Брандт недовольно скривился.
Я сделал шаг к столу, оперся руками о столешницу, глядя ему прямо в глаза.
— Это же безумие! Если мы начнем хватать людей без доказательств, только по подозрению и суеверию, какой скандал поднимется? Из столицы примчится не проверяющий – целая комиссия с инквизиторскими полномочиями. И первым делом спросит: на каком основании, Командор Брандт, вы арестовали мирную травницу? Где улики? Где свидетели? Где хоть тень доказательств?
Я видел, как под моими словами его уверенность, эта каменная маска командора, дала глубокую трещину, обнажив страх.
— Вас быстренько отправят в отставку, если не хуже. А подлинный виновник будет смеяться нам в след. И люди продолжат пропадать. Мы должны ловить преступника, Командор, а не создавать видимость деятельности, хватая первых попавшихся! Без доказательств – это не расследование. Это произвол. И конец всему, чему мы служим.
Мы стояли друг напротив друга, разделенные дубовым столом и пропастью подходов. Воздух накалился до предела, стал густым и колючим. Брандт побагровел, его кулаки сжались, костяшки побелели.
— Люди гибнут, Блэкторн! — прорычал он, срываясь. —Ты предлагаешь ждать, пока эта... эта Лирея еще десяток таких амулетов раскидает?! Пока город не взбунтуется?!
— Я предлагаю идти по следу, а не по цвету волос! — Парировал я, не отступая ни на шаг, чувствуя, как от злости звенит в ушах. — Мельница – след. След Ларса, возможно, ведет туда. Проверим мельницу – найдем ответы или новые вопросы. Но арест травницы без единой улики – это не шаг вперед. Это прыжок в пропасть для всех нас. Для Ордена. Для города. И для вас лично. Подумайте.
Молчание повисло тяжелым свинцовым покрывалом. Брандт тяжело дышал, его взгляд метался от карты, усеянной пометками, к моему лицу и обратно. Видимо, мысль о столичной комиссии, о позорной отставке подействовала сильнее праведного гнева и страха перед горожанами. Наконец он резко, почти яростно махнул рукой, отворачиваясь к запыленному окну.
— Ладно! Иди на свою проклятую мельницу! Но если ничего не найдешь...
Он не договорил, но невысказанная угроза – «Тогда будет по-моему» – висела в спертом воздухе, тяжелая и недобрая.
— Бери Роланда и Гарольда. И береги себя.
Глава 23
Эшфорд
Лес встретил нас стеной черного бархата, прошитого серебряными нитями лунного света, пробивавшегося сквозь спутанный полог ветвей. Воздух, густой и влажный, обволакивал, как теплая, но удушающая пелена, не неся в себе уюта, а лишь скрытую, невидимую угрозу.
Хотел бы я сказать, что Роланд, коренастый бородач, шел впереди беззвучно, как призрак, ловил в ночном воздухе невидимые нам знаки. Но на деле этот болван даже при том, что три факела освещали нам дорогу, четыре раза сделал круг. И только когда понял, что деревья стали шибко знакомы и намекнул, что может быть он плохо помнит, где эта мельница, только тогда наш путеводитель признался, что был в последний раз в этой области мертвецки пьяным.
Гарольд, молодой и подтянутый, держался сзади. Полдороги вздыхал – танцы пропустит. Я чувствовал их настороженность, их невысказанное неодобрение этой ночной вылазки – слишком поспешной, слишком опасной.
Мы шли по едва угадываемой, заросшей папоротником тропе, и с каждым шагом звериный запах усиливался, приобретая отчетливые, отвратительные нотки разложения и свежей крови.
Даже у меня терпение стало подтачиваться. Возникла идея, может и правда стоило все отложить до рассвета. Потные, уставшие, голодные, мои спутники создавали больше шума своим нытьем, чем Бабка Руша появлением на улице.
И все же некоторого рода благословение снизошло на нашего поводыря. Он поскользнулся на грязи, растянулся у вспученных корней старого дерева, ругнулся и встал. Мы на него посветили факелами. Обнаружилась кровь.
Роланд забеспокоился, не будут ли над ним шутить, что аки девка в свои красные дни – на заду пятно.
