Глеб вывел машину из двора, на медленной скорости выехал на дорогу и только там, на пустой трассе, которая вела в их поселок, разогнался.
— Ты читал дело Третьей? — спросил внезапно Ник. Если бы Глеб ел, он бы наверное подавился, тут же только машина чуть вильнула.
— Читал. Что, ты теперь боишься, что задирал ее?
— Просто удивился, — пожал плечами Ник. — По сравнению с нами она та еще зверюга.
— Да ладно? Скольких она пристрелила? Зарезала, по-моему, вообще одного только. А у тебя сколько на счету?
— Ага. А еще я до всего этого говна тусил по клубам, учился, присматривался к одноклассницам. Насчет тебя не знаю, ты как, с батей убивал или ты отдельно, он отдельно?
— Обычно я до Чертей жил, — ответил Глеб, но в голосе что-то обиженное послышалось.
— Я потом еще думал… ну потом, в смысле, после того, как босс ее дело притащил. Или как мы ее уже к нам притащили. Вот представь, ты слабая девушка. Как бы ты убивал? Яд? Огнестрельное? Что-то, что убьет быстро и наповал.
— Она не слабая, — отозвался Глеб.
— Угу. Но, очкарик, молоток? Молоток?! Это ж надо вовремя выхватить, не растеряться. И в висок, чтобы сразу кровь в глаза, чтобы ориентацию потерял. Знаешь, какой шанс попасть в висок, когда руки трясутся?
— Ты читал дело, — напомнил Глеб терпеливо. Ник криво улыбнулся:
— Теперь да. Но я еще тогда почувствовал… Нет, не хочу сказать, что зря, но…
— Знавал я одного паренька в Чертях, — перебил Глеб, — он вот тоже мог бы взять пушку или дом поджечь. Но выбрал почему-то пилу.
— О да, мы с ней похожи, — закивал Ник. — Поэтому и кайфую. Просто подумал, что она… ну, совсем как я.
— С поехавшей крышей.
— В точку. А потом понял, что нет. Это был ее переход. Выбитые зубы, сломанные пальцы, приводы в полицию. Хулиганство, тяжкие телесные… Мне кажется, она должна была оказаться по другую сторону от Чертей. В какой-нибудь женской банде, которая резала бы людей в темных переулках.
— Нет, не могла, — покачал головой Глеб. — Невнимательно читал.
Два года назад.
Ситуация была опасная — к Лере пристали сразу четверо. Конечно, Лера, которой тогда было восемнадцать, как и Еве, уже подрабатывала то эскортницей, а то и вовсе проституткой. Но одно дело, когда она выбирала, когда ей за это платили, и другое дело четверо в баре, слетевшиеся просто на короткую юбку и глубокое декольте. А самое главное — в бар именно Ева ее попросила с ней сходить.
Ева виделась с матерью днем и теперь отчаянно нужно было это заглушить чем-нибудь покрепче. Чем-то, чтобы весь день казался приснившимся: мама, бар, Лера и эти четверо. Бар был провинциальным, без охраны, ребята выглядели так, словно и до туалета не дотерпят, затащат тут же, куда-нибудь в угол. И Ева взбесилась. Ее взбесило не столько то, что приставали там к ее подруге — она бы это сделала для любой другой девушки. К тому же она уже начала свой вечер забывания и, хоть на ногах еще держалась, но уже с трудом. Злость отрезвила, придала сил, и, когда один из настырных отвлекся и обернулся на крик из зала, он успел увидеть только занесенный над ними железный стул. Добротный такой стул, выбранный в бар специально, чтобы в драках не повредился. Правда, руководство явно предполагало, что стулом максимум будут кидаться, а не бить им.
Проснулась Ева в таком виде, что, наверное, и сама была похожа на дешевую проститутку. И проснулась на лавке в камере с фривольно одетыми девушками, ожидавшими у прутьев клетки. Спросила хрипло:
— Курить есть?
— Ага. А еще опохмелиться, — хриплым голосом ответила одна из жриц любви. Другая цыкнула на нее:
— Не слышно.
