись взглядом в своего собеседника, он какое-то время нерешительно шевелил губами, и можно было заметить, что его короткий вопрос стал результатом серьёзного усилия.
— Где? Где ты их слышал?
Но возницу мало заботил интерес попутчика.
— При дворе, — просто ответил парень. — Принцесса любит всякие диковинки, я ей иногда привожу то, что под руку попадётся…
Губы странника дёрнулись, словно их свело судорогой или же он хотел что-то сказать, да передумал. А возница, не заметив этого, продолжал:
— Она красивая — наша принцесса. За красоту ей все причуды прощают… Эх! — И махнул рукой так, что стало ясно: был бы он подобающего звания, то и сам, очертя голову, посватался бы к принцессе.
— Красота такая не Богом дана в награду, — молвил странник.
Возница недоверчиво улыбнулся.
— Ты бы, что ли, спел для неё? — предложил он. — Вдруг по нраву придёшься? Ведь, поди, в город едешь за милостью?
Человек в чёрном плаще вздрогнул так, будто его огрели кнутом, вмиг побледнел и зашёлся мучительным кашлем. Знал бы этот мальчишка, какова она — принцесса! Легче умереть под пытками, чем принять милость из её рук! Но срок пришёл, и надо платить по счетам. Зовёт дорога; память собственных ошибок можно стереть лишь искуплением. Служить той, кого он так долго ненавидел. Петь для неё, сливаясь в одно дыхание с её беззвучной молитвой… и, наконец, умереть, позабыв свою ненависть…
Прокашлявшись, странник вздохнул и закрыл глаза. Вид зелёных холмов и полей почти созревшей ржи утомлял. Он уже не верил себе, забыв вкус мира с бесовскими соблазнами, всецело погрузившись в ненависть, в которой находил тайное очарование. Но добровольное изгнанничество не спасало от тревожного призрака, порой врывающегося в сны, заставляющего вновь ощутить разнозвучную полноту своего голоса. И он пел, изнемогая от бессилия, преодолевая боль, — и после песни становилось легче.
В один из таких моментов изгнанник отчаянно рванулся за стены собора, приютившего его. Но решимость была мимолётной, и если бы не этот деревенский парень, в самый острый момент выбора встретившийся на дороге со своей повозкой и кобылой, странник, наверное, не нашёл сил продолжить путь в город. Про неизбежную встречу с принцессой он старался не думать…
Возница тем временем, видя, что его спутник утомлён, и не желая тревожить его, соскочил с повозки.
— Но! Уснула! — подбодрил парень кобылу. — Этак мы до вечера в город не доберёмся, и не видать тебе отборного овса с королевских конюшен!
Рыжая затрусила веселее. Телега ровно покачивалась, перестав подпрыгивать на ухабах: видно, город уже близко. Но пока ни пеших, ни верховых не попадалось, не было слышно гомона утренней толпы. И, убаюканный нехитрой песенкой, которую насвистывал возничий, странник уснул. ...
Яркий день в тронном зале дворца казался ещё пестрей и солнечней, а оттого — невыносимее. Жеманные дамы соревновались между собой богатством нарядов; среди шелков и атласов, разукрашенных на разные лады, простое чёрное платье принцессы выглядело нищенским. Менестрели были в синем или лиловом: так предписывал дворцовый этикет. Но среди певцов тоже шло негласное соревнование за право понравиться хозяйке: вычурная форма инструментов, дорогое шитьё сорочек и диковинные цветы в петлицах выдавали гордецов и франтов.
Впрочем, всю эту пёструю толпу изгнанник окинул взглядом лишь единожды — бегло и буднично, не задерживаясь на деталях.
А он стоял, задумавшись, не замечая непогоды — мокрый до нитки, с тихой печалью и отчаянной решимостью глядя на вечно закрытую дверь. Матушка Анет говорила правду: кузнец никого не пускал к себе даже на двор. Старик всегда был угрюмым и нелюдимым, а в последнее время и вовсе перестал выходить к людям. Ему и незачем было: хозяйство вела жена, кузню и торговое дело поддерживали два взрослых сына, такие же серьёзные и молчаливые, как сам Олав. Сегодня, как и всегда, Ренье тоже не надеялся, что ему откроют. Но какая-то неведомая сила упорно влекла его к этому дому, не давая покоя, снова и снова заставляя приезжать в этот странный Город дождей.
