Вытащить его отсюда, куда-нибудь подальше и где можно вызвать «скорую». А потом придётся идти в полицию. Да, самому. Это ведь не считалось самообороной? Он же не сможет доказать, что защищал друга?..
Снаружи оставались люди отца. Нужно было успокоиться, потому что им придётся врать. И чем дольше они не заглянут в подвал, тем больше шансов спасти Кира. Сколько крови он потерял? Что с ним делали тут?
И, словно звуки, что не могли прорваться через шум в ушах, настойчиво стучалась мысль, невероятно важная и болезненная.
Отец был мёртв.
Глеб сам убил отца. Человека, спасшего его от чего-то страшного. Человека, гордившегося им.
Слух не возвращался, мир оставался пугающе-звенящим. Глеб даже коснулся уха, чтобы проверить, не пошла ли кровь. Он знал, что так может быть, но все же ощущения были не из приятных, а как раз сейчас слух был ой как нужен.
Кир уже поднимался, плечом опираясь о стену. Глеб снова переключился на него. В подвале ощущался холод, а на Кире не было рубашки. Глеб непослушными руками расстегнул куртку, понёс другу и споткнулся при попытке встать на ноги. Отряхнулся, как от воды, поднялся нормально и накинул на Кира куртку, как одеяло — укрыл с головой. Решил раздражённо: «И так сойдет» и отправился обыскивать трупы.
Ключ от наручников был у отца. Глеб понимал — он не хотел видеть Кира таким же трупом, какие выбрасывали из его дома. Только никак не находил ответа, как он решился выбрать между ними? Почему стрелял? Он мог приставить пушку к своей голове, отец не позволил бы ему умереть. Мог ранить отца. Но в тот момент была паника, была решимость, ответы и варианты стали приходить только теперь.
Приподняв свою куртку, он нашёл, хоть и не сразу, скованные запястья. Едва попал в замок ключом. Думал, что и ладно. Пусть трясёт, в конце концов тут его лучший друг в крови. В конце концов он поссорился с отцом… да, поссорился, так и скажет его людям. Что всё уладил, что отец отпустил его с другом. Главное делать всё быстро и не вызывать подозрений. Куда он денется потом? В тюрьму. Обязательно. Братья его убьют нахер. Причём не просто убьют. У них теперь все ресурсы, чтобы долго и мучительно уничтожать Глеба. И никто не помешает, Глеб сам убил того, кто мог бы.
Кир по-прежнему что-то говорил, орал уже, кажется, и Глеб приложил палец к губам, показал наверх. Сказал, не зная, насколько громко:
— Нас отпустили. Нас просто отпустили. Надо выбираться…
Хотя Глеб не был сильно ранен, ощущал он себя так, словно выстрелом задело и его. Тело было непослушным, деревянным. Они выглядели со стороны так, словно умирающий вёл умирающего. В одном из коттеджей ещё велась стройка, и Глеб накинул капюшон на друга. Столкнувшись с охранником, не зная даже, спрашивал ли он о чём-то, затараторил:
— Папа разрешил, мы всё уладили.
И его почему-то пропустили. Было холодно в рубашке и вязанной жилетке, Глеб вёл Кира как слепого, за собой, тот даже не пытался что-то возражать или отстраниться. Для себя Глеб отмерял: до дороги, потом до остановки. Можно доехать до больницы если транспорт сразу приедет. Но в идеале ловить первую попавшуюся машину. Такси — долго ждать. Дойти до дороги и тормознуть первого же…
Она остановился прямо напротив них — большая чёрная машина семейного класса с вместительным кузовом. Задняя дверца открылась и, без спешки, оттуда выбрался крепкий мужчина без куртки, в тёмных брюках, тёмной водолазке. Нижнюю половину лица закрывала неоновая маска с нарисованным ртом. С водительского места и снова из кузова выбрались ещё двое. Возможно, они что-то даже сказали, но за масками Глеб движений губ не видел.
