Шагнув за порог и заметив меня, сидящего на полу и сиротливо поджавшего колени к подбородку, мужчина предсказуемо обозвал меня проходимцем, даже толком-то и не разглядев в предутренних сумерках. Однако, очнувшись от оцепенения, я успел-таки придержать закрывающуюся дверь рукой, просунув тонкую кисть в образовавшийся зазор. Человек в летах же в свой черёд порывисто ударил меня по пальцам. Но руку я не убрал, хотя должен был по всем его расчётам, взвыть от боли.
«Наркоман», – легкомысленно заклеймили меня.
Я же, на выпуская двери, поднялся на ноги. Что за сверхспособность такая, попадать в идиотские ситуации, делая их ещё более идиотскими?
«Эт ты верно подметил, – хохотнул двойник. – Талант! Чего там, талантище выставлять себя дураком!» А, чуть подумав, заявил: «Хочешь, пособлю в таком-то нелегком деле? Вместе творить херню веселей!»
Не успел я ему возразить, как моя рука, легко и непринуждённо продырявила толстенное дверное полотно насквозь.
«Хуяк!» С наружной стороны показались пальцы. Я испуганно поглядел на пожилого мужчину, опасаясь, что у того от таких наших выкрутасов случится инфаркт. Но он только недоумённо выпустил дверную ручку, заторможенно разглядывая отверстия в металле.
Я же мигом скользнул внутрь, затерявшись в пыльном свете уставшей лампы, нависающей над входом тусклым зашоренным солнцем. Нерасторопно, который раз к ряду, я поднимался по исхоженным ступеням. Будто вся жизнь – это такие вот бессмысленные подъёмы и спуски. Никуда и ни зачем.
Возле нужной двери я замер, впав в парализующую оторопь. Вот сейчас я выпущу из рук эту сумку, словно отбросив последний якорь, и меня тотчас подхватит порыв злого ветра, швырнув в ненасытное пламя под аркою Калинова моста. И всё.
Вдруг я услышал шаги. И входная дверь осторожно приоткрылась. На лестничную клетку, освещённую еле живой жёлтой лампой, которая с треском вдруг погасла, выглянул Мигель. Длинные чёрные волосы его были взъерошены, рубашка, наброшена на плечи явно наспех, да и весь его вид красноречиво свидетельствовал о том, что он только-только проснулся.
Обведя взглядом погружённые во мрак стены и даже предусмотрительно осмотрев уходящую вниз лестницу, молодой человек задумчиво выдохнул. Я наблюдал за всем происходящим сверху, из самого тёмного угла, не шевелясь, и искренне надеялся, что меня всё-таки не заметят.
Мне повезло. Только молодой маг собрался поднять голову, как из глубины жилища раздался заспанный голос Хлои и шорох сползающего на пол одеяла: «Кто-то пришёл? Миш, кто там?»
Опустив глаза, а затем, развернувшись и затворяя за собой дверь, он тихо ответил: «Нет, никого – просто.. показалось».
Слыша их голоса, звучащие так близко и так далеко, словно нас разделяют не считанные метры, а световые года и парсеки, мне было сложно оставаться беспристрастным. Слишком сильно я привязался к ним. Зря, ох, зря.
Расслабив когтистую хватку, я почти беззвучно спрыгнул с потолка, слегка ободрав штукатурку. Не слушающейся рукой, медленно, словно в заторможенной съёмке, я повесил портфель на дверную ручку и опрометью бросился прочь.
Выбежав на улицу и не останавливаясь ни на миг, я пробежал так ещё несколько дворов, словно за мной гонится кадавр, какого не увидишь и в самом страшном сне. На одной из заснеженных детских площадок я упал в пушистый белый сугроб на спину, закрыв лицо руками, спрятавшись от склонившихся надо мною грузных и оплывших небес. Как всё нелепо выходит!.. Что это такое?.. И почему так.. больно? Нет ответа.
Для чего люди вообще молятся Богу? – внезапно задался я наистраннейшим вопросом. – Плачутся в жилетку безмолвствующему Создателю? Кому и когда отвечал Он? Говорят, бывало такое, а я вот думаю – врут. Всё врут. Весь мир – одно только Его Слово. И других слов Им сказано не будет, прежде сотворения мира нового, мира иного.