Кузнец знал, что один заезжий торговец каждый раз, как бывает в городе, стоит у его ворот. Даже рассмотрел как-то повнимательнее, когда на рассвете направлялся из дома в кузню. Красивый парень. Совсем ещё молодой, но решительный. И глаза блестят как-то по-особенному. Стоит в грозу до самого рассвета, видно, что не на молнии любуется. А позвонить в дверь — так ни разу! И это тоже нравилось старику. Хорошие у него сыновья, да не такие: молний не боятся, но и спросить — ничего не спрашивают.
В этот раз гроза закончилась рано, к полуночи. Буря утихла, только привычно моросил мелкий дождик. Даже небо, казалось, посветлело: серые тучи, как зеркала, отражали идущий снизу свет окон и фонарей. Но Ренье, по-прежнему стоявший у решётки ограды, прижимаясь щекой к её мокрым чугунным узорам, ничем не показывал, что заметил эту перемену. Он с той же грустью смотрел куда-то сквозь двор и сад, сквозь стены дома, пытаясь увидеть и понять то, чего никто, кроме старого Олава, не смог бы ему объяснить.
Но вдруг всегда закрытая дверь распахнулась. В прихожей замигал тусклый огонёк фонаря (электричество сюда даже не было подведено), и на пороге возникла угрюмая фигура кузнеца. Старик смотрел прямо на Ренье, так что у молодого человека сердце взволнованно сжалось: неужели, зовёт?! Хозяин дома чуть наклонил голову, и этот жест, несомненно, означал только одно: «Заходи, если не боишься!» Бояться?! Как можно! Ведь он так долго мечтал об этом...
— Дора, принеси-ка гостю сухой плед и горячего вина! Видишь, парень совсем промок.
Голос у кузнеца был хриплый и печальный, но вовсе не старческий. Это Ренье удивлённо отметил про себя в первую очередь, устраиваясь в кресле у пылающего камина.
— Так значит, молнии... — хмыкнул Олав после того, как гость перекусил и обогрелся. — Ты уж прости, гостеприимство у меня не очень... Первым будешь за последние пятнадцать лет... Н-да... Люди, люди… Старею, нетерпеливым становлюсь, раздражаюсь на них. Вот и решил, чем Бога гневить, совсем с ними не разговаривать. Кто, кроме меня, будет молнии-то ловить? Не понимают, право слово, как дети малые.
— Вы бы уехали отсюда, — предложил Ренье. Он был уверен, что кузнец с его золотым сердцем, умелыми руками и умной головой заслуживает лучшей доли, чем вечная неблагодарность жителей этого города.
Улыбнувшись весело и ласково, Олав вдруг подошёл к молодому торговцу и положил руки ему на плечи, словно указывая путь к важной тайне.
— Ты сам пришёл, сердце моё растопил. Думал я — один совсем, а тут... Понимаешь? После стольких лет одиночества… Но уехать с тобой не могу. Место моё здесь, с ними. Молнии — это детские игрушки по сравнению с тем, что я тут собираю... Откуда оно приходит и куда девается — одному мне ведомо. Если бы знали они, поседели бы за одну ночь. Только знать никому не надо. И ты молчи. Для всех я — кузнец, а ты — торговец. И кончен разговор!
Говорили они долго. О многом. Шёпотом. Лицо кузнеца постепенно светлело, глаза наполнялись теплотой и нежностью. И сам Ренье улыбался не так, как прежде, не было уже в его взгляде тайной печали. Теперь он знал, что назад дороги нет, но это его совсем не пугало. Видя его решимость, Олав одобрительно кивал, но на прощание всё-таки не удержался, спросил:
— Не боишься, сынок? Тебе ведь уезжать, а там совсем другой мир.