Парк расползался чёрной амёбой почти в самом центре города. В советское время здесь были аттракционы, потом долго стояли бетонные скелеты от прежних каруселей, которые сменились незамысловатыми детскими горками. Но и это вскоре пришло в запустение, и парк стал просто бельмом на глазу города, здесь часто не горели фонари. После наступления темноты его старались обходить стороной, даже если была зима и темнело уже в пятом часу вечера.
А уж в первом часу ночи, как сейчас, пустели даже дорожки около парка.
Возможно, кто-то слышал крики. Но парк сам по себе был местом жутким настолько, что мог бы как живой криками заманивать новую жертву. Мало кто сунулся бы в его тёмные недра ночью. С некоторыми это играло злую шутку: с любителями пощекотать себе нервы, и с людьми, вынужденными искать укромное место.
Снег же в парке, которого намело целые сугробы, был сияющий белый, и пятна крови на нём чернели, к тому же в снегу оставались глубокие следы. Здесь невозможно было спрятаться, как раненного зверя женщину выдавало всё, даже собственное хрипящее дыхание. Да и её одежда была совсем не приспособлена для того, чтобы залечь где-нибудь в сугробе: короткая юбка, капроновые колготки и шубка. Можно сказать, что именно шуба дала ей фору — нож запутался в мехе. «Шкура спасла шкуру», — думал охотник. Специально не спешил, шёл уверенно по следам. Цепочка их вела к детской площадке, к выщербленному небольшому домику. Такой наивной казалась попытка спрятаться там. В тишине парка он слышал и едва сдерживаемое дыхание, совсем рядом. Пока правой рукой удерживал нож, левой достал фонарик, театрально включил его в движении, когда направил свет в тёмный проём дома…
Сначала ему показалось, что вместо двери зеркало. Там стоял тёмный силуэт человека в такой же маске. А потом, в следующую же секунду, маска на пол-лица зажглась неоновым, и переносицу взорвало болью.
Глеб встряхнул руку, но запястье всё равно знакомо ныло. Нужно было сразу стрелять, но он не удержался — на маньяке была маска в половину лица, от носа до подбородка. Простая тряка, выкрашенная неоновой краской, и нарисованная на ней улыбка.
— Стой-стой! — имитатор не собирался драться. Он сел в снег, запрокинул голову. Нож лежал около ноги. — Послушай! Боже, поверить не могу, сами Черти…
Глеб обернулся. Женщина ещё дышала, забившись в угол декорации. В этой шубе она и правда была похожа на раненного зверя. Нужно было вызвать «скорую» — рана была глубокой, знакомо пахло кровью.
— Я же такой же, как вы, — продолжал гнусаво противник, по-прежнему не берясь за нож. — Ребят! Я от этой швали город освобождаю! От шлюх! Да ладно, ты же должен знать, я ни одну из них не трахнул! Я не маньяк! Я делаю вашу работу! Я буду убивать шлюх, другой займётся наркодиллерами! Вырежем всю шушеру, пока вы, ребят, займётесь реально серьёзными!..
Будь у Глеба шерсть, она бы сейчас стояла дыбом. Сначала он ногой отпихнул нож куда-то в сугроб, потом быстрым движением сорвал маску с лица имитатора.
— Таких как вы, — прошипел его, и в то же время не его голос, — я ненавижу больше всех.
Под маской оказалось рябое лицо, вмятины на котором, как кратеры на Луне, были видны даже в темноте. Подражатель всерьёз растерялся, когда его не похвалили. Запоздало попытался схватиться за нож, но вместо этого загрёб снег в горсть на том месте, где раньше было оружие. Застонал обречённо, забился, как безумный в припадке, попытался подняться. Глеб ударом ноги в грудь снова вернул противника в снег, потянул пистолет из кобуры на поясе.
— Будь больше времени, я бы тебя тут тонким слоем раскатал, тварь, — договорил Глеб, пока целился. Времени на месть не осталось, нужно было вызывать «скорую».
Да и выстрел уж точно кто-нибудь да услышал.
Глеб вернулся в чёртово логово глубокой ночью. Вошёл в дом как в пустой, и, переступив порог, ещё даже не разувшись, отправил сообщение: «Готово». Если Леонид спит, то увидит утром.
