И Никита уходил лесом. Где-то оставляя в сугробе глубокие следы, где-то скользил по льду бесследно. Спустился к озеру и бесстрашно пересёк его по льду, скрылся в зарослях и, спрятавшись за деревья, ждал. Он чувствовал погоню, но должен был убедиться, что это ему не кажется.
Из леса на том берегу вышли четверо. Не все разом, а постепенно. Одна фигура, мужская, что успела первой, сразу заскользила со склона вниз. Вторая фигура ещё дожидалась остальных. Может, их было и больше, но Никита не собирался тратить время на проверку. В маске, конечно, были такие фильтры, что дышать она почти не мешала. Но в такие вот погони оказывалось, что дышалось в ней тяжелее, чем без неё.
На преследователях тоже были маски, но не Чертей и не бандитские балаклавы. У них были кожаные чёрные маски так же закрывавшие лица от носа до подбородка. Вместо рта — прорезь, затянутая металлическими прутьями. Тот, что шёл впереди, был вооружён пистолетом. У отставшего Никита успел заметить автомат.
Глеб запросил сводку по своим каналам, Ева зачитала положение: на трассе около тюрьмы авария, водитель на месте, пассажира не нашли. Зато нашли кострище в лесу, но там прогорело настолько, что уже сложно сказать, был там труп или нет. Место оцепили, Никиты там не было. Никакого плана по поимке Чёрта — тоже, и Глеб выдохнул с облегчением. Значит, если и стрелять, то по бандитам.
Четыре года назад.
Никита отца запомнил таким: с упрямо сжатыми губами, нахмуренными кустистыми бровями и неизменно со смартфоном в руке. Отец был журналистом.
Он в тот вечер сидел напротив Никиты за кухонным столом, то и дело посматривая то на сына, то на экран телефона. Никите было шестнадцать.
— Слушай, всё будет в порядке, — заверил отец. — Главное ведь огласка. Никто не посмеет меня тронуть, потому что эта история прогремит. Потому что, когда её опубликуют…
— Да кто её опубликует?! — сорвался Никита. — Да весь город под ним ходит! И газеты! И менты! А ты хочешь, чтобы ты вот такой умный вылез, написал, и…
— Никит, но ведь оно до центра дойдёт, а там…
— А в центре-то и не знают?! — нервно рассмеялся Никита. На кухню заглянула мама, попросила:
— Пожалуйста, потише. Соседи услышат.
— Вот видишь. И соседи знают, и друзья мои знают, и в редакции знают, и в блог я написал. Всё будет в порядке, никуда не нужно бежать.
— Ты в кого такой идеалист?! — Никита сложил руки на груди. — Ну ладно, ты готов за правду свою сдохнуть. Тебе пофигу… о маме подумал? Или, думаешь, тебя одного прирежут?
— Никита, никто меня не «прирежет». Ты драматизируешь. Не советское время. Век интернета. Если не опубликуют в нашей газете — найду кого-нибудь из популярных блогеров.
— Да как ты не понимаешь, что это всё нас не спасёт?! Пап, да они же убьют тебя! Надо уезжать. И оттуда ждать новостей, взяли твоё расследование в печать или нет. Не обязательно за границу, но в Воронеж хотя бы. Не к родственникам.
— Никита, мы не преступники. Преступники они. Нам незачем бежать, — веско закончил спор отец. Ему хотелось верить, но Никита понимал — не будет так. Ему внутренности пекло от осознания, что произойдёт дальше. Решив, что доказать ничего не сможет, сквозь зубы процедил:
— А я уеду. И маму с собой заберу. Сделаем вид, что ничего не знали, и нас не тронут.
— Я не поеду, — раздалось из зала. Никита набрал в грудь воздуха, хотел выругаться, но снова пожалел маму, выпалил только:
— Сам уеду! Вернусь, когда в сводках прочитаю, что вас прирезали обоих! Верите в правду — да пожалуйста! А я знаю, чем всё это кончается!