— Я не отступлюсь, Учитель. Я слово дал.
— Ну и хорошо. А если совет понадобится, приезжай. Или знаешь что? Увидишь молнию — посылай её ко мне: буду знать, что тебе помощь нужна. Ну, ступай с Богом.
Олав снова улыбнулся, и лицо его просияло так, что Ренье на мгновение показалось, будто перед ним не старик, а совсем ещё молодой парень, его ровесник.
В этот миг пространство расступилось, и беззвучно сверкнувшая над их головами молния вдруг озарила… нет, не город, а высокий утёс над морем, увитый цветущим вереском…
Занималось жиденькое, тусклое утро. На глазах у изумлённых прохожих заезжий торговец из большого мира вышел из дома полоумного кузнеца. Неужели старик пустил его?! Но значит, так надо. Здесь не привыкли обсуждать то, что делал господин Ренье: он всегда был особенным человеком.
Глава 3. Заклятый
Мои шаги звонко капали в пространство храма — раскинутое, раздвинутое колоннами и витражами. Шорох платья, нервное потрескивание веера. В отдалении, у алтаря, склонённая фигура, закутанная в чёрный бархат. Веер сломан и брошен под ноги. Но тот, к кому обращены все эти звуки, даже не обернулся. В другом случае я не осмелилась бы вторгаться в чужую молитву. Этот храм не был моим. Но и его он тоже не был. Я стояла на ничьей земле, и цветные стёкла осыпали платье мелкими пёстрыми бликами. Становилось душно от мысли, что он не замечает меня. Нет, не молитва склонила эту гордую голову…
— Ваше высочество соизволили посетить изгнанника? — Бархат его камзола безвозвратно поглощал блики витражей, тогда как моё платье рассыпало их во все стороны.
Я двинулась навстречу, нервно срывая перчатки.
— Напрасно вы так волнуетесь, — снова заметил он всё так же, вполоборота. — Моя судьба не стоит сломанного веера.
Молча смотрела сверху вниз: его фигура, распростёртая у алтаря, казалась более болезненной и беспомощной, чем в день нашей последней встречи. Клочья белого кружева полетели на пол — перчатки…
— Я уже предлагала вам свою благосклонность: поверьте, в вашем положении отсутствие мигрени было бы нелишним.
Его выдали глаза, блеснувшие бледным отсветом могильной плиты.
— Ах, да, три года назад…
— Вы же всё равно не читали моих дневников, — перебила я. — Для иронии нет повода. Дважды я не предлагаю одно и то же.
Мой голос под сводами этого храма звучал, как и шаги — нетерпеливо, прерывисто, холодно. Очень хотелось слышать его мысли, открыть тайным ключом эту больную душу и ворваться в неё свежим ветром, внести красоту и яркость… Сделать хоть что-нибудь! Но он молчал, наглухо запершись за стенами своего мрачного величия. Упрямец!
В этом мире времени не было, и потому мы так свободно тянули паузу: мне вновь хотелось довести до конца начатое три года назад дело, а ему невозможно было избавиться от наваждения моего присутствия. Стены, ладан, витражи. Ощущения на самой высокой ноте, когда душа срывается в крик и хрипит, измученная неимоверным усилием, и просит пощады. Он не выдержал первым:
— Вы пришли, чтобы вновь предложить мне сделку со своей совестью?
— Я предлагаю вам своё прощение.
— Экая безделица! — Он попытался встать, но сил на это недоставало. — Принцесса, рассудите здраво: нужна ли вам такая встреча за стенами этого храма? Гораздо легче убить меня здесь, никто и знать не будет!
Кашель перешёл в хрип, а я стояла рядом, не в силах одной своею волей разорвать круг древней вражды, заклятой, сумасшедшей ненависти, навсегда соединившей наши судьбы. Его голос я узнаю в любом мире, услышу с любого расстояния. Иначе, зачем ему петь, как не затем, чтобы я услышала и пришла? Но гордыня застит взор, изменяя и переворачивая картину мира, как кружение стёклышек в калейдоскопе изменяет рисунок. Этот безумный менестрель некогда был монахом… А я по-прежнему оставалась наследницей одного из самых древних и прославленных королевских родов Европы. Только он не хочет этого видеть, так же, как не хочет верить в своё спасение от моей руки.