В общей гостиной горел слабый зеленоватый свет ночника, в остальном дом был тёмен и казался необитаемым. Глеб медленно, устало снял куртку, скинул с ног зимние ботинки. Вошёл в гостиную, но, подумав, вернулся и поставил ботинки ровно, закрыл дверцу шкафа для уличной одежды.
В спальню не хотелось идти, хотя и казалось: стоит упасть в кровать, и тут же заснёшь. Может, этого Глеб и не хотел. Перебирал как пасьянс все кошмары, что могли ему после этого присниться, и не спешил. Зашёл на кухню, включил свет только над столом, полез в холодильник за молоком, налил его в турку для кофе и поставил на огонь. Хотя он старался не шуметь особо — услышал, как открылась наверху дверь. Потом вторая. Тоже тихо, кто-то ещё берёг ночной покой дома. Разговаривать не хотелось.
Словно верные кошки, встречающие хозяина, сначала на кухню как бы нехотя и по своим делам вошла Ева, осталась стоять у дверного проёма. Кто-то оставался за её спиной, в гостиной. Наверняка Ник, и Ева уж точно знала, что он там. Значит, снова подлянку готовил. Глеб успел подхватить турку с огня до того, как закипело молоко, налил в чашку и сунул посудину под струю холодной воды.
— Как всё прошло? — спросила Ева и попробовала улыбнуться. Глеб стараний не оценил, скорчил болезненную рожу.
— Мудак. Нацепил нашу маску…
Интересно, выжила ли та женщина? Она ещё дышала, когда Глеб уходил, но не было слышно, чтобы ехала «скорая». Зато полицейская сирена выла где-то у входа в парк.
Ева подошла ближе, к обеденному столу. Что-то она, кажется, ещё собиралась сказать, но всё не решалась. Глеб тронул бок чашки с молоком.
Ева стояла на расстоянии вытянутой руки. Можно было коснуться кончиками пальцев её носа. Можно было достать из кобуры на поясе пистолет и пристрелить её. Хотя нет, она бы заметила. Но наверняка не придала бы этому значения…
Глеб вылил воду из турки. Она показалась увесистой, тяжёлой. Подходящей…
Почти одновременно Ник крикнул: «Отойди!», а Глеб размахнулся и ударил туркой. Попало не сильно, скорее обидно. Ева попыталась отскочить и споткнулась, упала на пол. Она теперь смотрела с ужасом, словно только что (в который уже раз) её мир рухнул. Пока Глеб доставал пистолет, из своего укрытия выкатился Ник, вытянул вперёд руку с ножом. Знакомым ножом, который когда-то давно Глеб спрятал с Викой. И Глеб настолько растерялся от того, что снова увидел его, что остановился на середине движения. Ева вскочила, приложила тыльную сторону ладони к щеке и прохрипела с искренней ненавистью:
— Это что было?
— Тест, — ответил Ник вместо него и опустил нож. Глеб кивнул, убирая пистолет в кобуру. Даже если Ева полезет драться — пусть спустит пар.
— Вы должны быть готовы. У любого из нас может сорвать крышу… не только у Ника. Я вот готов.
— Пошёл на *уй, — бросила Ева и сплюнула с кровью на пол. Отомстила — знала, что Глеб теперь спать не пойдёт, пока не уберёт. Ник прибавил, глядя прямо в глаза лидеру.
— Вот ты и уберёшь, — пообещал Глеб, покивав. Снова обратился к Еве. — Поверь мне, я видел, как такое происходит. Я себе не верю. А ты себе? Знаешь, как тонка грань между теми, кого можно убивать и кто действительно виновен и… и всеми остальными?
— Как бумага, — ответил вместо девушки Ник. Внезапно переложил под мышку нож и, взяв тряпку, правда стал убирать с пола. Глеб только кивнул.
