В парке пышной зеленью бушевал июль. А за огромной стеклянной витриной уже наступила осень. На траве лежали жёлтые листья, холодеющее солнце пробивалось сквозь кленовый багрянец и падало светлыми зайчиками на деревянные скамейки. На одной из таких скамеек сидела девушка в длинном жёлтом платье. На плечах её лежала белая косынка, золотые волосы своим блеском словно подмигивали осеннему солнышку. Но лицо девушки было грустным, руки бессильно покоились на коленях. Она не откликалась на зов прохожих, не подходила к стеклу и ни с кем не разговаривала.
— Неона! — позвал Нил.
Полупрозрачное создание в витрине подняло голову: движения были замедленными, но по-прежнему плавными и грациозными.
— Как ты могла ей поверить?!
Девушка подплыла к стеклу и, заглянув в полные отчаянной решимости глаза Нила, улыбнулась:
— Я не ведаю ревности и не желаю людям зла.
— Ты не можешь уйти, я слишком долго ждал тебя!
— Тогда придумай меня заново! Я ведь тоже не хочу, чтобы ты уходил: ТАМ мы никогда уже не встретимся.
Прохожие удивлённо смотрели на странного юношу, прижавшегося к стеклу и что-то горячо говорившего исчезающему биофантому.
— Я стану твоей «био», — улыбнулась Неона.
Нил отрицательно покачал головой:
— Нет, ты станешь моей женщиной.
— Тогда скажи мне что-то...
Тут в глубине реальной аллеи показалась Электра.
— Нил! — повелительно окликнула она. — Отойди от витрины, я хочу стереть свой фантом!
В ответ юноша дерзко рассмеялся. Он повернулся лицом к колдунье, раскинул руки, прижав их к стеклу, и начал громко декламировать:
— Ветер легко коснулся струн, и звуки заполнили собой пустоту — музыка?
Слеза на лепестке розы — красота?
Крохотная снежинка, кружась, опускается на землю — покой?
Орёл равен решке.
Всегда... (2)
Стекло под его руками начало прогибаться, юноша отступил на шаг и оказался стоящим на траве, словно ковром покрытой жёлтыми листьями.
— Прощай, Электра! Неона тебе больше не принадлежит!
На глазах у изумлённых прохожих девушка за стеклом вдруг обрела черты реального живого человека. Нил взял её за руку, и они пошли куда-то вдоль осенней аллеи. Электра ещё могла разобрать слова, которые Неона говорила своему спутнику: «Люди — как камни: вода времени вымывает в их памяти дыры и трещины. Они живут в потоке — сильные верой и слабые сердцем».
Вскоре фигуры Нила и Неоны совершенно растворились в туманной дымке. Они ушли вместе — вечные и счастливые.
______________________
(1) и (2) — отрывки из стихотворения А.Гринченко
Я спала и видела сон. Белые мраморные лестницы какого-то детского лагеря у моря освещены луной. По бортикам бледно-гипсовых ваз вьются душистые табачки. Всё это живо и весело, но отчего-то при взгляде на них в памяти всплывают увитые цветами надгробия. Пытаюсь дотянуться рукой — не получается. Пытаюсь обойти — тропинка уводит в тёмную аллею, где до цветов далеко, а моря не видно.
И вот он снова смеётся надо мной — человек в маске клоуна. Но это чужая шизофрения, не стоит обращать внимания. Его вкрадчивый голос шелестит в темноте, подбирается, как ползучие растения, смущает сердце. «Тебе никогда не найти этих тетрадей!» Да, этот сон не мой, и я пришла сюда только ради давно сгоревших, потерявшихся во времени записей. О чём они? Кто их автор? Кто-то смутно знакомый по таким же обрывкам серых, дымчатых, мозаичных сновидений. Но ведь здесь растут живые цветы! Хватаюсь за этот образ двумя руками, мчусь отчаянно, не касаясь земли, и, закрывая глаза, вдруг вижу те же вазоны с разноцветными табачками — но теперь они залиты ослепительно ярким солнцем.