Ева прислушалась, поднялась и поковыляла к прутьям решетки. И на полпути поняла, то ли по содержанию разговора, то ли каким-то шестым чувством, что разговор касался ее.
— … да это же состояние аффекта. Ну правда. Ее подруга говорила, что ее мать продать пыталась еще в детстве алкашам местным. Пьяная, а тут знакомая история, вот в голове и помутилось. Ну Федь, я ж знаю, что ты только тут такой железобетонный. А так-то ты ничего, человек.
У Евы болело лицо, ребра, руки, у которых кроме синяков были и сбитые костяшки. Смогла ли убежать Лера? Сука языкастая, никогда молчать не умела. А Ева ей ту историю спьяну как-то сболтнула, но только теперь пожалела.
У девчонок в интернате у всех были истории одна другой хуже. Ева своей даже гордилась: ей было одиннадцать, когда мама попыталась ее подложить под кого-то из дружков. Конечно, не бесплатно. Да только у «покупателя» после той попытки, наверное, никогда уже не встанет. В полицию, само собой, никто на Еву не сообщал, но мать кричала, что от дочери никакой пользы, только жрать и умеет, даже бутылку матери в старости обеспечить не в состоянии. Уже к концу недели сдала дочь в интернат.
Ева думала, что в интернате будет хуже, чем дома. Что дома еле стоящие на ногах алкоголики, а в интернате наверняка руководство девочек с радостью прощупает, найдет способ. Не говоря уже о тех, кого туда отправляют. Но так получилось, что брошенные дети друг за друга старались держаться, и в компанию Ева влилась быстро, разве что озверела еще больше. Но парни ее бесили настолько, что среди них она уже была известна как «Эта прип**нутая» или и вовсе «лесбиянска». Ее не трогали, и Еву это устраивало — у нее лучше всего и правда получалось найти общий язык с девчонками.
— Ден, ну не могу, ты ж знаешь… А если те заяву накатают? Я что буду делать?
— Не накатают, — снова тот голос. Такой задорный и непривычный для этих стен, словно его по телевизору транслировали. — Я с ними поговорил уже. У них выбор — если они ее посадить попытаются, то их самих за попытку изнасилования упекут.
— Да кто ж докажет, что было?
— Ну, я так поговорил, что убедил — докажут.
— Вот, а теперь и меня убеждаешь… Блин, Ден, ты в кого такой языкастый? У тебя это врожденное, что ли? Я помню, ты в старших классах любую бабу уговорить мог. Мы, помнишь, морду тебе еще бить собирались. Так и ты что? Ты и Толяна уговорил. А заводилой-то у нас он был. Кто она тебе?
— Пока никто.
Еву передернуло. Захотелось того, разговорчивого, тоже стулом огреть.
— Кто там ради тебя старается? — спросила одна из проституток. — Симпатичный хоть?
— В душе не **у, — огрызнулась Ева.
— Федь, ну тебе этот гемор зачем? Заявления ни с какой стороны нет, ничего и не было. Вот и отлично же? Ну что, я ее забираю?
— А ей как, сказать, что это ты тут расстарался?
— Сам скажу.
Послышались шаги, потом скрежет замка, в комнату с клеткой вошел полнеющий уже, но молодой парень в форме. Поздоровался с дежурным и лениво, будто тот ничего не слышал только что (а может думал, что он и не слышал), предложил:
— Ну че, утро. Отпускать пора?
— Да, пора, — согласился дежурный и к клетке подошел с ключами, отпер. Ночные бабочки тут же радостно разлетелись. У Евы болело тело, да и боров этот стоял прямо у нее на пути. Морщился — видок у нее был все-таки не женственный. Судя по ощущениям, под глазом расползался синяк.
— Там, короче, спаситель твой стоит. У части. Ты его узнаешь, у него улыбка как у крокодила. Если б не он, они б тебе башку-то проломили тем же стулом, что ты их охаживала.
— А подруга моя где? — хрипло спросила Ева, выбираясь из клетки. Старалась идти ровно, словно и не болело ничего.
— Да кто знает. Дома уже может, спит. А может укатила из клуба с кем-то, кого там и ловила.