«Как вы думаете, что они заявили, когда видео пыток попало в сеть? — на экране человек с выбеленными волосами в чёрной маске. — Они заявили, что состава преступления нет. И начали искать человека, который сразу после отказа слил видео в сеть! Когда были первые сообщения о пытках, в колониях везде поставили камеры, на каждого охранника повесили камеру. Спасло это людей, которые там? Вряд ли. И прежде чем говорить, что этот человек заслужил пытки, раз находится в тюрьме, помните, что наши суды практически не оправдывают людей, а тот ничтожный процент оправдательных приговоров — очень большие деньги. После тиражирования видео на руководство колонии надавил отдел по правам человека, и некоторых охранников арестовали, начался суд. Но знаете, кого не тронули? Того, кто руководит этим концлагерем, и кто отдавал приказы. О, я бы очень хотел, чтобы Черти увидели этот выпуск. Я знаю, они смотрят меня. И ещё больше я хотел бы, чтобы они убили эту тварь…»
— Сука! — выругался Морозов, швырнув телефон с видео в стену. Думал послушать, как в бессильной злобе захлёбывается безропотное стадо, а получил вот это.
За окном давно стемнело, падал снег. В углу подоконника стояла дешёвая пластиковая ёлка, на столе — бутылка водки, надкусанный сервелат. Стакан доставать не стал, хлебнул из горла, и показалось, что вместе с водкой и страха хлебнул. Он потёк по венам, засел где-то за грудной клеткой, оттуда попытался вырваться через горло — едва не стошнило, но только харкнул, наклонившись, в раковину. Закурил. Телефон включил следующий ролик, раздавались знакомые крики — кто-то не побоялся вставить само видео, хотя обычно сервис за такое блокировал. Кто-то очень хотел, чтобы увидели все… люди были такими же свиньями, они все смотрели на пытки. Ужасались, но продолжали смотреть. Все эти идиоты, сидящие в интернете — по телевизору бы такое не пустили. По телевизору всё больше говорили о внешней повестке и о внутренних столкновениях.
Морозов, человек военного типа, коренастый, с проседью в короткостиженных волосах, хотя и не старый ещё, поднялся и включил телевизор. Там показывали какое-то аляповатое, несмешное шоу, но стало спокойнее. Словно в этом мире никто не мог прийти по его душу.
Как разгорелась история — начальство выписало его в отпуск на два месяца и велело не светиться. Думал либо дома пить, либо отправиться в деревню к матери, у которой уже года три не был. Теперь получалось, что и к матери нельзя. И вообще лучше эти два месяца за границей переждать — Черти суки ленивые, да и не так страшно сделанное, чтобы они полетели его в Италии ловить. Да и Италия — не Россия, там ещё надо постараться, чтобы человека убить.
Но Черти не полетят. Черти подождут…
Было тошно. От себя, от происходящего, от страха, от водки и от сигаретного дыма. Сигарету потушил не докурив и до половины. Подошёл к тёмному провалу окна, уставившись вниз. Люди были смешными, карабкались через сугробы, оскальзывались на льду и вообще напоминали больше не людей, а пингвинов. Жили, суки, ничего не боялись, плелись по своим мелким делам, и знали, твари, что завтра встанут и снова пойдут. От этой мысли захотелось выйти на улицу и перестрелять их всех. Всё равно уже…
Что-то сверкнуло в коридоре, и сначала показалось, что лампочка, но в отражении у него появились вполне чёткие очертания, настолько ожидаемые, что Морозов сначала решил, что привиделось.
У двери на кухню стояла тёмная фигура, лицо которой от носа до подбородка было закрыто неоновой маской с изображением линии рта.
Двигаться они начали одновременно — Морозов схватил со стола пепельницу, один из Чертей опрокинул этот же стол, создав между ними преграду. И тут же всё равно получил пепельницей в голову. Не похоже было, что Чёрт вооружён, и тогда Морозов осмелел, опрокинул на Чёрта стол, тут же отбросил мебель и схватил за горло. Шея была какая-то мягкая… женская.