Детский лагерь у моря. В белом здании, похожем на дворец, полно народу, на лестницах дети, кругом смех, радость и движение, — но ничего этого нет. Я знаю. Это было, я нахожусь в том прошлом, где всё живёт и движется. А сейчас нет уже ни детей этих, ни взрослых, здание разрушено, и только море всё так же шумит неподалёку.
Чужие сны… Ни воздуха, ни света, но есть в них что-то необъяснимое, что заставляет постоянно мысленно возвращаться, тяжёлой арестантской цепью приковав память не к образу даже — к чувству. И я возвращаюсь, готовая снова окунуться в ликование давно исчезнувшей жизни. Поднимаюсь по белым ступеням, прохожу по шерстистым узорным коврам, касаюсь рукой балюстрады. Ещё одно усилие! Дальше! …Почему я никогда не видела здесь этой двери?
Пыльный архив. Тетради — дневники. Табурет, на котором они лежат, весь в прозрачно-серой чешуе облупившейся краски. Склоняюсь, затаив дыхание… Невозможно поверить, невероятно! Трогаю взглядом заветные листы и убеждаю себя: да, это они! Те самые записи, которые так настойчиво искала, раз за разом погружаясь в дымный свет давно погасшего светила. Осторожно протягиваю руку, прикасаюсь с тайным страхом, что всё это сейчас растворится.
Но нет. Только с первым касанием по пыльному полу из приоткрытой двери скользит яркий луч: мальчик лет двенадцати осторожно идёт ко мне. Лица я не вижу, потому что против света, не вижу даже, какого цвета волосы, но знаю, что это ОН. А он так же не верит в меня, как я в него. Закрывает за собой дверь, приближается.
— Мои дневники... Не думал, что кто-то ещё способен отыскать их здесь. Ничего этого нет!
Моргая от слёз и пыли, силюсь улыбнуться:
— Я знаю. Мне просто казалось, что они должны сохраниться... где-то... хотя бы там, где были созданы.
— Ты... Так это ты!
И он бросается ко мне…
Того, что происходит с нами, не существует ни в одной вселенной. Этот сон был специально нарисован кем-то для того, чтобы встреча состоялась. Я ведь вовсе не молодая женщина, а он совсем не мальчик в этих картонных декорациях, не исчезающих сейчас только потому, что нашим сердцам нужен хоть какой-то образ — общий язык, чтобы понимать друг друга. Он не говорит своего имени, но я знаю, как его зовут. Я знаю…
Принтер затих, погас монитор, и на стол легли аккуратно распечатанные листы. Новый роман был готов. Его ещё никто не видел! Рута с радостью отдала бы половину своей жизни, чтобы чёрные птицы букв так и не сорвались с белых листов, не долетели до чьего-либо сознания и воображения. Но… контракт подписан и роман готов.
Водила пальцем по строчкам, не разбирая слов, опасаясь разреветься, смазать текучую краску. Кто же знал, что так получится?!
— Ревную! — глупо шептала и снова беспомощно всхлипывала. — Разве можно?
Оказывается, можно. В её романе было много героев — и всех Рута одинаково нежно любила, проникая между строк; читала их мысли, знала их улыбки и жесты. Но безумно ревновала только одного — даже не главного. Он не стал её отражением, не говорил словами автора. Просто появлялся эпизодически, словно случайно подбрасывая другим героям темы для размышления — свои компьютерные игры. Он был гениальным программистом. Когда Рута столкнулась с необходимостью выбора имени, из всех вариантов вдруг явился самый странный — Олесь — и остался случайным росчерком карандаша на каком-то клочке бумаги. Кто бы мог сказать тогда, что встреч с ним она будет ждать как свидания, вихрем врываясь в короткие эпизоды, ловить выдуманные оттенки взглядов, волноваться, наматывая на палец длинные локоны светлых волос?
И вот роман готов, а продолжения не будет. Рута бережно собрала рассыпавшиеся по столу листы. Пора прощаться, Олесь…
Но если вдруг найдётся человек, который разглядит его образ через строчки? Разглядит так, как видит его она сама? Прорвётся за грань и сможет ласково погладить руку с тонким шрамом на запястье… Вдруг он полюбит эту неизвестную читательницу? А ей самой что же — почёт и уважение? Гонорар за труд?