— Никита, это было раньше, — возразил отец, поднял со стола смартфон и что-то стал перелистывать на экране. Он был спокоен, хотя Никита спешно одевался. Мама вышла и осталась стоять в дверях зала, глядя на это, но не мешала. Думала, перебесится. Они оба были так спокойны…
Никита заглядывал в расследование отца. И ощущение было, словно на тот свет заглядывал. Пропадающие люди. Найденные в пруду и в лесах трупы. Может, отец и знал в жизни больше, может и был прав, и если будет огласка — то их побоятся тронуть, но Никиту трясло от ужаса, когда он думал, что их семья станет просто ещё тремя трупами в пруду. Надо было хотя бы остыть.
Телефон Никита выключил. А, когда приехал на вокзал, не решился сесть в электричку. Он боялся за родителей — за упрямого отца, за наивную маму. Он не хотел бросать их одних, даже если бы пришлось умирать с ними…
И Никита остался на ночь на вокзале. Включил телефон, но игнорировал звонки из дома. Убеждался — живы. Собирался уехать на утренней электричке, на дневной, на вечерней, но и во вторую ночь снова остался на вокзале. К нему уже присматривались полицейские, нужно было либо ехать, либо возвращаться домой. Но Никита снова пропустил электрички, ушёл в парк. Благо, был конец лета и ещё тепло. Спать в парке оказалось даже лучше, чем на вокзале — темно, никто не дёргал. Никита выспался за две ночи на вокзале, и проснулся, когда вовсю жарило солнце.
Денег на билет уже не осталось. Только на проезд до дома. Никита мужественно продолжал планировать побег, но без телефона не приходило звонков, и он теперь не знал — а живы ли родители? Не мог уехать, не убедившись. К тому же ему казалось, что он достаточно их наказал.
И вечером, когда стемнело, Никита уже возвращался домой. С облегчением увидел в знакомых окнах свет, нараспашку открытое окно на балконе. Поднимался на свой этаж без спешки, придумывая, что скажет отцу. И, хотя Никита оказался не прав, он был счастлив, что с домашними всё в порядке. Может, теперь хотя бы мама согласится с ним уехать на время…
Дверь Никита открыл своим ключом. Отец стоял в коридоре, близко к двери в зал, где в день его побега стояла мама. Он выглядел ошарашенным, волосы растрепались и дышал он тяжело. Его заметно трясло. Никите на секунду стало стыдно за своё детское поведение, и в то же время появилось неприятное, страшное предчувствие, что не его побег так напугал отца.
— Что, всё ещё будешь упираться? — усмехнувшись, спросил Никита… и тут дверь за его спиной закрылась, хотя он её не трогал. Что-то твёрдое круглое упёрлось в затылок, заставив опустить голову. Никита похолодел, осторожно поднял руки.
— Щенок твой? — раздалось из-за спины. — Отлично. Искать не придётся.
— Он тут не при чём, — попытался отец. Из-за его спины тоже вышел мужик бандитского вида: в чёрном, с лысым черепом, покрытым почти прозрачным ёжиком волос.
— Где мама? — спросил Никита, и по звуку собственного голоса понял, что боится. Следующим отозвался живот, сказывались и нервы, и та совершенно ужасная еда, которой питался эти три дня. А ведь он, пока шёл, мечтал о маминой стряпне.
— Смышлёный, наверное, пацан. Прятался где-то… ждал, когда твоих предков убьют? А мы вот припозднились. Только теперь пришли, — говорил тот, что держал отца на прицеле. А потом послышался сдавленный крик — из дальней комнаты. Голос матери. Никита не выдержал — забыл о том, что он на прицеле, что и отец под дулом, рванулся туда и тут же получил два удара с разницей в секунду — один в затылок, второй в живот. Дальше удары посыпались хаотичные, беспорядочные. Били вдвоём, даже подняться не давали — норовили ногами то в лицо, то в хребет попасть, и Никита никак не мог прикрыть и то, и другое. Закрывал голову.
А потом его, как щенка, схватили за капюшон толстовки, протащили через зал к балкону. Никита слышал голос отца, ещё пытался подняться, но тело не слушалось. Собиралось на секунду и тут же опадало снова.