— Может, помочь? — раздался над головой механический голос. Там стоял второй Чёрт. Девушка дважды хлопнула по полу рукой, и Морозов, приняв это за знак, бездумно переключился на того, кто оставался ещё невредимым…
Морозова, ещё живого, вывезли на улицу на носилках двое санитаров в марлевых повязках — девушка и парень. Там погрузили в машину похожую на карету «скорой»…
Снаружи оставались люди отца. Нужно было успокоиться, потому что им придётся врать. И чем дольше они не заглянут в подвал, тем больше шансов спасти Кира. Сколько крови он потерял? Что с ним делали тут?
И, словно звуки, что не могли прорваться через шум в ушах, настойчиво стучалась мысль, невероятно важная и болезненная.
Отец был мёртв.
Глеб сам убил отца. Человека, спасшего его от чего-то страшного. Человека, гордившегося им.
Слух не возвращался, мир оставался пугающе-звенящим. Глеб даже коснулся уха, чтобы проверить, не пошла ли кровь. Он знал, что так может быть, но все же ощущения были не из приятных, а как раз сейчас слух был ой как нужен.
Кир уже поднимался, плечом опираясь о стену. Глеб снова переключился на него. В подвале ощущался холод, а на Кире не было рубашки. Глеб непослушными руками расстегнул куртку, понёс другу и споткнулся при попытке встать на ноги. Отряхнулся, как от воды, поднялся нормально и накинул на Кира куртку, как одеяло — укрыл с головой. Решил раздражённо: «И так сойдет» и отправился обыскивать трупы.
Ключ от наручников был у отца. Глеб понимал — он не хотел видеть Кира таким же трупом, какие выбрасывали из его дома. Только никак не находил ответа, как он решился выбрать между ними? Почему стрелял? Он мог приставить пушку к своей голове, отец не позволил бы ему умереть. Мог ранить отца. Но в тот момент была паника, была решимость, ответы и варианты стали приходить только теперь.
Приподняв свою куртку, он нашёл, хоть и не сразу, скованные запястья. Едва попал в замок ключом. Думал, что и ладно. Пусть трясёт, в конце концов тут его лучший друг в крови. В конце концов он поссорился с отцом… да, поссорился, так и скажет его людям. Что всё уладил, что отец отпустил его с другом. Главное делать всё быстро и не вызывать подозрений. Куда он денется потом? В тюрьму. Обязательно. Братья его убьют нахер. Причём не просто убьют. У них теперь все ресурсы, чтобы долго и мучительно уничтожать Глеба. И никто не помешает, Глеб сам убил того, кто мог бы.
Кир по-прежнему что-то говорил, орал уже, кажется, и Глеб приложил палец к губам, показал наверх. Сказал, не зная, насколько громко:
— Нас отпустили. Нас просто отпустили. Надо выбираться…
Хотя Глеб не был сильно ранен, ощущал он себя так, словно выстрелом задело и его. Тело было непослушным, деревянным. Они выглядели со стороны так, словно умирающий вёл умирающего. В одном из коттеджей ещё велась стройка, и Глеб накинул капюшон на друга. Столкнувшись с охранником, не зная даже, спрашивал ли он о чём-то, затараторил:
— Папа разрешил, мы всё уладили.
И его почему-то пропустили. Было холодно в рубашке и вязанной жилетке, Глеб вёл Кира как слепого, за собой, тот даже не пытался что-то возражать или отстраниться. Для себя Глеб отмерял: до дороги, потом до остановки. Можно доехать до больницы если транспорт сразу приедет. Но в идеале ловить первую попавшуюся машину. Такси — долго ждать. Дойти до дороги и тормознуть первого же…
Она остановился прямо напротив них — большая чёрная машина семейного класса с вместительным кузовом. Задняя дверца открылась и, без спешки, оттуда выбрался крепкий мужчина без куртки, в тёмных брюках, тёмной водолазке. Нижнюю половину лица закрывала неоновая маска с нарисованным ртом. С водительского места и снова из кузова выбрались ещё двое. Возможно, они что-то даже сказали, но за масками Глеб движений губ не видел.
***
Парк расползался чёрной амёбой почти в самом центре города. В советское время здесь были аттракционы, потом долго стояли бетонные скелеты от прежних каруселей, которые сменились незамысловатыми детскими горками. Но и это вскоре пришло в запустение, и парк стал просто бельмом на глазу города, здесь часто не горели фонари. После наступления темноты его старались обходить стороной, даже если была зима и темнело уже в пятом часу вечера.