— Значит, кровь не твоя. Соберись и будь мужчиной.
Не скажу, что эти волшебные слова на него подействовали. Но кровавый след на земле местами был вполне отчетлив. А возвращаться сюда никто не хотел. Вот почему мы продолжили путь.
Там где чудовище прошло стволы деревьев частично были лишены ветвей.
Оно здесь. Раненое. Или только что убившее.
Следы вели напрямик, через бурелом, прямо к мельнице. Она возникла из мрака внезапно – огромная, покосившаяся громада, похожая на скелет доисторического чудовища, застывшего в предсмертной агонии. Почерневшие от времени и влаги бревна, провалившаяся крыша, застывшее в вечном падении колесо над темной, застойной водой запруды, от которой несло тиной и гнилью.
И звук.
Не стон. Низкое, хриплое рычание, полное нечеловеческой боли и ярости, вырывающееся из черного зева дверного проема. Воздух здесь был пропитан смертью, безумием и тем самым звериным смрадом, что вел нас сюда.
Опытный боец перепрыгнул несколько кустов от первого же рыка. А молодой храбрился:
— Я Вас не оставлю, буду помогать.
Сделал десять шагов и упал в обморок от образа, мелькнувшего в окне. Я его немного потряс за плечи и прислонил к дереву.
Интересно Брандт сам-то их хоть когда-то брал? Или это я ему так не люб?
Я растворился в глубокой тени у самого входа. Внутри мельницы царил хаос лунных лучей, пробивавшихся сквозь щели в крыше, клубящейся пыли и роя мошкары, танцующей в световых столбах. И в центре этого хаоса – Оно.
Чудовище было живым кошмаром, сплетенным из несовместимых частей. Ростом с высокого мужчину, оно стояло на двух ногах, но ноги эти были кривыми, мощными, как у медведя, заканчивающимися огромными лапами с крючковатыми когтями, глубоко впившимися в гнилые доски пола. Туловище, покрытое свалявшейся шерстью грязно-бурого цвета, дышало звериной силой, но было несуразно широким, почти бочкообразным.
Голова массивная, как у разъяренного кабана, с вытянутой мордой и торчащими из пасти желтыми, загнутыми клыками, блестящими в лунном свете. Но над этой свиной мордой – низкий, покатый лоб, покрытый грубой, серой, словно броня, кожей, как у носорога.
И глаза... В свиных, глубоко посаженных глазницах горели глаза.
Человеческие глаза! Темные, карие, полные невыносимой муки, безумного страха и всепоглощающей ярости. В них читалась агония запертого, разрываемого изнутри человека.
На мощной, короткой шее, под спутанной гривой шерсти, тускло мерцал источник этого кошмара – деревянный амулет на грубой кожаной петле, впивающийся в воспаленную кожу.
Очередной заколдованный.
Монстр метался в ограниченном пространстве, круша остатки мебели, ревя от боли, швыряя обломки в стены с силой, от которой содрогались старые бревна. Его когти оставляли глубокие, свежие борозды на древесине. И тут мой взгляд, скользя по разгрому, зацепился за угол, заваленный гнилыми мешками и обломками.
Две фигуры. Женские. Застывшие в неестественных, скрюченных позах. Одна – в синей юбке, порванной и запачканной, теперь почти черной от запекшейся крови. Другая – в желтом платье, покрытом кровавыми пятнами. Бледные, восковые лица, искаженные предсмертным ужасом, застывшие в немом крике. Темные, почти черные в лунном свете пятна крови на полу, на мешках, на стене позади.
Пропавшие ткачихи?
Возможно. Сердце сжалось ледяными тисками.
Найдены.
Жестоко оборванные жизни.
Они просто заблудились? Срезали путь? Или их привел сюда кто-то?
Наткнулись на кошмар, ставший их концом.
Глава 24
Эшфорд
Холодная, безжалостная ярость смешалась с острой, гнетущей жалостью во мне. Эти девушки жили, радовались, гуляли на местных праздниках, а теперь лежат здесь.
Чудовище снова завыло, протяжно и мучительно, схватившись за голову когтистыми лапами, словно пытаясь раздавить череп, вырвать безумие. Его спина, широкая и покрытая колючей шерстью, была повернута к входу.