— Заканчиваем, — произнёс голос над головой. Это был третий человек — сидел спокойно в плюшевом бабушкином кресле. Он смотрел на Никиту сверху вниз, совершенно не был похож на бандита: дорогой деловой костюм, ухоженные руки, гладко причёсанные волосы. На Никиту глянул раздражённо, словно запрещал на себя смотреть. — Щенка на улицу. Свет погаси только, чтобы тебя не увидели.
Отец взвыл как-то по-медвежьи, обречённо. Никита снова попытался сопротивляться, драться, и в этот раз его приложили головой об порог балкона. Свет в комнате погас. Ещё один рывок — и Никиту перебросили через перила.
Это был седьмой этаж.
Потом Никита видел себя пластиковой игрушкой-манекеном. Над ним стоял доктор в белом халате и иногда тыкал ручкой в какую-то часть тела, и тогда на этой части зажигалась красная лампочка. Красный свет отдавался в тело Никиты чудовищной болью. Тот шипел и извивался, но не мог сдвинуться с места. Казалось, доктор рассказывал что-то, делал всё не глядя на пациента, а смотрел куда-то в темноту, и в темноте шевелилось нечто, совсем не связанное с доктором. Никита чувствовал себя как при сонном параличе — не мог шевельнуться и его пугало то, что было в темноте, больше доктора и боли. Оно было нереальным, и если бандиты только избили и, кажется, убили его, то что именно сделает тёмное было непонятно и жутко.
А потом лампочки вдруг загорелись все разом, и Никита пришёл в себя на жёсткой койке, затянутый в бинты как мумия. Болело всё: голова, руки, ноги, торс, печень, рёбра. Никита весь состоял из боли, как разбитый хрустальный салатник.
— Х**во тебе? — раздалось рядом. Никита осторожно повернул голову — там сидел старик и не ел даже, сосал яблоко, оставляя на спелой кожице следы слюны. У старика была рука в гипсе и забинтована половина лысой головы. Он походил на состарившегося солдата. — Ничего, это ещё не самое херовое, мальчик. Менты приходили. Я слышал. Батя твой с катушек слетел. Мать убил, тебя пытался, и сам потом вскрылся. А переломы… переломы пройдут. Скажи ещё спасибо, что живой.
Полицейский появился в палате через несколько часов в сопровождении человека в сером деловом костюме. Всех из неё выгнал, сел напротив Никиты записывать от руки, на бумагу. Внимательно выслушал, постучал осторожно ручкой по бумаге, а потом ткнул в гипс на руке Никиты.
— Молодец, запомнил. А теперь ты никому больше этой истории рассказывать не будешь. Ты ж беспомощный, пиз**к. Как черепаха. Тебе сейчас башку свернуть — ничего не стоит.
Он говорил вкрадчиво и почти заботливо. Адвокат (определил для себя Никита человека в сером) сделал вид, что ничего не слышал. Так и стоял, прислонившись к стене с отсутствующим видом. Никита чего-то такого и ожидал. Он бы очень удивился, если бы после этого полицейский сказал бы: «Ну всё, теперь точно их поймаем!»
— Что ж сейчас не свернёте? — устало спросил Никита. Полицейский пожал плечами, спросил заботливо:
— А тебе что, жить надоело? Смерть торопишь?.. Да, понимаю. После всего, что случилось. Но ты всё же поживи, малой. Поживёшь? Ты пойми, ну вот расскажешь ты её кому… их тоже убьют. Потом тебя убьют. Ничего не сделаешь. А так… вылечишься, в квартире ты теперь один живёшь. Выжил вот. Ты давай, судьбу не испытывай, счастливчик.
Но кроме полицейского с адвокатом к Никите в тот день больше никто не приходил. С соседями по палате он заговаривать не спешил. Пялился в окно без занавесок, на садившееся солнце, и думал… думал о том, что надо было выторговать обезболивающего за своё молчание. Родителей всё равно не спасти, а так хоть не было бы так мучительно… а ещё о том, что он всё равно не жилец. Промашечка вышла — ничего сейчас его жизни не угрожает. А они же инсценировали, словно отец его убить пытался. Если Никита умрёт в больнице — это будет поводом что-то заподозрить и, возможно, лишними проблемами. А вот если пропадёт, выйдя из больницы… или его случайно собьёт машина — тут если и заподозрят что, так уже не докажут.