А уж в первом часу ночи, как сейчас, пустели даже дорожки около парка.
Возможно, кто-то слышал крики. Но парк сам по себе был местом жутким настолько, что мог бы как живой криками заманивать новую жертву. Мало кто сунулся бы в его тёмные недра ночью. С некоторыми это играло злую шутку: с любителями пощекотать себе нервы, и с людьми, вынужденными искать укромное место.
Снег же в парке, которого намело целые сугробы, был сияющий белый, и пятна крови на нём чернели, к тому же в снегу оставались глубокие следы. Здесь невозможно было спрятаться, как раненного зверя женщину выдавало всё, даже собственное хрипящее дыхание. Да и её одежда была совсем не приспособлена для того, чтобы залечь где-нибудь в сугробе: короткая юбка, капроновые колготки и шубка. Можно сказать, что именно шуба дала ей фору — нож запутался в мехе. «Шкура спасла шкуру», — думал охотник. Специально не спешил, шёл уверенно по следам. Цепочка их вела к детской площадке, к выщербленному небольшому домику. Такой наивной казалась попытка спрятаться там. В тишине парка он слышал и едва сдерживаемое дыхание, совсем рядом. Пока правой рукой удерживал нож, левой достал фонарик, театрально включил его в движении, когда направил свет в тёмный проём дома…
Сначала ему показалось, что вместо двери зеркало. Там стоял тёмный силуэт человека в такой же маске. А потом, в следующую же секунду, маска на пол-лица зажглась неоновым, и переносицу взорвало болью.
Глеб встряхнул руку, но запястье всё равно знакомо ныло. Нужно было сразу стрелять, но он не удержался — на маньяке была маска в половину лица, от носа до подбородка. Простая тряка, выкрашенная неоновой краской, и нарисованная на ней улыбка.
— Стой-стой! — имитатор не собирался драться. Он сел в снег, запрокинул голову. Нож лежал около ноги. — Послушай! Боже, поверить не могу, сами Черти…
Глеб обернулся. Женщина ещё дышала, забившись в угол декорации. В этой шубе она и правда была похожа на раненного зверя. Нужно было вызвать «скорую» — рана была глубокой, знакомо пахло кровью.
— Я же такой же, как вы, — продолжал гнусаво противник, по-прежнему не берясь за нож. — Ребят! Я от этой швали город освобождаю! От шлюх! Да ладно, ты же должен знать, я ни одну из них не трахнул! Я не маньяк! Я делаю вашу работу! Я буду убивать шлюх, другой займётся наркодиллерами! Вырежем всю шушеру, пока вы, ребят, займётесь реально серьёзными!..
Будь у Глеба шерсть, она бы сейчас стояла дыбом. Сначала он ногой отпихнул нож куда-то в сугроб, потом быстрым движением сорвал маску с лица имитатора.
— Таких как вы, — прошипел его, и в то же время не его голос, — я ненавижу больше всех.
Под маской оказалось рябое лицо, вмятины на котором, как кратеры на Луне, были видны даже в темноте. Подражатель всерьёз растерялся, когда его не похвалили. Запоздало попытался схватиться за нож, но вместо этого загрёб снег в горсть на том месте, где раньше было оружие. Застонал обречённо, забился, как безумный в припадке, попытался подняться. Глеб ударом ноги в грудь снова вернул противника в снег, потянул пистолет из кобуры на поясе.
— Будь больше времени, я бы тебя тут тонким слоем раскатал, тварь, — договорил Глеб, пока целился. Времени на месть не осталось, нужно было вызывать «скорую».
Да и выстрел уж точно кто-нибудь да услышал.
***
Глеб вернулся в чёртово логово глубокой ночью. Вошёл в дом как в пустой, и, переступив порог, ещё даже не разувшись, отправил сообщение: «Готово». Если Леонид спит, то увидит утром.