Девушка метнулась в спальню. Шкаф распахнут настежь: не то, не то… Ага! Вот оно! По-прежнему всхлипывая, надела самое лучшее платье. Что дальше? Можно было бы свечи зажечь, но их нет. Подойдут, пожалуй, алые розы — целая охапка, составленная из букетов, подаренных поклонниками ко дню рождения. Усмехнулась: спятила ты, детка! Окончательно спятила!..
* * * * *
На дверной звонок молодой программист отозвался не сразу: просто не верилось, что кто-то может прийти к нему так поздно. Наверное, опять ошиблись дверью. Но звонили настойчиво, и Олесь, с сожалением оторвавшись от детектива и кофе, пошёл открывать. Два часа ночи! Кого ещё принесло?!
На пороге стояла девушка. С розами. В вечернем платье и босоножках — это зимой-то! Сумасшедшая! Но не держать же её на улице…
— Привет! Проходи…
Засмущалась, раскраснелась. Протянула ему охапку алых роз.
— Это тебе… Спасибо…
— За что? — Цветов ему ещё никто не дарил! А девушка очень даже ничего…
— За то, что ты совсем такой.
Вот это номер! Олесь и так потерял дар речи, сильно подозревая, что он, наверное, переутомился и заснул за своей очередной игрушкой. А девушка подошла совсем близко и, взяв его за руку, ласково погладила белый шрам на запястье.
— Стеклом порезался, да?
— Давно, в детстве. А ты откуда узнала?
Последние снежинки растаяли в её светлых волосах, превратившись в капельки. Точно, сумасшедшая! Или он всё-таки спит?
— Я всё про тебя знаю. Полгода бредила тобой… Ты живой, настоящий? Это правда?
Он-то живой, похоже, даже настоящий. А она… Как трогательно блестят голубые глаза! Просто вот-вот разрыдается. Олесь всегда робел перед женскими слезами и стремился сбежать куда-нибудь, совершенно теряясь от одного вида плаксивой девчачьей физиономии. Но сейчас он, подумав, почему-то подошёл к незнакомке и, стараясь казаться спокойным, провёл рукой по её щеке. …
… Он несколько раз просыпался ночью, боясь, что Рута исчезнет. Но, утомлённая его ласками, она тихо спала рядом, совершенно не собираясь растворяться в дымке нереальности. Прекрасная, беззащитная… Единственная на всём белом свете!
* * * * *
Отдыхали на подоконнике кисти и тюбики с краской. Картина была закончена. Николай с радостью отдал бы половину своей жизни, чтобы никто никогда не увидел возникшей там, в глубине холста, тоненькой фигурки молодой писательницы, склонившейся над последним романом. Задумчивый взгляд, изящно повёрнутая головка, светло-русые локоны на фоне белых листов с тёмными строчками… И ворох алых роз, прижатых к груди отчаянным жестом. Она ведь даже не подозревает о существовании художника, создавшего её!
Он назвал её Рутой. И полюбил с самого первого взмаха кисти. А теперь сходил с ума при мысли, что она принадлежит не ему! Да, договор подписан, и заказчик, верно, уже поднимается по лестнице в мастерскую. Только зачем этому парню картина? Он, кажется, программист…
Что-то нависло над старым городом. Может быть, туча? Весенняя, майская, предвещающая первую грозу? Люди вокруг разбежались по деревянным дворикам, и улица сразу опустела: там, где шла Вероника, не было больших магазинов и трамвайных остановок. Только домики, изукрашенные резьбой, и буйно разросшаяся сирень, свешивающая из-за высоких деревянных заборов душистые гроздья цветов.
Веронике было тридцать пять — возраст, когда уходит навсегда то, что не успело сбыться. Правда, её старшие подруги говорят: в образовавшуюся пустоту должно прийти что-то новое, но разве сами они верят в это? Вот и Вероника не верила.