Палата была обычная, на четверых пациентов, в лучших традициях минимализма: койки, тумбочки и даже занавесок на окне с деревянной облупившейся рамой не было. Стены – выкрашенные в туалетный зелёный цвет, серый от времени и отсутствия ремонта потолок и надтреснутые плафоны ламп. Постепенно палата устраивалась спать. Все вели себя как-то тихо, словно в доме покойного, и с Никитой никто больше не разговаривал. Хотелось встать, уйти куда-то, где нет никого, но это было невозможно. Какая-то иллюзия одиночества появилась только когда в палате захрапели. И спали, кажется, все. Тогда Никита позволил себе осознать: мамы больше нет, как и отца. Он остался один.
Он плакал тихо, почти незаметно, только дышать приходилось через рот. Смотрел по-прежнему в окно. Чего уж там, себя жалел.
А потом заметил краем глаза движение в палате. Испугался, что увидят, потянулся гипсом стереть слёзы, и тут же окатило ужасом. Таким, какого не испытывал даже, когда его из окна вышвырнули. Такой ужас был потом, в том сне, и там тоже было оно…
Тёмная фигура остановилась напротив кровати Никиты. У фигуры вместо головы был срез, словно это пластилиновая модель, у которой кто-то сплющил голову вниз и в сторону. Она была окутана чем-то, как нитками, и в то же время это не было похоже на одежду. Что-то среднее между нарезанной на полосы корой деревьев и растрескавшимися углями. Казалось, все прекратили дышать, во всей больнице стихли звуки. Никита, таращась во все глаза на существо, сглотнул. Он чувствовал — ему никто не поможет, можно не орать. И сбежать не мог, если только ползти. Существо стояло прямо напротив, вряд ли оно не заметило, что его видят.
— Здравствуй, Никита, — произнесло оно голосом, похожим на женский, и в то же время на шелест песка. — Думаешь как, это везение только — с седьмого выжить этажа?
Никита сглотнул и этот глоток почувствовал так, словно в горле был куст шиповника, который он попытался проглотить.
— Жаль очень маму и, мальчик, папу твоих. Люди хорошие были? А что убили их — не люди. Мусор.
Никита всё ещё молчал. Он посчитал плохой идеей отвечать собственным галлюцинациям. Вспомнил о том, как в страшилках такие чудовища забирали людей, стоило произнести хоть слово. Фигура сложила руки с пальцами-ветками, скорбно склонила голову:
— Хороший такой парень ты… Что так всё обернулось жаль. Но спасла я тебя не просто так, — пальцы потянулись к гипсу, и Никита не выдержал, дёрнулся всем телом и выкрикнул:
— Не трогай!
Казалось, фигура расстроилась, как мать, которую не хотел узнавать родной сын. Продолжила она уже другим голосом, теперь похожим на мужской и похожий бьющиеся друг о друга камни.
— Отомстить хочешь? Тебе помогу я. Тех, кто виноват в смерти родителей убьёшь. Я через все тебя опасности проведу… А убьёшь сотню — и бессмертием я награжу тебя.
— Мне не нужно бессмертие, — облизнув губы, заговорил тише Никита. Нет, чудовище не бросилось и не сожрало его тут же. — Но я хочу отомстить… Что, если я убью только тех, кто виновен в их смерти?..
Фигура нерешительно пожала плечами, снова женским голосом произнесла:
— Я больше беспокоить не буду тебя… Но, как думаешь ты, будет что после того, как ты убьёшь их? Ты убить ещё сможешь сотню. Потому что, это я вижу, ты заинтересуешь их… Чертей.
Никита почувствовал, как волна нервной дрожи прошла по телу, через желудок и к копчику.
— Они что… реально не люди? — теперь и его глаза сияли в темноте.
— Что ты, Никита… люди же такие, как и ты.
— Тогда откуда ты знаешь? Что они заинтересуются?.. Они попытаются убить меня?