«Улыбчивого крокодила» Ева и правда сразу заметила. Тот выглядел взъерошенным, попытался пригладить волосы и улыбнулся, дав понять, что именно ее тут и ждет.
— Курить есть? — спросила Ева.
— Не курю, — ответил тот с готовностью. Не дать не взять — пластиковый Кен. Только потрепанный, словно девки за него дрались. Ева хлопнула его по плечу, выходя из части:
— Ну и гуляй тогда.
И чуть не ударила и этого парня, потому что он перехватил ее ладонь, которая его хлопнула, взял в свою, словно они за руку держались, а вторую положил на талию. Так они и вывалились на улицу. Пока Ева примерялась, куда будет сподручнее его ударить, раздался чужой голос:
— Так это твоя баба, что ли?
Напротив дежурной части, не скрываясь, стояла машина — дорогая. Около нее ждали почему-то трое, не четверо, и вид у них был еще хуже, чем у Евы. У одного рука крепилась на какую-то произвольную перевязь, у другого рожа была в зеленке.
— Ну… да, — смущенно признался парень. Ева замерла — вряд ли такая фигня могла бы остановить этих троих. Дали бы улыбчивому по зубам, чтобы внимательнее следил «за бабой своей» и «правильно воспитывал», а Еву бы затащили в машину. Пофиг, что напротив полицейского отделения. Ева не вырывалась только потому, что были цели важнее — сверлила взглядом тех, напротив. Смотрела так, словно в шее выбирала тот кусок, в который зубами вцепится. А впрочем, она бы и вцепилась. Скорее всего ее бы убили, но изнасиловать — ну уж нет.
Но ребята выматерились, сели без спешки в машину и уехали.
— В больницу тебе надо, — произнес парень. — Давай, провожу.
— Бесишь, — через зубы процедила Ева. Но — он не бесил. Странно, но сейчас она уже лучше относилась к нему. Она по-прежнему могла в любой момент развернуться, врезать ему и уйти. Но… не хотелось. Она рациональной частью понимала, что «он хороший только потому, что пытается меня в кровать затащить». А в то же время более разумная сторона Евы высмеивала это: «Кого? Меня? Да я ж ни на что не похожа. Какая постель, мне и правда в больничку надо».
Потом Ева поняла — впервые о ней заботился кто-то незнакомый. К тому же парень. Девчонки выручали друг друга, но это было другое. Это было вроде вклада в будущее, либо способом развлечься. Как бы Ева не пыталась казаться злой и колючей, но изначально Денис покорил ее именно тем, что вступился за нее, незнакомую девушку. Да, конечно, он надеялся, правда не только на секс, но и на отношения. Потом он сказал, что в его голове в тот момент играла ария Валькирии, а когда он обернулся к бару, то вдруг увидел, как Ева подняла над головой стул для удара. И подумал — вот она, Валькирия.
Денис умел договариваться, но никогда не умел драться. Они словно обменялись полом — Ева была стальной, сильной, непробиваемой и именно этим брала. Денис — мягким, заботливым. Они видели друг в друге то, чего им отчаянно не хватало в себе. Если бы Ева была хоть на каплю романтиком, она бы сказала, что они были половинками, которые отлично друг друга дополняли.
К тому времени Ева жила на съемной квартире, но провалялась в больнице полтора месяца. С работы ее уволили, из квартиры хозяин вышвырнул ее вещи (а их и так было мало, не жалко) и, по сути, Ева после выписки оказалась на улице и без денег. Она все еще могла пойти к подругам, те бы не отказали. Но Денис навещал ее в больнице каждый день, Денис же встречал ее после выписки. Он и раньше говорил, что готов взять ее к себе, и к нему в машину Ева села с видом: «Что с тобой сделаешь, не отстанешь же? Проще поехать, чем сбежать». Надо ли говорить, что сбегать она не хотела?