— Прощайте, — Повернувшись, чтобы уйти, я всё же секунду помедлила. Он молчал.
Несколько шагов упали в вязкую тишину. Статуи смотрели с укоризной, — кто из нас был неправ?
— Прощайте! — повторила я, не оборачиваясь, и стремительно, почти бегом направилась к выходу.
Но всё же, у самых дверей, на границе солнечного ливня и цветочного вальса услышала так и не произнесённые слова:
— Ты пришла слишком рано. Я буду петь для тебя!
Глава 3-1. На грани вздоха
Не чувствовать боли, находясь на грани вздоха. Стук сердца мерен, как часы: жизнь — смерть. Я умираю в каждой песне много раз, пока в какой-то момент не приходит ощущение: она слышит! Короткий, судорожный вздох: прозрение, граничащее с безумием, — и снова отправляюсь умирать. Это уже потребность, неистребимая жажда: петь так, чтобы пространство, вспоротое лезвием моего голоса, вывернулось и застонало, придавив своей тяжестью того, кто оказался слишком дерзок.
Но ощущение, будто я должен докричаться до неё, преследует меня постоянно. Кто она? Какими станут новые слова, разбивающие моё горло мучительным кашлем? Нежность или безумная отвага, отчаяние обречённого или торжество победителя? Больше всего на свете страшась её жалости или одобрения, избегая даже в мыслях рисовать её образ, я всё же твёрдо знаю, что буду жив до тех пор, пока она слышит меня.
Жить на грани, на острие, ощущая каждую будущую секунду свободной от своего присутствия… И, обращаясь к той, которой я не знаю, бояться проявления её светлого образа в своей судьбе. Она есть на свете — этого уже довольно для такого жалкого и ничтожного существа. Тайна, связывающая нас, — источник моего вечного страха и вдохновения. Приказывай — я буду петь! Но не приближайся! Возможно, когда-нибудь эта струна порвётся, мой голос ослабеет, а наши руки встретятся. Только сейчас невыносимо думать о том, что же ждёт за гранью рассудка, за последним вздохом озарения. Она — есть. Жизнь и песня. Так пусть же боль моя будет бесконечной! Господи, прошу, не отнимай у несчастного его последнюю надежду!..
Глава 3-2. Ангел
Дорога слепила глаза, как ржавое солнце, медленно выползающее из-за холмов у горизонта. В небе одиноко кружил ястреб, иногда разрывая пространство пронзительной, словно бы тоскующей нотой. Споткнувшись, странник в чёрном плаще остановился и вдруг, опустившись прямо в дорожную пыль, запел. Мелодия была красивой, но недолгой: человек схватился за грудь и закашлялся, а потом, судорожно вдыхая утреннюю прохладу вместе с мелкой пылью разъезженной дороги, долго смотрел туда, куда улетел потревоженный песней ястреб.
— Эй, старик, посторонись-ка! Или, может, тебя подвезти?
Со стороны селения, с колеи, накатанной через поле, на дорогу выползла повозка, запряжённая рыжей косматой кобылой. Молодой возница шёл рядом, время от времени подбадривая лошадь звонким шлепком по крупу.
Странник, наконец, тяжело поднялся и, отступив в сторону обочины, хмуро глянул на паренька. Тот присвистнул:
— А ты и не старик вовсе! Вот не разглядел!.. Да садись: если в город, нам всё равно по пути.
Солнце уже поднялось, из ржавого став тускло-жёлтым, его свет был нескончаем и утомителен для глаз, привыкших к полумраку собора. Путник влез на телегу, возница взгромоздился рядом, свесив вниз длинные ноги. Скосив на хозяина умный глаз, кобыла тронулась сама, не дожидаясь приказа. Тронулось и поле, медленно поплывшее вдоль дороги.