— Потому что пахнет кровью твоё будущее. Зол ты на весь мир потому что, и больше не держит ничего тебя. Не напугает больше тебя ничего. Я жуткой всё ещё тебе кажусь?
Из леса на том берегу вышли четверо. Не все разом, а постепенно. Одна фигура, мужская, что успела первой, сразу заскользила со склона вниз. Вторая фигура ещё дожидалась остальных. Может, их было и больше, но Никита не собирался тратить время на проверку. В маске, конечно, были такие фильтры, что дышать она почти не мешала. Но в такие вот погони оказывалось, что дышалось в ней тяжелее, чем без неё.
На преследователях тоже были маски, но не Чертей и не бандитские балаклавы. У них были кожаные чёрные маски так же закрывавшие лица от носа до подбородка. Вместо рта — прорезь, затянутая металлическими прутьями. Тот, что шёл впереди, был вооружён пистолетом. У отставшего Никита успел заметить автомат.
***
Глеб запросил сводку по своим каналам, Ева зачитала положение: на трассе около тюрьмы авария, водитель на месте, пассажира не нашли. Зато нашли кострище в лесу, но там прогорело настолько, что уже сложно сказать, был там труп или нет. Место оцепили, Никиты там не было. Никакого плана по поимке Чёрта — тоже, и Глеб выдохнул с облегчением. Значит, если и стрелять, то по бандитам.
Глава 6.
Четыре года назад.
Никита отца запомнил таким: с упрямо сжатыми губами, нахмуренными кустистыми бровями и неизменно со смартфоном в руке. Отец был журналистом.
Он в тот вечер сидел напротив Никиты за кухонным столом, то и дело посматривая то на сына, то на экран телефона. Никите было шестнадцать.
— Слушай, всё будет в порядке, — заверил отец. — Главное ведь огласка. Никто не посмеет меня тронуть, потому что эта история прогремит. Потому что, когда её опубликуют…
— Да кто её опубликует?! — сорвался Никита. — Да весь город под ним ходит! И газеты! И менты! А ты хочешь, чтобы ты вот такой умный вылез, написал, и…
— Никит, но ведь оно до центра дойдёт, а там…
— А в центре-то и не знают?! — нервно рассмеялся Никита. На кухню заглянула мама, попросила:
— Пожалуйста, потише. Соседи услышат.
— Вот видишь. И соседи знают, и друзья мои знают, и в редакции знают, и в блог я написал. Всё будет в порядке, никуда не нужно бежать.
— Ты в кого такой идеалист?! — Никита сложил руки на груди. — Ну ладно, ты готов за правду свою сдохнуть. Тебе пофигу… о маме подумал? Или, думаешь, тебя одного прирежут?
— Никита, никто меня не «прирежет». Ты драматизируешь. Не советское время. Век интернета. Если не опубликуют в нашей газете — найду кого-нибудь из популярных блогеров.
— Да как ты не понимаешь, что это всё нас не спасёт?! Пап, да они же убьют тебя! Надо уезжать. И оттуда ждать новостей, взяли твоё расследование в печать или нет. Не обязательно за границу, но в Воронеж хотя бы. Не к родственникам.
— Никита, мы не преступники. Преступники они. Нам незачем бежать, — веско закончил спор отец. Ему хотелось верить, но Никита понимал — не будет так. Ему внутренности пекло от осознания, что произойдёт дальше. Решив, что доказать ничего не сможет, сквозь зубы процедил:
— А я уеду. И маму с собой заберу. Сделаем вид, что ничего не знали, и нас не тронут.
— Я не поеду, — раздалось из зала. Никита набрал в грудь воздуха, хотел выругаться, но снова пожалел маму, выпалил только:
— Сам уеду! Вернусь, когда в сводках прочитаю, что вас прирезали обоих! Верите в правду — да пожалуйста! А я знаю, чем всё это кончается!