Шанс. Единственный.
Я рванул вперед. Правая рука потянулась к амулету, к тому мерзкому источнику зла. Пальцы впились в холодный, пульсирующий ненавистным теплом кругляш.
Сорвать! Разорвать эту связь.
Чудовище взревело от чистой, безумной ярости. Оно рванулось, развернулось с невероятной, пугающей скоростью. Удар! Когтистая лапа, быстрая как молния, прошлась по моему левому плечу.
Боль! Белый, ослепляющий взрыв, выжигающий сознание. Ощущение, будто раскаленные ножи вспороли плоть. Теплая, липкая кровь брызнула, запах меди ударил в нос. Едва устоял, не выпуская амулет, но ослабел порядком.
Второй удар – в грудь – отшвырнул меня назад, как тряпичную куклу. Воздух вырвался со стоном. Хорошо хоть когтями не задел. Я катился по грязному, заваленному щепой полу, уворачиваясь от слепых, сокрушительных ударов, мир плыл в тумане боли, крови и адского рева.
Я все прекрасно видел. И амулет. И эти человеческие глаза в звериной маске – полные невыносимого ужаса и мольбы.
Он не хочет этого! Но не может остановиться. Точно кукла подвешенная на нить кукловода.
Двинул не на него, а в сторону, к ржавому механизму мельничного колеса, к гнилой балке. Удар ногой – по едва держащемуся штифту крепления цепи. Грохот. Лязг падающего металла. Облако пыли и щепы. Шкив и тяжелая балка рухнули между нами, как баррикада.
Чудовище отпрянуло, ревя, ослепленное пылью, оглушенное грохотом. Я бросился вперед, превозмогая адскую боль в руке и слабость. Точный, рассчитанный удар рукоятью ножа в основание черепа.
Тук!
Звериный рев оборвался. Чудовище рухнуло на пол, как подкошенное, сотрясая доски.
Тишина.
Звенящая, гулкая, прерываемая лишь моим хриплым, прерывистым дыханием и жужжанием мошкары. Боль в руке была адской, пульсирующей с каждым ударом сердца. Кровь текла ручьем, пропитывая рукав, капая на пол. Но работа не закончена.
Подойдя к распростертому телу, я опустился на колени, игнорируя протест мышц. Расстегнуть амулет одной, дрожащей правой рукой было пыткой.
Петля тугая. Пальцы скользили по крови. Наконец, с усилием, опасный амулет отделился от тела.
На моих глазах началось обратное превращение: шерсть уходила под кожу, как вода в песок, клыки втягивались, свиные черты лица расплывались, уступая место искаженным мукой чертам человеческого лица. Лица так похожего на кузнеца.
Ларс был жив. Дышал. Но какой ценой?
Когда он очнется и узнает, что его руки сделали…
Убийство, пусть и в состоянии заколдованном, не каждый сможет принять.
Рука ныла огнем. Пусть я и закрыл рану повязкой, а болеть от этого не переставало.
Опасный зачарованный амулет завернул в вощеный холст из сумки, сунул в привычно взятый с собой дубовый ларец.
Потом, собрав волю в кулак, взвалил бесчувственное тело Ларса на невредимое плечо. Каждый шаг к выходу был пыткой. Голова кружилась, левая рука висела плетью, горячая и тяжелая. Вынес парня на лунный свет.
— Роланд, скотина!
— Я какал. Это невозможно контролировать, - он виновато лупал глазами, но пахло так словно он правда там делал грязные дела.
— Я понял, что это невозможно регулировать в твои годы.
Губы Роланда обиженно вытянулись в линию. Глаза настороженно сузились.
— Давай тут без выступлений. Бери молодого. А я тут пока посижу, - сказал устало.
Голова кружилась. Пульс стучал в висках. Завалившись на траву я раскинул руки, даже не думая, как себя чувствует мой противник.
Почему-то в голову опять пришла Теяна.
Как так вышло, что мы с ней вдвоем справились лучше, чем с двумя здоровыми лбами, которых учили (должны были учить!) справляться с подобными ситуациями?