А в домашней обстановке вдруг оказалось, что Ева тоже может быть не стальной, а мягкой и заботливой. Денис к тому времени заканчивал пятый курс экономического института, параллельно работал в какой-то фирме, и получалось у него как и все в его жизни — как по нотам. Он подсказал Еве, что ей совсем не обязательно быть девчонкой с улицы. Напомнил, что она не хочет судьбу как у других девчонок, которые уже родили и остались матерями-одиночками или подались в проституцию. А некоторые и то, и другое. Денис уговорил ее поступать. Ева сама выбрала психологический институт. Она думала, что сможет, когда выучится, помогать тем, кто пережил насилие. Она хотела как Денис: спасать людей не прибегая больше к насилию.
Его родителям она сначала очень не нравилась, и Ева их не винила. Через год совместной жизни, оборачиваясь назад, она и сама думала, что не пожелала бы Денису такой девушки. Но ей позволили быть слабой, позволили быть доброй, и она стала. Все оказалось так просто, что даже не верилось.
Может, этим неверием Ева и накликала беду.
У Дениса было много самых разных друзей. Так уж получилось, что среди них затесались и экстремисты. И, когда этих людей арестовали, последним сообщением на одном из телефонов было от Дениса: «Могу три банки отдать, потом сочтемся».
Ева узнала обо всем этом потом. Была зима, уже стемнело, да и вообще был поздний вечер, когда она, так и не дозвонившись до Дениса, написала его родителям. Потом она думала, что лучше бы он загулял, лучше бы он изменял, как сначала предположила его мама. Предположила, но к ним в квартиру приехала. Ева была в панике. Для нее, прежде такой сильной, открывалась новая грань ужаса. Она боялась не за себя, но за достаточно близкого ей человека. Никогда прежде с Евой такого не случалось, когда руки-ноги целы, сама она дома и в порядке, а чувствует себя так, словно умирает каждую секунду. Так же чувствовала себя и мать Дениса, и вместе они кое-как пережили это, обзванивая сначала больницы, потом морги.
Для Евы это была самая страшная ночь. Даже страшнее, чем новости, которые пришли потом.
Из морга им позвонили сами, с чужого номера. Они же и объяснили ситуацию: труп поступил из полицейского участка. Причина смерти: самоубийство.
Дальше мама Дениса сломалась, Ева наоборот превратилась в ту самую, стальную и непрошибаемую. Она даже не плакала. Холодно и зло выясняла, откуда следы пыток на человеке, который «покончил с собой». Ей отвечали, что нет никаких следов, это посмертные изменения, а она не доктор. Да, Ева не была доктором, но Ева не была и дурой. Пока мама Дениса падала в обморок, пока приехал его отец, вчера вечером твердивший им, что ветреный сын просто устал от семейной жизни и ушел «гулять», Ева рыла информацию: какое отделение, какое обвинение? Кто нашел труп, кто вел дело?
Ей не говорили ничего, отговариваясь непроницаемым: «Мы не знаем».
Ева не хотела оставлять тело в морге, ни на секунду вообще не хотела больше оставлять Дениса одного и вне дома. Она понимала, насколько это бред, но ей казалось, что и труп Дениса продолжат мучить. Или что они как-то уберут следы пыток.
Тут уже родители Дениса вытащили ее из морга, пообещали нанять своего патологоанатома, обещали, что разберутся. Они хотели, чтобы Ева позволила себе слабость, поплакала, но в ней не было грусти, только злость, ярость, ненависть. Она хотела знать, кто это сделал. Она была уверена на тот момент, что, как только найдет виновных, не обязательно людей, просто место, придет туда, обольет их и себя бензином и сожжет. Только так она могла избавиться от этой ярости.
В таком состоянии ее привезли в пустую квартиру, которую она с Денисом снимала, накапали успокоительного зачем-то, и со спокойной душой ушли переживать свое горе.
Успокоительное было явно непростое, а может свое взяла усталость, и Ева, не включая света, уселась в угол дивана, завернулась в покрывало и сидела так. Ей не хотелось ни света, ни телевизора, ни собственных мыслей. В темноте она наблюдала, как за окном падал снег. Родители Дениса хотели действовать законно, Ева же понимала, что ничего из этого не выйдет, она не собиралась даже пробовать.