В общей гостиной горел слабый зеленоватый свет ночника, в остальном дом был тёмен и казался необитаемым. Глеб медленно, устало снял куртку, скинул с ног зимние ботинки. Вошёл в гостиную, но, подумав, вернулся и поставил ботинки ровно, закрыл дверцу шкафа для уличной одежды.
В спальню не хотелось идти, хотя и казалось: стоит упасть в кровать, и тут же заснёшь. Может, этого Глеб и не хотел. Перебирал как пасьянс все кошмары, что могли ему после этого присниться, и не спешил. Зашёл на кухню, включил свет только над столом, полез в холодильник за молоком, налил его в турку для кофе и поставил на огонь. Хотя он старался не шуметь особо — услышал, как открылась наверху дверь. Потом вторая. Тоже тихо, кто-то ещё берёг ночной покой дома. Разговаривать не хотелось.
Словно верные кошки, встречающие хозяина, сначала на кухню как бы нехотя и по своим делам вошла Ева, осталась стоять у дверного проёма. Кто-то оставался за её спиной, в гостиной. Наверняка Ник, и Ева уж точно знала, что он там. Значит, снова подлянку готовил. Глеб успел подхватить турку с огня до того, как закипело молоко, налил в чашку и сунул посудину под струю холодной воды.
— Как всё прошло? — спросила Ева и попробовала улыбнуться. Глеб стараний не оценил, скорчил болезненную рожу.
— Мудак. Нацепил нашу маску…
Интересно, выжила ли та женщина? Она ещё дышала, когда Глеб уходил, но не было слышно, чтобы ехала «скорая». Зато полицейская сирена выла где-то у входа в парк.
Ева подошла ближе, к обеденному столу. Что-то она, кажется, ещё собиралась сказать, но всё не решалась. Глеб тронул бок чашки с молоком.
Ева стояла на расстоянии вытянутой руки. Можно было коснуться кончиками пальцев её носа. Можно было достать из кобуры на поясе пистолет и пристрелить её. Хотя нет, она бы заметила. Но наверняка не придала бы этому значения…
Глеб вылил воду из турки. Она показалась увесистой, тяжёлой. Подходящей…
Почти одновременно Ник крикнул: «Отойди!», а Глеб размахнулся и ударил туркой. Попало не сильно, скорее обидно. Ева попыталась отскочить и споткнулась, упала на пол. Она теперь смотрела с ужасом, словно только что (в который уже раз) её мир рухнул. Пока Глеб доставал пистолет, из своего укрытия выкатился Ник, вытянул вперёд руку с ножом. Знакомым ножом, который когда-то давно Глеб спрятал с Викой. И Глеб настолько растерялся от того, что снова увидел его, что остановился на середине движения. Ева вскочила, приложила тыльную сторону ладони к щеке и прохрипела с искренней ненавистью:
— Это что было?
— Тест, — ответил Ник вместо него и опустил нож. Глеб кивнул, убирая пистолет в кобуру. Даже если Ева полезет драться — пусть спустит пар.
— Вы должны быть готовы. У любого из нас может сорвать крышу… не только у Ника. Я вот готов.
— Пошёл на *уй, — бросила Ева и сплюнула с кровью на пол. Отомстила — знала, что Глеб теперь спать не пойдёт, пока не уберёт. Ник прибавил, глядя прямо в глаза лидеру.
— Вот ты и уберёшь, — пообещал Глеб, покивав. Снова обратился к Еве. — Поверь мне, я видел, как такое происходит. Я себе не верю. А ты себе? Знаешь, как тонка грань между теми, кого можно убивать и кто действительно виновен и… и всеми остальными?
— Как бумага, — ответил вместо девушки Ник. Внезапно переложил под мышку нож и, взяв тряпку, правда стал убирать с пола. Глеб только кивнул.