Да, она по-прежнему мила. Может, только излишне замкнута. Хронические неудачи в личной жизни — пустяки. Непонимание родных и друзей, в общем-то, тоже ничего не значит. Нет, это одиночество другого рода — это безнадёжность. Когда ты уже не уверена, нужно ли что-то менять в своей жизни. Когда не вглядываешься в новый день с ожиданием и волнением, а рассматриваешь его издалека, как статист, хронологически точно, но без эмоций отмечая новые события. К твоей душе никто не подойдёт, потому что ты сама заранее оттолкнёшь каждого, кто попытается приблизиться на расстояние прочитанной книги. Ты никому не позволишь разделить с тобой влажный утренний ветер и таинственные сиреневые сумерки. Даже эту надвигающуюся грозу.
Идти с работы всегда приятно. Обрывки каких-то мыслей крутились в голове Вероники — банальные, житейские, ни к чему не обязывающие… Мальчишка, что ходит к ней заниматься, так талантлив. У него прелестные стихи… Не забыть купить молока для кошки…
За спиной возник в отдалении непривычный звук. Он скользил по тротуару, наполняя движением безлюдную улицу. Нахохленные дома приосанивались, светлели заборы, и приветливо кивала из-за них вмиг вспыхнувшая сирень. Этот звук своей радужной волной заливал всё, что встречалось на его пути. Захватил он и Веронику, заставив насторожиться. Чувства, подброшенные вверх нежданным волнением, ударили в голову и заколотили в висках, не давая сосредоточится. Звук, звук… Да это же лошадь!
Её действительно догоняла лёгкая открытая коляска, запряжённая красивым тонконогим жеребцом. На козлах сидел мальчик в ливрее, из коляски светилось улыбкой розовощёкое молодое личико в бело-розовом ворохе кружев. Само по себе это явление не удивило Веронику: возможно, костюмированный праздник или театралы веселятся… Может быть, даже чья-то ролёвка — в городе много любителей старины. Но вдруг это воздушное чудо привстало в коляске и, опершись изящной рукой в белой перчатке о бортик, закричало тоненько и пронзительно:
— Вика! Вика!
Вероника невольно оглянулась: на всей улице, куда достигал взгляд, кроме неё самой прохожих не было. Почему-то не было даже машин. Светло, беспричинно весело и ватно, словно всё кругом утонуло в пышных белых кружевах… Мальчик, тем временем, остановил коляску.
— Денис?! — ахнула Вероника, наконец, узнав среди картинного обрамления ливреи лицо своего ученика.
Мальчик почтительно снял шляпу и поклонился:
— Простите, сударыня…
Нет, это не Денис. Он бы её узнал. Розовая девушка в коляске немного погрустнела.
— Ой, извините… — смущённо прозвенел её голосок. — Я была уверена, что это именно здесь!
— Вы кого-то ищите? — поинтересовалась Вероника. Сердце вдруг кольнуло странное чувство: почему эта чудесная, солнечная незнакомка не к ней, а к какой-то Вике? Ну почему снова не к ней?! Хотя, о чём бы они стали говорить?..
Девушка расстроено теребила веер.
— Ах, сударыня, вы не представляете, как это важно! Это может изменить всю её судьбу! — И, помолчав, она тихо добавила: — Трогай…
Коляска медленно двинулась с места. Улица начала меркнуть, словно незнакомка увозила с собой весь свет, всё сиреневое буйство, всю надежду… Всю жизнь Вероники.
«Боже, что я делаю? Я не могу… Неудобно… Не надо!» — Но молодая женщина уже не слушала голос своего рассудка: она без памяти бежала вслед за этим воздушным и прекрасным чудом, которое тихо таяло впереди, растворяясь в деревянных двориках.
— Стойте! Стойте! Пожалуйста…
Звук смолк, сияние исчезло. Город накрыла тёмная предгрозовая туча…
* * * * *
Первый удар грома разбудил её. Вероника испуганно вскочила. Звенел будильник, оповещая о начале нового рабочего дня. За окном шуршал майский дождик. Кошка, непрошено забравшаяся на кровать, уютно свернулась на соседней подушке. И сон мгновенно вылетел из жизни Вероники. Она вернулась в свой мир — изысканно-красивый и грустный, как этот рассветный дождик.