Мир вокруг нее перелистывался, как фотографии, на самые яркие моменты.
— Ты читал дело Третьей? — спросил внезапно Ник. Если бы Глеб ел, он бы наверное подавился, тут же только машина чуть вильнула.
— Читал. Что, ты теперь боишься, что задирал ее?
— Просто удивился, — пожал плечами Ник. — По сравнению с нами она та еще зверюга.
— Да ладно? Скольких она пристрелила? Зарезала, по-моему, вообще одного только. А у тебя сколько на счету?
— Ага. А еще я до всего этого говна тусил по клубам, учился, присматривался к одноклассницам. Насчет тебя не знаю, ты как, с батей убивал или ты отдельно, он отдельно?
— Обычно я до Чертей жил, — ответил Глеб, но в голосе что-то обиженное послышалось.
— Я потом еще думал… ну потом, в смысле, после того, как босс ее дело притащил. Или как мы ее уже к нам притащили. Вот представь, ты слабая девушка. Как бы ты убивал? Яд? Огнестрельное? Что-то, что убьет быстро и наповал.
— Она не слабая, — отозвался Глеб.
— Угу. Но, очкарик, молоток? Молоток?! Это ж надо вовремя выхватить, не растеряться. И в висок, чтобы сразу кровь в глаза, чтобы ориентацию потерял. Знаешь, какой шанс попасть в висок, когда руки трясутся?
— Ты читал дело, — напомнил Глеб терпеливо. Ник криво улыбнулся:
— Теперь да. Но я еще тогда почувствовал… Нет, не хочу сказать, что зря, но…
— Знавал я одного паренька в Чертях, — перебил Глеб, — он вот тоже мог бы взять пушку или дом поджечь. Но выбрал почему-то пилу.
— О да, мы с ней похожи, — закивал Ник. — Поэтому и кайфую. Просто подумал, что она… ну, совсем как я.
— С поехавшей крышей.
— В точку. А потом понял, что нет. Это был ее переход. Выбитые зубы, сломанные пальцы, приводы в полицию. Хулиганство, тяжкие телесные… Мне кажется, она должна была оказаться по другую сторону от Чертей. В какой-нибудь женской банде, которая резала бы людей в темных переулках.
— Нет, не могла, — покачал головой Глеб. — Невнимательно читал.
Два года назад.
Ситуация была опасная — к Лере пристали сразу четверо. Конечно, Лера, которой тогда было восемнадцать, как и Еве, уже подрабатывала то эскортницей, а то и вовсе проституткой. Но одно дело, когда она выбирала, когда ей за это платили, и другое дело четверо в баре, слетевшиеся просто на короткую юбку и глубокое декольте. А самое главное — в бар именно Ева ее попросила с ней сходить.
Ева виделась с матерью днем и теперь отчаянно нужно было это заглушить чем-нибудь покрепче. Чем-то, чтобы весь день казался приснившимся: мама, бар, Лера и эти четверо. Бар был провинциальным, без охраны, ребята выглядели так, словно и до туалета не дотерпят, затащат тут же, куда-нибудь в угол. И Ева взбесилась. Ее взбесило не столько то, что приставали там к ее подруге — она бы это сделала для любой другой девушки. К тому же она уже начала свой вечер забывания и, хоть на ногах еще держалась, но уже с трудом. Злость отрезвила, придала сил, и, когда один из настырных отвлекся и обернулся на крик из зала, он успел увидеть только занесенный над ними железный стул. Добротный такой стул, выбранный в бар специально, чтобы в драках не повредился. Правда, руководство явно предполагало, что стулом максимум будут кидаться, а не бить им.
***
Проснулась Ева в таком виде, что, наверное, и сама была похожа на дешевую проститутку. И проснулась на лавке в камере с фривольно одетыми девушками, ожидавшими у прутьев клетки. Спросила хрипло:
— Курить есть?
— Ага. А еще опохмелиться, — хриплым голосом ответила одна из жриц любви. Другая цыкнула на нее:
— Не слышно.
Ева прислушалась, поднялась и поковыляла к прутьям решетки. И на полпути поняла, то ли по содержанию разговора, то ли каким-то шестым чувством, что разговор касался ее.