Я лежал на снегу и раздумывал о всяком. В основном о глупостях и пустяках, да и что не пустяк?
Неожиданно я вспомнил, что у меня где-то да остался странный портрет, некогда припрятанный на одной из крыш. Тот самый, что я обнаружил на старой квартире. Надеюсь, он не отсырел в непогоду. Как я мог о нём позабыть? Любопытная же вещица.
Я лениво поднялся, оставив после себя на снегу измятый оттиск. Пускай дожидается хилой зарницы, что заполонит его своим мутноватым светом. До чего надоело мне это место!.. – с нежданной брезгливостью подумал вдруг я, ещё раз оглядевшись по сторонам. И угрюмо побрёл по малолюдным дворам, не имея иного.
Оставляя причудливые следы на снегу, я шагал вперёд и самозабвенно предавался воспоминаниям. Когда в «здесь» и «сейчас» становится невыносимо, разум, как дезертир, всегда стремится сбежать в «там» и «тогда», где его обладатель был хотя бы самую чуточку, но счастлив.
Множество пёстрых эпизодов стаей бабочек кружило в моей голове, шлейфами пыльцы оставляя неясный привкус растушёванных временем эмоций. Незаметно для себя самого, я с головой ушёл в зыбучий песок ностальгии, бережно перебирая воспоминания-фотокарточки, начиная с самых первых, и потому особенно дорогих снимков. И снова отчего-то позабыл о том наброске, за которым, собственно, направлялся. Заколдованный он какой-то, ей богу.
Внезапно, вороша былое, я сызнова увидел то знаковое виденье, запомнившееся мне: где падал снег и.. было это умиротворяющее ощущение счастья, неведомого покамест, непонятного. И тут я понял, что это не снег вовсе, а пепел парит в воздухе. И не море шумит, а вязкие валы метанового озера накатывают на каменистый берег, покрытый красноватыми, точно киноварь, отложеньями. А небо.. отнюдь не голубое, но мерцающее акварельными разводами. За горизонт лениво скользнула крохотная алая звезда, на смену ей откуда-то сбоку чуть погодя показалась вторая, слепяще-сверкающая, белая.
Рядом на каменистом просоленном берегу кто-то был. Я обернулся. И онемел. Это.. это.. существо… Оно не являлось человеком отнюдь, но было до того прекрасно, что я чуть не задохнулся от восторга. Мой смущённый разум в ответ на все эти парализующие оглушающие чувства, которые я испытывал к ней, выдал кратко лишь одно: «Божество.. Богиня». Она.. мне показалось, она улыбнулась.. хотя откуда это созданье знает, как улыбаться? Чистейший солнечный свет, да и только. Я неуверенно, точно загипнотизированный, протянул руку, желая дотронуться до чуда, но тут вдруг воспоминанье содрогнулось и схлынуло, а я будто бы получил увесистую оплеуху.
«Не смей! – с неприкрытой ненавистью прошипел двойник. – Она моя! И даже памяти о ней касаться не вздумай! Я тебя предупредил».
Так вот оно что… – встряхнувшись после такого-то знатного подзатыльника, догадался вдруг я. – Его память. Когда доппельгангер вытаскивал меня.. даже не знаю.. с того света.. подключая резервное питанье, видимо, обронил в мой разум одну из своих фотокарточек-воспоминаний.
Не думал я, что он способен на подобные чувства. По крайней мере был способен когда-то, очень и очень давно. И всё равно.. эко диво! А с другой стороны я здорово огорчился, разгадав секрет загадочного миража: увы, это было не пророчество, не обещанье сверкающего счастья где-то впереди, но ретроспектива, увы, уже не живая. Даже и мне не принадлежащая.
…
По земле скользил неуютный и негостеприимный зимний день, угрюмый, как не выспавшийся паромщик на промозглой переправе, укутанный в старый ватник. Застиранный свет небрежно цеплялся за придорожные столбы и нагие спящие деревья, оставляя на них комьями скатавшегося войлока лоскуты своей угнетающей серости. Мир, некогда полный радиоволн, реликта, белого шума вдруг для меня полностью онемел. Всё, мерещилось, умерло и затихло, и я оказался в каком-то необитаемом, непонятном пространстве. Пустота, которая у меня была заместо сердца, и не могла испытывать боли, отчего-то, вопреки здравому смыслу, мучительно ныла.