Идти с работы всегда приятно. Думать о том, что дома ждут любимые книги, стихи.
— Неона! — позвал Нил.
Полупрозрачное создание в витрине подняло голову: движения были замедленными, но по-прежнему плавными и грациозными.
— Как ты могла ей поверить?!
Девушка подплыла к стеклу и, заглянув в полные отчаянной решимости глаза Нила, улыбнулась:
— Я не ведаю ревности и не желаю людям зла.
— Ты не можешь уйти, я слишком долго ждал тебя!
— Тогда придумай меня заново! Я ведь тоже не хочу, чтобы ты уходил: ТАМ мы никогда уже не встретимся.
Прохожие удивлённо смотрели на странного юношу, прижавшегося к стеклу и что-то горячо говорившего исчезающему биофантому.
— Я стану твоей «био», — улыбнулась Неона.
Нил отрицательно покачал головой:
— Нет, ты станешь моей женщиной.
— Тогда скажи мне что-то...
Тут в глубине реальной аллеи показалась Электра.
— Нил! — повелительно окликнула она. — Отойди от витрины, я хочу стереть свой фантом!
В ответ юноша дерзко рассмеялся. Он повернулся лицом к колдунье, раскинул руки, прижав их к стеклу, и начал громко декламировать:
— Ветер легко коснулся струн, и звуки заполнили собой пустоту — музыка?
Слеза на лепестке розы — красота?
Крохотная снежинка, кружась, опускается на землю — покой?
Орёл равен решке.
Всегда... (2)
Стекло под его руками начало прогибаться, юноша отступил на шаг и оказался стоящим на траве, словно ковром покрытой жёлтыми листьями.
— Прощай, Электра! Неона тебе больше не принадлежит!
На глазах у изумлённых прохожих девушка за стеклом вдруг обрела черты реального живого человека. Нил взял её за руку, и они пошли куда-то вдоль осенней аллеи. Электра ещё могла разобрать слова, которые Неона говорила своему спутнику: «Люди — как камни: вода времени вымывает в их памяти дыры и трещины. Они живут в потоке — сильные верой и слабые сердцем».
Вскоре фигуры Нила и Неоны совершенно растворились в туманной дымке. Они ушли вместе — вечные и счастливые.
______________________
(1) и (2) — отрывки из стихотворения А.Гринченко
Глава 11. Сны из сожжённых тетрадей
Я спала и видела сон. Белые мраморные лестницы какого-то детского лагеря у моря освещены луной. По бортикам бледно-гипсовых ваз вьются душистые табачки. Всё это живо и весело, но отчего-то при взгляде на них в памяти всплывают увитые цветами надгробия. Пытаюсь дотянуться рукой — не получается. Пытаюсь обойти — тропинка уводит в тёмную аллею, где до цветов далеко, а моря не видно.
И вот он снова смеётся надо мной — человек в маске клоуна. Но это чужая шизофрения, не стоит обращать внимания. Его вкрадчивый голос шелестит в темноте, подбирается, как ползучие растения, смущает сердце. «Тебе никогда не найти этих тетрадей!» Да, этот сон не мой, и я пришла сюда только ради давно сгоревших, потерявшихся во времени записей. О чём они? Кто их автор? Кто-то смутно знакомый по таким же обрывкам серых, дымчатых, мозаичных сновидений. Но ведь здесь растут живые цветы! Хватаюсь за этот образ двумя руками, мчусь отчаянно, не касаясь земли, и, закрывая глаза, вдруг вижу те же вазоны с разноцветными табачками — но теперь они залиты ослепительно ярким солнцем.
Детский лагерь у моря. В белом здании, похожем на дворец, полно народу, на лестницах дети, кругом смех, радость и движение, — но ничего этого нет. Я знаю. Это было, я нахожусь в том прошлом, где всё живёт и движется. А сейчас нет уже ни детей этих, ни взрослых, здание разрушено, и только море всё так же шумит неподалёку.