— … да это же состояние аффекта. Ну правда. Ее подруга говорила, что ее мать продать пыталась еще в детстве алкашам местным. Пьяная, а тут знакомая история, вот в голове и помутилось. Ну Федь, я ж знаю, что ты только тут такой железобетонный. А так-то ты ничего, человек.
У Евы болело лицо, ребра, руки, у которых кроме синяков были и сбитые костяшки. Смогла ли убежать Лера? Сука языкастая, никогда молчать не умела. А Ева ей ту историю спьяну как-то сболтнула, но только теперь пожалела.
У девчонок в интернате у всех были истории одна другой хуже. Ева своей даже гордилась: ей было одиннадцать, когда мама попыталась ее подложить под кого-то из дружков. Конечно, не бесплатно. Да только у «покупателя» после той попытки, наверное, никогда уже не встанет. В полицию, само собой, никто на Еву не сообщал, но мать кричала, что от дочери никакой пользы, только жрать и умеет, даже бутылку матери в старости обеспечить не в состоянии. Уже к концу недели сдала дочь в интернат.
Ева думала, что в интернате будет хуже, чем дома. Что дома еле стоящие на ногах алкоголики, а в интернате наверняка руководство девочек с радостью прощупает, найдет способ. Не говоря уже о тех, кого туда отправляют. Но так получилось, что брошенные дети друг за друга старались держаться, и в компанию Ева влилась быстро, разве что озверела еще больше. Но парни ее бесили настолько, что среди них она уже была известна как «Эта прип**нутая» или и вовсе «лесбиянска». Ее не трогали, и Еву это устраивало — у нее лучше всего и правда получалось найти общий язык с девчонками.
— Ден, ну не могу, ты ж знаешь… А если те заяву накатают? Я что буду делать?
— Не накатают, — снова тот голос. Такой задорный и непривычный для этих стен, словно его по телевизору транслировали. — Я с ними поговорил уже. У них выбор — если они ее посадить попытаются, то их самих за попытку изнасилования упекут.
— Да кто ж докажет, что было?
— Ну, я так поговорил, что убедил — докажут.
— Вот, а теперь и меня убеждаешь… Блин, Ден, ты в кого такой языкастый? У тебя это врожденное, что ли? Я помню, ты в старших классах любую бабу уговорить мог. Мы, помнишь, морду тебе еще бить собирались. Так и ты что? Ты и Толяна уговорил. А заводилой-то у нас он был. Кто она тебе?
— Пока никто.
Еву передернуло. Захотелось того, разговорчивого, тоже стулом огреть.
— Кто там ради тебя старается? — спросила одна из проституток. — Симпатичный хоть?
— В душе не **у, — огрызнулась Ева.
— Федь, ну тебе этот гемор зачем? Заявления ни с какой стороны нет, ничего и не было. Вот и отлично же? Ну что, я ее забираю?
— А ей как, сказать, что это ты тут расстарался?
— Сам скажу.
Послышались шаги, потом скрежет замка, в комнату с клеткой вошел полнеющий уже, но молодой парень в форме. Поздоровался с дежурным и лениво, будто тот ничего не слышал только что (а может думал, что он и не слышал), предложил:
— Ну че, утро. Отпускать пора?
— Да, пора, — согласился дежурный и к клетке подошел с ключами, отпер. Ночные бабочки тут же радостно разлетелись. У Евы болело тело, да и боров этот стоял прямо у нее на пути. Морщился — видок у нее был все-таки не женственный. Судя по ощущениям, под глазом расползался синяк.
— Там, короче, спаситель твой стоит. У части. Ты его узнаешь, у него улыбка как у крокодила. Если б не он, они б тебе башку-то проломили тем же стулом, что ты их охаживала.
— А подруга моя где? — хрипло спросила Ева, выбираясь из клетки. Старалась идти ровно, словно и не болело ничего.
— Да кто знает. Дома уже может, спит. А может укатила из клуба с кем-то, кого там и ловила.