Глава 5
«Как вы думаете, что они заявили, когда видео пыток попало в сеть? — на экране человек с выбеленными волосами в чёрной маске. — Они заявили, что состава преступления нет. И начали искать человека, который сразу после отказа слил видео в сеть! Когда были первые сообщения о пытках, в колониях везде поставили камеры, на каждого охранника повесили камеру. Спасло это людей, которые там? Вряд ли. И прежде чем говорить, что этот человек заслужил пытки, раз находится в тюрьме, помните, что наши суды практически не оправдывают людей, а тот ничтожный процент оправдательных приговоров — очень большие деньги. После тиражирования видео на руководство колонии надавил отдел по правам человека, и некоторых охранников арестовали, начался суд. Но знаете, кого не тронули? Того, кто руководит этим концлагерем, и кто отдавал приказы. О, я бы очень хотел, чтобы Черти увидели этот выпуск. Я знаю, они смотрят меня. И ещё больше я хотел бы, чтобы они убили эту тварь…»
— Сука! — выругался Морозов, швырнув телефон с видео в стену. Думал послушать, как в бессильной злобе захлёбывается безропотное стадо, а получил вот это.
За окном давно стемнело, падал снег. В углу подоконника стояла дешёвая пластиковая ёлка, на столе — бутылка водки, надкусанный сервелат. Стакан доставать не стал, хлебнул из горла, и показалось, что вместе с водкой и страха хлебнул. Он потёк по венам, засел где-то за грудной клеткой, оттуда попытался вырваться через горло — едва не стошнило, но только харкнул, наклонившись, в раковину. Закурил. Телефон включил следующий ролик, раздавались знакомые крики — кто-то не побоялся вставить само видео, хотя обычно сервис за такое блокировал. Кто-то очень хотел, чтобы увидели все… люди были такими же свиньями, они все смотрели на пытки. Ужасались, но продолжали смотреть. Все эти идиоты, сидящие в интернете — по телевизору бы такое не пустили. По телевизору всё больше говорили о внешней повестке и о внутренних столкновениях.
Морозов, человек военного типа, коренастый, с проседью в короткостиженных волосах, хотя и не старый ещё, поднялся и включил телевизор. Там показывали какое-то аляповатое, несмешное шоу, но стало спокойнее. Словно в этом мире никто не мог прийти по его душу.
Как разгорелась история — начальство выписало его в отпуск на два месяца и велело не светиться. Думал либо дома пить, либо отправиться в деревню к матери, у которой уже года три не был. Теперь получалось, что и к матери нельзя. И вообще лучше эти два месяца за границей переждать — Черти суки ленивые, да и не так страшно сделанное, чтобы они полетели его в Италии ловить. Да и Италия — не Россия, там ещё надо постараться, чтобы человека убить.
Но Черти не полетят. Черти подождут…
Было тошно. От себя, от происходящего, от страха, от водки и от сигаретного дыма. Сигарету потушил не докурив и до половины. Подошёл к тёмному провалу окна, уставившись вниз. Люди были смешными, карабкались через сугробы, оскальзывались на льду и вообще напоминали больше не людей, а пингвинов. Жили, суки, ничего не боялись, плелись по своим мелким делам, и знали, твари, что завтра встанут и снова пойдут. От этой мысли захотелось выйти на улицу и перестрелять их всех. Всё равно уже…
Что-то сверкнуло в коридоре, и сначала показалось, что лампочка, но в отражении у него появились вполне чёткие очертания, настолько ожидаемые, что Морозов сначала решил, что привиделось.
У двери на кухню стояла тёмная фигура, лицо которой от носа до подбородка было закрыто неоновой маской с изображением линии рта.
Двигаться они начали одновременно — Морозов схватил со стола пепельницу, один из Чертей опрокинул этот же стол, создав между ними преграду. И тут же всё равно получил пепельницей в голову. Не похоже было, что Чёрт вооружён, и тогда Морозов осмелел, опрокинул на Чёрта стол, тут же отбросил мебель и схватил за горло. Шея была какая-то мягкая… женская.
— Может, помочь? — раздался над головой механический голос. Там стоял второй Чёрт. Девушка дважды хлопнула по полу рукой, и Морозов, приняв это за знак, бездумно переключился на того, кто оставался ещё невредимым…
Морозова, ещё живого, вывезли на улицу на носилках двое санитаров в марлевых повязках — девушка и парень. Там погрузили в машину похожую на карету «скорой»…