Чужие сны… Ни воздуха, ни света, но есть в них что-то необъяснимое, что заставляет постоянно мысленно возвращаться, тяжёлой арестантской цепью приковав память не к образу даже — к чувству. И я возвращаюсь, готовая снова окунуться в ликование давно исчезнувшей жизни. Поднимаюсь по белым ступеням, прохожу по шерстистым узорным коврам, касаюсь рукой балюстрады. Ещё одно усилие! Дальше! …Почему я никогда не видела здесь этой двери?
Пыльный архив. Тетради — дневники. Табурет, на котором они лежат, весь в прозрачно-серой чешуе облупившейся краски. Склоняюсь, затаив дыхание… Невозможно поверить, невероятно! Трогаю взглядом заветные листы и убеждаю себя: да, это они! Те самые записи, которые так настойчиво искала, раз за разом погружаясь в дымный свет давно погасшего светила. Осторожно протягиваю руку, прикасаюсь с тайным страхом, что всё это сейчас растворится.
Но нет. Только с первым касанием по пыльному полу из приоткрытой двери скользит яркий луч: мальчик лет двенадцати осторожно идёт ко мне. Лица я не вижу, потому что против света, не вижу даже, какого цвета волосы, но знаю, что это ОН. А он так же не верит в меня, как я в него. Закрывает за собой дверь, приближается.
— Мои дневники... Не думал, что кто-то ещё способен отыскать их здесь. Ничего этого нет!
Моргая от слёз и пыли, силюсь улыбнуться:
— Я знаю. Мне просто казалось, что они должны сохраниться... где-то... хотя бы там, где были созданы.
— Ты... Так это ты!
И он бросается ко мне…
Того, что происходит с нами, не существует ни в одной вселенной. Этот сон был специально нарисован кем-то для того, чтобы встреча состоялась. Я ведь вовсе не молодая женщина, а он совсем не мальчик в этих картонных декорациях, не исчезающих сейчас только потому, что нашим сердцам нужен хоть какой-то образ — общий язык, чтобы понимать друг друга. Он не говорит своего имени, но я знаю, как его зовут. Я знаю…
Глава 12. Продолжение
Принтер затих, погас монитор, и на стол легли аккуратно распечатанные листы. Новый роман был готов. Его ещё никто не видел! Рута с радостью отдала бы половину своей жизни, чтобы чёрные птицы букв так и не сорвались с белых листов, не долетели до чьего-либо сознания и воображения. Но… контракт подписан и роман готов.
Водила пальцем по строчкам, не разбирая слов, опасаясь разреветься, смазать текучую краску. Кто же знал, что так получится?!
— Ревную! — глупо шептала и снова беспомощно всхлипывала. — Разве можно?
Оказывается, можно. В её романе было много героев — и всех Рута одинаково нежно любила, проникая между строк; читала их мысли, знала их улыбки и жесты. Но безумно ревновала только одного — даже не главного. Он не стал её отражением, не говорил словами автора. Просто появлялся эпизодически, словно случайно подбрасывая другим героям темы для размышления — свои компьютерные игры. Он был гениальным программистом. Когда Рута столкнулась с необходимостью выбора имени, из всех вариантов вдруг явился самый странный — Олесь — и остался случайным росчерком карандаша на каком-то клочке бумаги. Кто бы мог сказать тогда, что встреч с ним она будет ждать как свидания, вихрем врываясь в короткие эпизоды, ловить выдуманные оттенки взглядов, волноваться, наматывая на палец длинные локоны светлых волос?
И вот роман готов, а продолжения не будет. Рута бережно собрала рассыпавшиеся по столу листы. Пора прощаться, Олесь…
Но если вдруг найдётся человек, который разглядит его образ через строчки? Разглядит так, как видит его она сама? Прорвётся за грань и сможет ласково погладить руку с тонким шрамом на запястье… Вдруг он полюбит эту неизвестную читательницу? А ей самой что же — почёт и уважение? Гонорар за труд?