«Улыбчивого крокодила» Ева и правда сразу заметила. Тот выглядел взъерошенным, попытался пригладить волосы и улыбнулся, дав понять, что именно ее тут и ждет.
— Курить есть? — спросила Ева.
— Не курю, — ответил тот с готовностью. Не дать не взять — пластиковый Кен. Только потрепанный, словно девки за него дрались. Ева хлопнула его по плечу, выходя из части:
— Ну и гуляй тогда.
И чуть не ударила и этого парня, потому что он перехватил ее ладонь, которая его хлопнула, взял в свою, словно они за руку держались, а вторую положил на талию. Так они и вывалились на улицу. Пока Ева примерялась, куда будет сподручнее его ударить, раздался чужой голос:
— Так это твоя баба, что ли?
Напротив дежурной части, не скрываясь, стояла машина — дорогая. Около нее ждали почему-то трое, не четверо, и вид у них был еще хуже, чем у Евы. У одного рука крепилась на какую-то произвольную перевязь, у другого рожа была в зеленке.
— Ну… да, — смущенно признался парень. Ева замерла — вряд ли такая фигня могла бы остановить этих троих. Дали бы улыбчивому по зубам, чтобы внимательнее следил «за бабой своей» и «правильно воспитывал», а Еву бы затащили в машину. Пофиг, что напротив полицейского отделения. Ева не вырывалась только потому, что были цели важнее — сверлила взглядом тех, напротив. Смотрела так, словно в шее выбирала тот кусок, в который зубами вцепится. А впрочем, она бы и вцепилась. Скорее всего ее бы убили, но изнасиловать — ну уж нет.
Но ребята выматерились, сели без спешки в машину и уехали.
— В больницу тебе надо, — произнес парень. — Давай, провожу.
— Бесишь, — через зубы процедила Ева. Но — он не бесил. Странно, но сейчас она уже лучше относилась к нему. Она по-прежнему могла в любой момент развернуться, врезать ему и уйти. Но… не хотелось. Она рациональной частью понимала, что «он хороший только потому, что пытается меня в кровать затащить». А в то же время более разумная сторона Евы высмеивала это: «Кого? Меня? Да я ж ни на что не похожа. Какая постель, мне и правда в больничку надо».
Потом Ева поняла — впервые о ней заботился кто-то незнакомый. К тому же парень. Девчонки выручали друг друга, но это было другое. Это было вроде вклада в будущее, либо способом развлечься. Как бы Ева не пыталась казаться злой и колючей, но изначально Денис покорил ее именно тем, что вступился за нее, незнакомую девушку. Да, конечно, он надеялся, правда не только на секс, но и на отношения. Потом он сказал, что в его голове в тот момент играла ария Валькирии, а когда он обернулся к бару, то вдруг увидел, как Ева подняла над головой стул для удара. И подумал — вот она, Валькирия.
Денис умел договариваться, но никогда не умел драться. Они словно обменялись полом — Ева была стальной, сильной, непробиваемой и именно этим брала. Денис — мягким, заботливым. Они видели друг в друге то, чего им отчаянно не хватало в себе. Если бы Ева была хоть на каплю романтиком, она бы сказала, что они были половинками, которые отлично друг друга дополняли.
К тому времени Ева жила на съемной квартире, но провалялась в больнице полтора месяца. С работы ее уволили, из квартиры хозяин вышвырнул ее вещи (а их и так было мало, не жалко) и, по сути, Ева после выписки оказалась на улице и без денег. Она все еще могла пойти к подругам, те бы не отказали. Но Денис навещал ее в больнице каждый день, Денис же встречал ее после выписки. Он и раньше говорил, что готов взять ее к себе, и к нему в машину Ева села с видом: «Что с тобой сделаешь, не отстанешь же? Проще поехать, чем сбежать». Надо ли говорить, что сбегать она не хотела?