— Никита, это было раньше, — возразил отец, поднял со стола смартфон и что-то стал перелистывать на экране. Он был спокоен, хотя Никита спешно одевался. Мама вышла и осталась стоять в дверях зала, глядя на это, но не мешала. Думала, перебесится. Они оба были так спокойны…
Никита заглядывал в расследование отца. И ощущение было, словно на тот свет заглядывал. Пропадающие люди. Найденные в пруду и в лесах трупы. Может, отец и знал в жизни больше, может и был прав, и если будет огласка — то их побоятся тронуть, но Никиту трясло от ужаса, когда он думал, что их семья станет просто ещё тремя трупами в пруду. Надо было хотя бы остыть.
Телефон Никита выключил. А, когда приехал на вокзал, не решился сесть в электричку. Он боялся за родителей — за упрямого отца, за наивную маму. Он не хотел бросать их одних, даже если бы пришлось умирать с ними…
И Никита остался на ночь на вокзале. Включил телефон, но игнорировал звонки из дома. Убеждался — живы. Собирался уехать на утренней электричке, на дневной, на вечерней, но и во вторую ночь снова остался на вокзале. К нему уже присматривались полицейские, нужно было либо ехать, либо возвращаться домой. Но Никита снова пропустил электрички, ушёл в парк. Благо, был конец лета и ещё тепло. Спать в парке оказалось даже лучше, чем на вокзале — темно, никто не дёргал. Никита выспался за две ночи на вокзале, и проснулся, когда вовсю жарило солнце.
Денег на билет уже не осталось. Только на проезд до дома. Никита мужественно продолжал планировать побег, но без телефона не приходило звонков, и он теперь не знал — а живы ли родители? Не мог уехать, не убедившись. К тому же ему казалось, что он достаточно их наказал.
И вечером, когда стемнело, Никита уже возвращался домой. С облегчением увидел в знакомых окнах свет, нараспашку открытое окно на балконе. Поднимался на свой этаж без спешки, придумывая, что скажет отцу. И, хотя Никита оказался не прав, он был счастлив, что с домашними всё в порядке. Может, теперь хотя бы мама согласится с ним уехать на время…
Дверь Никита открыл своим ключом. Отец стоял в коридоре, близко к двери в зал, где в день его побега стояла мама. Он выглядел ошарашенным, волосы растрепались и дышал он тяжело. Его заметно трясло. Никите на секунду стало стыдно за своё детское поведение, и в то же время появилось неприятное, страшное предчувствие, что не его побег так напугал отца.
— Что, всё ещё будешь упираться? — усмехнувшись, спросил Никита… и тут дверь за его спиной закрылась, хотя он её не трогал. Что-то твёрдое круглое упёрлось в затылок, заставив опустить голову. Никита похолодел, осторожно поднял руки.
— Щенок твой? — раздалось из-за спины. — Отлично. Искать не придётся.
— Он тут не при чём, — попытался отец. Из-за его спины тоже вышел мужик бандитского вида: в чёрном, с лысым черепом, покрытым почти прозрачным ёжиком волос.
— Где мама? — спросил Никита, и по звуку собственного голоса понял, что боится. Следующим отозвался живот, сказывались и нервы, и та совершенно ужасная еда, которой питался эти три дня. А ведь он, пока шёл, мечтал о маминой стряпне.
— Смышлёный, наверное, пацан. Прятался где-то… ждал, когда твоих предков убьют? А мы вот припозднились. Только теперь пришли, — говорил тот, что держал отца на прицеле. А потом послышался сдавленный крик — из дальней комнаты. Голос матери. Никита не выдержал — забыл о том, что он на прицеле, что и отец под дулом, рванулся туда и тут же получил два удара с разницей в секунду — один в затылок, второй в живот. Дальше удары посыпались хаотичные, беспорядочные. Били вдвоём, даже подняться не давали — норовили ногами то в лицо, то в хребет попасть, и Никита никак не мог прикрыть и то, и другое. Закрывал голову.
А потом его, как щенка, схватили за капюшон толстовки, протащили через зал к балкону. Никита слышал голос отца, ещё пытался подняться, но тело не слушалось. Собиралось на секунду и тут же опадало снова.
— Заканчиваем, — произнёс голос над головой. Это был третий человек — сидел спокойно в плюшевом бабушкином кресле. Он смотрел на Никиту сверху вниз, совершенно не был похож на бандита: дорогой деловой костюм, ухоженные руки, гладко причёсанные волосы. На Никиту глянул раздражённо, словно запрещал на себя смотреть. — Щенка на улицу. Свет погаси только, чтобы тебя не увидели.