Девушка метнулась в спальню. Шкаф распахнут настежь: не то, не то… Ага! Вот оно! По-прежнему всхлипывая, надела самое лучшее платье. Что дальше? Можно было бы свечи зажечь, но их нет. Подойдут, пожалуй, алые розы — целая охапка, составленная из букетов, подаренных поклонниками ко дню рождения. Усмехнулась: спятила ты, детка! Окончательно спятила!..
* * * * *
На дверной звонок молодой программист отозвался не сразу: просто не верилось, что кто-то может прийти к нему так поздно. Наверное, опять ошиблись дверью. Но звонили настойчиво, и Олесь, с сожалением оторвавшись от детектива и кофе, пошёл открывать. Два часа ночи! Кого ещё принесло?!
На пороге стояла девушка. С розами. В вечернем платье и босоножках — это зимой-то! Сумасшедшая! Но не держать же её на улице…
— Привет! Проходи…
Засмущалась, раскраснелась. Протянула ему охапку алых роз.
— Это тебе… Спасибо…
— За что? — Цветов ему ещё никто не дарил! А девушка очень даже ничего…
— За то, что ты совсем такой.
Вот это номер! Олесь и так потерял дар речи, сильно подозревая, что он, наверное, переутомился и заснул за своей очередной игрушкой. А девушка подошла совсем близко и, взяв его за руку, ласково погладила белый шрам на запястье.
— Стеклом порезался, да?
— Давно, в детстве. А ты откуда узнала?
Последние снежинки растаяли в её светлых волосах, превратившись в капельки. Точно, сумасшедшая! Или он всё-таки спит?
— Я всё про тебя знаю. Полгода бредила тобой… Ты живой, настоящий? Это правда?
Он-то живой, похоже, даже настоящий. А она… Как трогательно блестят голубые глаза! Просто вот-вот разрыдается. Олесь всегда робел перед женскими слезами и стремился сбежать куда-нибудь, совершенно теряясь от одного вида плаксивой девчачьей физиономии. Но сейчас он, подумав, почему-то подошёл к незнакомке и, стараясь казаться спокойным, провёл рукой по её щеке. …
… Он несколько раз просыпался ночью, боясь, что Рута исчезнет. Но, утомлённая его ласками, она тихо спала рядом, совершенно не собираясь растворяться в дымке нереальности. Прекрасная, беззащитная… Единственная на всём белом свете!
* * * * *
Отдыхали на подоконнике кисти и тюбики с краской. Картина была закончена. Николай с радостью отдал бы половину своей жизни, чтобы никто никогда не увидел возникшей там, в глубине холста, тоненькой фигурки молодой писательницы, склонившейся над последним романом. Задумчивый взгляд, изящно повёрнутая головка, светло-русые локоны на фоне белых листов с тёмными строчками… И ворох алых роз, прижатых к груди отчаянным жестом. Она ведь даже не подозревает о существовании художника, создавшего её!
Он назвал её Рутой. И полюбил с самого первого взмаха кисти. А теперь сходил с ума при мысли, что она принадлежит не ему! Да, договор подписан, и заказчик, верно, уже поднимается по лестнице в мастерскую. Только зачем этому парню картина? Он, кажется, программист…
Глава 13. Дежавю
Что-то нависло над старым городом. Может быть, туча? Весенняя, майская, предвещающая первую грозу? Люди вокруг разбежались по деревянным дворикам, и улица сразу опустела: там, где шла Вероника, не было больших магазинов и трамвайных остановок. Только домики, изукрашенные резьбой, и буйно разросшаяся сирень, свешивающая из-за высоких деревянных заборов душистые гроздья цветов.
Веронике было тридцать пять — возраст, когда уходит навсегда то, что не успело сбыться. Правда, её старшие подруги говорят: в образовавшуюся пустоту должно прийти что-то новое, но разве сами они верят в это? Вот и Вероника не верила.