А в домашней обстановке вдруг оказалось, что Ева тоже может быть не стальной, а мягкой и заботливой. Денис к тому времени заканчивал пятый курс экономического института, параллельно работал в какой-то фирме, и получалось у него как и все в его жизни — как по нотам. Он подсказал Еве, что ей совсем не обязательно быть девчонкой с улицы. Напомнил, что она не хочет судьбу как у других девчонок, которые уже родили и остались матерями-одиночками или подались в проституцию. А некоторые и то, и другое. Денис уговорил ее поступать. Ева сама выбрала психологический институт. Она думала, что сможет, когда выучится, помогать тем, кто пережил насилие. Она хотела как Денис: спасать людей не прибегая больше к насилию.
Его родителям она сначала очень не нравилась, и Ева их не винила. Через год совместной жизни, оборачиваясь назад, она и сама думала, что не пожелала бы Денису такой девушки. Но ей позволили быть слабой, позволили быть доброй, и она стала. Все оказалось так просто, что даже не верилось.
Может, этим неверием Ева и накликала беду.
У Дениса было много самых разных друзей. Так уж получилось, что среди них затесались и экстремисты. И, когда этих людей арестовали, последним сообщением на одном из телефонов было от Дениса: «Могу три банки отдать, потом сочтемся».
Ева узнала обо всем этом потом. Была зима, уже стемнело, да и вообще был поздний вечер, когда она, так и не дозвонившись до Дениса, написала его родителям. Потом она думала, что лучше бы он загулял, лучше бы он изменял, как сначала предположила его мама. Предположила, но к ним в квартиру приехала. Ева была в панике. Для нее, прежде такой сильной, открывалась новая грань ужаса. Она боялась не за себя, но за достаточно близкого ей человека. Никогда прежде с Евой такого не случалось, когда руки-ноги целы, сама она дома и в порядке, а чувствует себя так, словно умирает каждую секунду. Так же чувствовала себя и мать Дениса, и вместе они кое-как пережили это, обзванивая сначала больницы, потом морги.
Для Евы это была самая страшная ночь. Даже страшнее, чем новости, которые пришли потом.
Из морга им позвонили сами, с чужого номера. Они же и объяснили ситуацию: труп поступил из полицейского участка. Причина смерти: самоубийство.
Дальше мама Дениса сломалась, Ева наоборот превратилась в ту самую, стальную и непрошибаемую. Она даже не плакала. Холодно и зло выясняла, откуда следы пыток на человеке, который «покончил с собой». Ей отвечали, что нет никаких следов, это посмертные изменения, а она не доктор. Да, Ева не была доктором, но Ева не была и дурой. Пока мама Дениса падала в обморок, пока приехал его отец, вчера вечером твердивший им, что ветреный сын просто устал от семейной жизни и ушел «гулять», Ева рыла информацию: какое отделение, какое обвинение? Кто нашел труп, кто вел дело?
Ей не говорили ничего, отговариваясь непроницаемым: «Мы не знаем».
Ева не хотела оставлять тело в морге, ни на секунду вообще не хотела больше оставлять Дениса одного и вне дома. Она понимала, насколько это бред, но ей казалось, что и труп Дениса продолжат мучить. Или что они как-то уберут следы пыток.
Тут уже родители Дениса вытащили ее из морга, пообещали нанять своего патологоанатома, обещали, что разберутся. Они хотели, чтобы Ева позволила себе слабость, поплакала, но в ней не было грусти, только злость, ярость, ненависть. Она хотела знать, кто это сделал. Она была уверена на тот момент, что, как только найдет виновных, не обязательно людей, просто место, придет туда, обольет их и себя бензином и сожжет. Только так она могла избавиться от этой ярости.
В таком состоянии ее привезли в пустую квартиру, которую она с Денисом снимала, накапали успокоительного зачем-то, и со спокойной душой ушли переживать свое горе.
Успокоительное было явно непростое, а может свое взяла усталость, и Ева, не включая света, уселась в угол дивана, завернулась в покрывало и сидела так. Ей не хотелось ни света, ни телевизора, ни собственных мыслей. В темноте она наблюдала, как за окном падал снег. Родители Дениса хотели действовать законно, Ева же понимала, что ничего из этого не выйдет, она не собиралась даже пробовать.
Мир вокруг нее перелистывался, как фотографии, на самые яркие моменты.