— Это ты здесь пел сейчас? — полюбопытствовал парень и, получив в ответ утвердительный кивок, в знак одобрения хлопнул себя по колену.
— Хорошо! Я слыхал в городе менестрелей, но у тебя лучше выходит!
Странник насторожился. Вцепившись взглядом в своего собеседника, он какое-то время нерешительно шевелил губами, и можно было заметить, что его короткий вопрос стал результатом серьёзного усилия.
— Где? Где ты их слышал?
Но возницу мало заботил интерес попутчика.
— При дворе, — просто ответил парень. — Принцесса любит всякие диковинки, я ей иногда привожу то, что под руку попадётся…
Губы странника дёрнулись, словно их свело судорогой или же он хотел что-то сказать, да передумал. А возница, не заметив этого, продолжал:
— Она красивая — наша принцесса. За красоту ей все причуды прощают… Эх! — И махнул рукой так, что стало ясно: был бы он подобающего звания, то и сам, очертя голову, посватался бы к принцессе.
— Красота такая не Богом дана в награду, — молвил странник.
Возница недоверчиво улыбнулся.
— Ты бы, что ли, спел для неё? — предложил он. — Вдруг по нраву придёшься? Ведь, поди, в город едешь за милостью?
Человек в чёрном плаще вздрогнул так, будто его огрели кнутом, вмиг побледнел и зашёлся мучительным кашлем. Знал бы этот мальчишка, какова она — принцесса! Легче умереть под пытками, чем принять милость из её рук! Но срок пришёл, и надо платить по счетам. Зовёт дорога; память собственных ошибок можно стереть лишь искуплением. Служить той, кого он так долго ненавидел. Петь для неё, сливаясь в одно дыхание с её беззвучной молитвой… и, наконец, умереть, позабыв свою ненависть…
Прокашлявшись, странник вздохнул и закрыл глаза. Вид зелёных холмов и полей почти созревшей ржи утомлял. Он уже не верил себе, забыв вкус мира с бесовскими соблазнами, всецело погрузившись в ненависть, в которой находил тайное очарование. Но добровольное изгнанничество не спасало от тревожного призрака, порой врывающегося в сны, заставляющего вновь ощутить разнозвучную полноту своего голоса. И он пел, изнемогая от бессилия, преодолевая боль, — и после песни становилось легче.
В один из таких моментов изгнанник отчаянно рванулся за стены собора, приютившего его. Но решимость была мимолётной, и если бы не этот деревенский парень, в самый острый момент выбора встретившийся на дороге со своей повозкой и кобылой, странник, наверное, не нашёл сил продолжить путь в город. Про неизбежную встречу с принцессой он старался не думать…
Возница тем временем, видя, что его спутник утомлён, и не желая тревожить его, соскочил с повозки.
— Но! Уснула! — подбодрил парень кобылу. — Этак мы до вечера в город не доберёмся, и не видать тебе отборного овса с королевских конюшен!
Рыжая затрусила веселее. Телега ровно покачивалась, перестав подпрыгивать на ухабах: видно, город уже близко. Но пока ни пеших, ни верховых не попадалось, не было слышно гомона утренней толпы. И, убаюканный нехитрой песенкой, которую насвистывал возничий, странник уснул. ...
Яркий день в тронном зале дворца казался ещё пестрей и солнечней, а оттого — невыносимее. Жеманные дамы соревновались между собой богатством нарядов; среди шелков и атласов, разукрашенных на разные лады, простое чёрное платье принцессы выглядело нищенским. Менестрели были в синем или лиловом: так предписывал дворцовый этикет. Но среди певцов тоже шло негласное соревнование за право понравиться хозяйке: вычурная форма инструментов, дорогое шитьё сорочек и диковинные цветы в петлицах выдавали гордецов и франтов.
Впрочем, всю эту пёструю толпу изгнанник окинул взглядом лишь единожды — бегло и буднично, не задерживаясь на деталях.