Я бесцельно бродил по засыпанным снегом старым дворам, разглядывал облупившуюся краску на ржавых перекладинах лестниц и скрипучих качелей и думал.. думал.. но мысли беспомощно таяли в наступавшем по всем фронтам молчании. Когда сделалось совсем тихо, внутри и снаружи, произошло.. это.
..Находясь в одном из ничем не примечательных двориков, окружённом со всех сторон бетонными коробками – домами, полностью безлюдном, я вдруг ощутил невероятное давление – словно атмосфера Земли, уплотнившись, решила прижать меня своей многотонной массой, расплющить о поверхность, раздавить и таким вот незамысловатым способом избавить ото всех бед разом. Я остановился, не в состоянии двинуться с места.
Понукаемый этой непонятной силой, которая невесть откуда рухнула на мои плечи, я медленно опустился на колени, а затем опёрся руками о заледеневший жёсткий снег. Разум затуманился, подёрнувшись переливчатой, как перламутр морской раковины, поволокой. Я прикрыл глаза, казалось, на секунду, не более, но, вновь отверзнув веки, осознал, что вокруг уже глубокая ночь. Хотя, только что неуверенно расцветало мерклое утро. Что опять творится? Где я свернул не туда?
Вдруг неведомое бремя свалилось с моих плеч, буквально ошеломив встречной лёгкостью: мерещилось, любой сквознячок теперь способен оторвать меня от земли и унести в ввысь вслед за мёрзлыми листьями и одиноко парящими в толще воздушных потоков снежинками. Развеять пеплом.
Помотав головой из стороны в сторону и придя в себя окончательно, я сумел, наконец, подняться на ноги. Да, кругом, несомненно, была глухая ночь. Пожалуй, слишком уж глухая, – поежился вдруг я. Ни одно окно не мерцало в зеве старых пятиэтажек, ни единого звука не доносилось из подворотни. Ни один тусклый фонарь не терзал тьму зорким янтарным взглядом. Только далёкие звёзды ледышками взирали с небес, пронзая точёными иглами их безразличную твердь. Мнилось, город и вовсе заброшен. Был заброшен. Какой-то там миг назад. Всё, что кишело, шумело, шептало и звенело ушло за считанные секунды, оставив немые предметы на обычных местах. И снег. Он.. застыл в воздухе. И не падал. Только моё движенье вносило сумбур в эту вящую неподвижность.
Я, недоумевая, медленно прошёлся по детской площадке, описав полукруг и добравшись таким образом до соседнего двора, но и там мне предстала всё та же картина. Тихо. Пусто. Встревожившись уже не на шутку, я со всех ног бросился в сторону жилища моих подопечных. Темнота словно клеилась к моим ступням, тянулась за ними вязкими чернилами, заполняя невидимые отпечатки едва касающихся грунта стоп. Ещё и этот запредельный холод. Я бежал по некогда звонко хрустящему снегу, слыша лишь сухое, безжизненное эхо собственных шагов, и чудилось – я один – ось вращения мира, скрип истёршихся шестерёнок в утробе вселенских часов. О, я слишком хорошо, не понаслышке знал, как замирает время. Я ещё много чего помнил, увы.
Добравшись до нужного места, я бегло окинул его обеспокоенным взглядом. Двор, примыкающий к дому Мигеля и Хлои, был молчалив и пуст. Его неживая серость только лишь укореняла в душе обосновавшуюся там тревогу. Я до сих пор не был уверен до конца.. но мне становилось страшно от одной только мысли, что я могу оказаться прав.
Скрипучая дверь парадной оказалась не заперта, и даже алый огонёк домофона погас, будучи лишь мёртвой серой точкой. Нерешительно сомкнув пальцы на холодной дверной ручке, я наконец собравшись с духом, вошёл внутрь, окунувшись во тьму как в густой кисель. На лестничных площадках, как и повсеместно, царила всё та же удручающая парочка: мрак и тишь. Даже исписанные маркером стены казались безмолвными фресками, выцветшими от времени и от того, что веками никто не касался их взглядом, не оживлял сюжеты собственной мыслью. Тесный старый лифт замер с распахнутыми дверцами на втором этаже в каком-то неестественном оцепенении. Несмотря на очевидную странность творящегося, в кромешном запустении вокруг было нечто завораживающее. Эдакая страшная сказка.