Отец взвыл как-то по-медвежьи, обречённо. Никита снова попытался сопротивляться, драться, и в этот раз его приложили головой об порог балкона. Свет в комнате погас. Ещё один рывок — и Никиту перебросили через перила.
Это был седьмой этаж.
***
Потом Никита видел себя пластиковой игрушкой-манекеном. Над ним стоял доктор в белом халате и иногда тыкал ручкой в какую-то часть тела, и тогда на этой части зажигалась красная лампочка. Красный свет отдавался в тело Никиты чудовищной болью. Тот шипел и извивался, но не мог сдвинуться с места. Казалось, доктор рассказывал что-то, делал всё не глядя на пациента, а смотрел куда-то в темноту, и в темноте шевелилось нечто, совсем не связанное с доктором. Никита чувствовал себя как при сонном параличе — не мог шевельнуться и его пугало то, что было в темноте, больше доктора и боли. Оно было нереальным, и если бандиты только избили и, кажется, убили его, то что именно сделает тёмное было непонятно и жутко.
А потом лампочки вдруг загорелись все разом, и Никита пришёл в себя на жёсткой койке, затянутый в бинты как мумия. Болело всё: голова, руки, ноги, торс, печень, рёбра. Никита весь состоял из боли, как разбитый хрустальный салатник.
— Х**во тебе? — раздалось рядом. Никита осторожно повернул голову — там сидел старик и не ел даже, сосал яблоко, оставляя на спелой кожице следы слюны. У старика была рука в гипсе и забинтована половина лысой головы. Он походил на состарившегося солдата. — Ничего, это ещё не самое херовое, мальчик. Менты приходили. Я слышал. Батя твой с катушек слетел. Мать убил, тебя пытался, и сам потом вскрылся. А переломы… переломы пройдут. Скажи ещё спасибо, что живой.
***
Полицейский появился в палате через несколько часов в сопровождении человека в сером деловом костюме. Всех из неё выгнал, сел напротив Никиты записывать от руки, на бумагу. Внимательно выслушал, постучал осторожно ручкой по бумаге, а потом ткнул в гипс на руке Никиты.
— Молодец, запомнил. А теперь ты никому больше этой истории рассказывать не будешь. Ты ж беспомощный, пиз**к. Как черепаха. Тебе сейчас башку свернуть — ничего не стоит.
Он говорил вкрадчиво и почти заботливо. Адвокат (определил для себя Никита человека в сером) сделал вид, что ничего не слышал. Так и стоял, прислонившись к стене с отсутствующим видом. Никита чего-то такого и ожидал. Он бы очень удивился, если бы после этого полицейский сказал бы: «Ну всё, теперь точно их поймаем!»
— Что ж сейчас не свернёте? — устало спросил Никита. Полицейский пожал плечами, спросил заботливо:
— А тебе что, жить надоело? Смерть торопишь?.. Да, понимаю. После всего, что случилось. Но ты всё же поживи, малой. Поживёшь? Ты пойми, ну вот расскажешь ты её кому… их тоже убьют. Потом тебя убьют. Ничего не сделаешь. А так… вылечишься, в квартире ты теперь один живёшь. Выжил вот. Ты давай, судьбу не испытывай, счастливчик.
Но кроме полицейского с адвокатом к Никите в тот день больше никто не приходил. С соседями по палате он заговаривать не спешил. Пялился в окно без занавесок, на садившееся солнце, и думал… думал о том, что надо было выторговать обезболивающего за своё молчание. Родителей всё равно не спасти, а так хоть не было бы так мучительно… а ещё о том, что он всё равно не жилец. Промашечка вышла — ничего сейчас его жизни не угрожает. А они же инсценировали, словно отец его убить пытался. Если Никита умрёт в больнице — это будет поводом что-то заподозрить и, возможно, лишними проблемами. А вот если пропадёт, выйдя из больницы… или его случайно собьёт машина — тут если и заподозрят что, так уже не докажут.