Да, она по-прежнему мила. Может, только излишне замкнута. Хронические неудачи в личной жизни — пустяки. Непонимание родных и друзей, в общем-то, тоже ничего не значит. Нет, это одиночество другого рода — это безнадёжность. Когда ты уже не уверена, нужно ли что-то менять в своей жизни. Когда не вглядываешься в новый день с ожиданием и волнением, а рассматриваешь его издалека, как статист, хронологически точно, но без эмоций отмечая новые события. К твоей душе никто не подойдёт, потому что ты сама заранее оттолкнёшь каждого, кто попытается приблизиться на расстояние прочитанной книги. Ты никому не позволишь разделить с тобой влажный утренний ветер и таинственные сиреневые сумерки. Даже эту надвигающуюся грозу.
Идти с работы всегда приятно. Обрывки каких-то мыслей крутились в голове Вероники — банальные, житейские, ни к чему не обязывающие… Мальчишка, что ходит к ней заниматься, так талантлив. У него прелестные стихи… Не забыть купить молока для кошки…
За спиной возник в отдалении непривычный звук. Он скользил по тротуару, наполняя движением безлюдную улицу. Нахохленные дома приосанивались, светлели заборы, и приветливо кивала из-за них вмиг вспыхнувшая сирень. Этот звук своей радужной волной заливал всё, что встречалось на его пути. Захватил он и Веронику, заставив насторожиться. Чувства, подброшенные вверх нежданным волнением, ударили в голову и заколотили в висках, не давая сосредоточится. Звук, звук… Да это же лошадь!
Её действительно догоняла лёгкая открытая коляска, запряжённая красивым тонконогим жеребцом. На козлах сидел мальчик в ливрее, из коляски светилось улыбкой розовощёкое молодое личико в бело-розовом ворохе кружев. Само по себе это явление не удивило Веронику: возможно, костюмированный праздник или театралы веселятся… Может быть, даже чья-то ролёвка — в городе много любителей старины. Но вдруг это воздушное чудо привстало в коляске и, опершись изящной рукой в белой перчатке о бортик, закричало тоненько и пронзительно:
— Вика! Вика!
Вероника невольно оглянулась: на всей улице, куда достигал взгляд, кроме неё самой прохожих не было. Почему-то не было даже машин. Светло, беспричинно весело и ватно, словно всё кругом утонуло в пышных белых кружевах… Мальчик, тем временем, остановил коляску.
— Денис?! — ахнула Вероника, наконец, узнав среди картинного обрамления ливреи лицо своего ученика.
Мальчик почтительно снял шляпу и поклонился:
— Простите, сударыня…
Нет, это не Денис. Он бы её узнал. Розовая девушка в коляске немного погрустнела.
— Ой, извините… — смущённо прозвенел её голосок. — Я была уверена, что это именно здесь!
— Вы кого-то ищите? — поинтересовалась Вероника. Сердце вдруг кольнуло странное чувство: почему эта чудесная, солнечная незнакомка не к ней, а к какой-то Вике? Ну почему снова не к ней?! Хотя, о чём бы они стали говорить?..
Девушка расстроено теребила веер.
— Ах, сударыня, вы не представляете, как это важно! Это может изменить всю её судьбу! — И, помолчав, она тихо добавила: — Трогай…
Коляска медленно двинулась с места. Улица начала меркнуть, словно незнакомка увозила с собой весь свет, всё сиреневое буйство, всю надежду… Всю жизнь Вероники.
«Боже, что я делаю? Я не могу… Неудобно… Не надо!» — Но молодая женщина уже не слушала голос своего рассудка: она без памяти бежала вслед за этим воздушным и прекрасным чудом, которое тихо таяло впереди, растворяясь в деревянных двориках.
— Стойте! Стойте! Пожалуйста…
Звук смолк, сияние исчезло. Город накрыла тёмная предгрозовая туча…
* * * * *
Первый удар грома разбудил её. Вероника испуганно вскочила. Звенел будильник, оповещая о начале нового рабочего дня. За окном шуршал майский дождик. Кошка, непрошено забравшаяся на кровать, уютно свернулась на соседней подушке. И сон мгновенно вылетел из жизни Вероники. Она вернулась в свой мир — изысканно-красивый и грустный, как этот рассветный дождик.
Идти с работы всегда приятно. Думать о том, что дома ждут любимые книги, стихи.