— Это… я сам могу идти! Я не падал в обморок. Я готовился к выпаду, - сказал Гарольд. – А ты убежал! – заметил он напарнику.
— Поел бы ты такой каши, что и я, сам бы убежал как миленький. Что ты мне прикажешь срать и драться? – возмущался Роланд.
Потом громче Роланд считавший, что мне их было не слышно добавил для меня лично:
— А пошли бы поутру. Я бы тебя прикрыл. И Гарольд, оказывается, у нас не падал в обморок. Просто кимарил. Так в отчете и напиши.
Все мы знали, что Рональд не будет писать в отчете об этом случае. Обосравшиеся как правило молчат.
Этих парней мне на ночь хватило.
— Трупы внутри. Две женщины. Сына кузнеца узнаете?
Рональд кивнул. Гарольд. пожал плечами.
— Отнесите парня в замок жандармерии. Надо вызвать лекаря. Он пока чудищем ходил осторожно себя не вел, да и я ему добавил. — приказал, переводя дух, опираясь здоровой рукой о косяк.
Мир качнулся, потемнело в глазах.
Роланд молча, без лишних слов, взял Ларса, легко перекинув через могучее плечо. Гарольд бросил быстрый, испуганный взгляд в черный провал двери, побледнел, сглотнув.
— И чтоб я больше вас никогда не видел.
Они кивнули, без лишних слов, унося Ларса в объятия ночного леса.
Я прислонился к холодной, шершавой стене мельницы, глядя на быстро расплывающееся темное пятно на повязке. Внутри мельницы лежали две невинно убитые девушки, чьи жизни оборвались в ужасе.
Когда сын кузнеца очнется и вспомнит, поймет, ему будет хуже, чем под любыми пытками инквизиции.
Глава 25
Теяна
— Вот, господин Ханус, — мой голос прозвучал громче, чем ожидала в тишине старой аптеки.
Я обратилась к седовласому аптекарю, который склонился над массивной ступкой из темного, почти черного камня.
Его руки, покрытые тонкой паутиной старческих морщин, но все еще сильные, с мерной, гипнотической точностью растирали что-то в мелкую, почти эфирную пыль тяжелым пестиком.
— Свежий сбор. Зверобой, душица, ромашка, мята перечная – лучшие листочки, как вы просили, собраны на солнечных опушках после росы. Корни валерианы еще чуть досушиваются в тени у ручья, завтра принесу.
Старик отложил пестик, смахнул со лба выбившуюся седую прядь и подошел. Его глаза, цвета спелого лесного ореха, теплые и умные, смотрели доброжелательно. Он развязал мешок, погрузил руку в душистое содержимое, поднес щепотку к носу, закрыл глаза и глубоко вдохнул. На лице появилось выражение глубокого удовлетворения.
— Качество, Теяна, как всегда, безупречно, — произнес мужчина, и в его тихом, ровном голосе звучало искреннее уважение. — Спасибо. Травы – душа аптеки.
— Элиас, Теяна пришла! Ты же всегда выходишь в такие моменты — Он обернулся к заставленным стеллажам, уходящим в полумрак глубины помещения. Глиняные горшочки, склянки с цветными жидкостями, свертки с сушеными кореньями – все было аккуратно подписано его твердым почерком. — Рассчитайся с нашей гостьей, будь добр. Да и поворкуйте, - дед многозначно улыбнулся, надеясь скорее свести двух молодых и получить постоянную скидку на мои услуги.
— А я эту настойку для старухи Гивельды доделаю. Кашель ее замучил, беднягу, - добавил он.
Из-за стеллажа, заваленного коробками с сушеными ягодами бузины, похожими на крошечные угольки, появился парень. Увидев меня, он широко улыбнулся. Но как-то иначе.
Раньше в его улыбке, в его застенчивом взгляде, скользившем по мне, была робкая надежда, трепетное обожание, которое я чувствовала кожей и которое вызывало во мне неловкость. Сегодня улыбка была иной.
Широкой, открытой, искренне-дружеской, но лишенной того особого трепета. Его лицо, обычно спокойное и немного простодушное, буквально светилось изнутри каким-то тихим, глубоким, всепоглощающим счастьем, словно он нес в себе частичку самого солнца.