Палата была обычная, на четверых пациентов, в лучших традициях минимализма: койки, тумбочки и даже занавесок на окне с деревянной облупившейся рамой не было. Стены – выкрашенные в туалетный зелёный цвет, серый от времени и отсутствия ремонта потолок и надтреснутые плафоны ламп. Постепенно палата устраивалась спать. Все вели себя как-то тихо, словно в доме покойного, и с Никитой никто больше не разговаривал. Хотелось встать, уйти куда-то, где нет никого, но это было невозможно. Какая-то иллюзия одиночества появилась только когда в палате захрапели. И спали, кажется, все. Тогда Никита позволил себе осознать: мамы больше нет, как и отца. Он остался один.
Он плакал тихо, почти незаметно, только дышать приходилось через рот. Смотрел по-прежнему в окно. Чего уж там, себя жалел.
А потом заметил краем глаза движение в палате. Испугался, что увидят, потянулся гипсом стереть слёзы, и тут же окатило ужасом. Таким, какого не испытывал даже, когда его из окна вышвырнули. Такой ужас был потом, в том сне, и там тоже было оно…
Тёмная фигура остановилась напротив кровати Никиты. У фигуры вместо головы был срез, словно это пластилиновая модель, у которой кто-то сплющил голову вниз и в сторону. Она была окутана чем-то, как нитками, и в то же время это не было похоже на одежду. Что-то среднее между нарезанной на полосы корой деревьев и растрескавшимися углями. Казалось, все прекратили дышать, во всей больнице стихли звуки. Никита, таращась во все глаза на существо, сглотнул. Он чувствовал — ему никто не поможет, можно не орать. И сбежать не мог, если только ползти. Существо стояло прямо напротив, вряд ли оно не заметило, что его видят.
— Здравствуй, Никита, — произнесло оно голосом, похожим на женский, и в то же время на шелест песка. — Думаешь как, это везение только — с седьмого выжить этажа?
Никита сглотнул и этот глоток почувствовал так, словно в горле был куст шиповника, который он попытался проглотить.
— Жаль очень маму и, мальчик, папу твоих. Люди хорошие были? А что убили их — не люди. Мусор.
Никита всё ещё молчал. Он посчитал плохой идеей отвечать собственным галлюцинациям. Вспомнил о том, как в страшилках такие чудовища забирали людей, стоило произнести хоть слово. Фигура сложила руки с пальцами-ветками, скорбно склонила голову:
— Хороший такой парень ты… Что так всё обернулось жаль. Но спасла я тебя не просто так, — пальцы потянулись к гипсу, и Никита не выдержал, дёрнулся всем телом и выкрикнул:
— Не трогай!
Казалось, фигура расстроилась, как мать, которую не хотел узнавать родной сын. Продолжила она уже другим голосом, теперь похожим на мужской и похожий бьющиеся друг о друга камни.
— Отомстить хочешь? Тебе помогу я. Тех, кто виноват в смерти родителей убьёшь. Я через все тебя опасности проведу… А убьёшь сотню — и бессмертием я награжу тебя.
— Мне не нужно бессмертие, — облизнув губы, заговорил тише Никита. Нет, чудовище не бросилось и не сожрало его тут же. — Но я хочу отомстить… Что, если я убью только тех, кто виновен в их смерти?..
Фигура нерешительно пожала плечами, снова женским голосом произнесла:
— Я больше беспокоить не буду тебя… Но, как думаешь ты, будет что после того, как ты убьёшь их? Ты убить ещё сможешь сотню. Потому что, это я вижу, ты заинтересуешь их… Чертей.
Никита почувствовал, как волна нервной дрожи прошла по телу, через желудок и к копчику.
— Они что… реально не люди? — теперь и его глаза сияли в темноте.
— Что ты, Никита… люди же такие, как и ты.
— Тогда откуда ты знаешь? Что они заинтересуются?.. Они попытаются убить меня?
— Потому что пахнет кровью твоё будущее. Зол ты на весь мир потому что, и больше не держит ничего тебя. Не напугает больше тебя ничего. Я жуткой всё ещё тебе кажусь?