Взбежав по лестнице, я настороженно замер у знакомой двери. Обшарпанный дерматин. Надтреснутый старый звонок. Ничего с моего недавнего визита тут не переменилось. Мёртвое постоянство мёртвых вещей. Квартира оказалась заперта изнутри. Но мне всенепременно нужно было войти, потому, приложив остатки сил к механизму замка, я всё ж сумел его открыть, растревожив удушающую немоту своим сторонним вмешательством: послышался недовольный шорох пружин, и дверь, нехотя повиновавшись, отворилась. На меня уставился бесцветный немой коридор. Слегка замешкавшись, я осторожно переступил порог, войдя в жилище. Ни пыли, ни запаха тления. Одежда Мигеля, аккуратно развешанная на спинке стула в комнате. Оплавленные свечи в старинном серебряном подсвечнике. Бумаги и записи, толстые книги в потёртых обложках. Нещадно изрезанный моими когтями стол почему-то застелен непрозрачной тёмной скатертью. Расстёгнутый портфель на полу. Всё выглядело так, будто ещё минуту назад здесь и действительно кипела жизнь и вот теперь замерла. Внезапно. Как выстрел в сердце.
Несколько раз обойдя жильё и не найдя ни следа без вести пропавших хозяев, я в полнейшей растерянности вышел обратно на лестничную клетку и спустился во двор. В моей голове в суматохе копошилось множество версий творящегося здесь. К примеру, что это всего лишь другая фаза, хотя куда мне, с такими поломками, таскаться по изнанкам?
Я неспешно шёл по обезлюдевшим улицам, раскладывая по полочкам свои невнятные раздумья, и в итоге добрался таким манером до самого центра города. Мне было неуютно среди оцепеневшего нагромождения брошенных вещей и вместе с тем как-то спокойно. Просто могильный покой.. – мрачно заключил я. Пытливый взгляд изо всех сил тщился различить тени бесплотных – фантомы, тяготеющие к таким вот промежуточным областям реальности, подобно тараканам, которые прячутся за обоями. Но их здесь не было тоже. Ни живых, ни мёртвых. Никого. Вот что странно.
Почти смирившись со своей участью застрять здесь, я отвлечённо разглядывал растрескавшийся асфальт и пустые, замершие посередине дороги, машины. Таких подноготных, должно быть, несметное множество. И эта – одна из сотен тысяч, составлявших «кожицу луковицы» – реальности, слой за слоем.
Динамичная модель мира складывается как раз из таких вот кадров, – рассуждал про себя я, чтоб хоть как-то развлечься, – замерших мгновений Вечности. Каждый в отдельности кадр неподвижен. Каждый слой несёт лишь часть характеристик одного мимолётного мгновенья. Только соединяясь, чередуясь с другими такими же кадрами, секунды обретают объём, цвет и звучание.
..Множество снимков, нанизанных на одну временную ось, случающихся одномоментно, сотворяют миг – песчинку в песочных часах. А распорядитель времени –Сатурн. Печать.. значит, и мне за своё вмешательство перепало от проклятья Богини. Только со мной это вот самое проклятье сыграло по своему.
Странно, что я вообще не «вмёрз» в сию стеклянную диораму. Мой хронометр шёл независимо. Я сам творил время. Для себя самого. Чуднo.
«Скучно, – капризно возразил двойник. – Хочешь, сказочку расскажу что ли? Стра-ашную?» – тут же зловеще предложил он.
Нет уж, благодарю, – вежливо отказался я. Но его уже было не остановить: «Итак, было у отца три сына. Старший – умный был детина (это я). Средний был и так и сяк (потому и дух вон). Младший вовсе был дурак (а дуракам везёт)».
«Наркоман», – легкомысленно заклеймили меня.
Я же, на выпуская двери, поднялся на ноги. Что за сверхспособность такая, попадать в идиотские ситуации, делая их ещё более идиотскими?
«Эт ты верно подметил, – хохотнул двойник. – Талант! Чего там, талантище выставлять себя дураком!» А, чуть подумав, заявил: «Хочешь, пособлю в таком-то нелегком деле? Вместе творить херню веселей!»
Не успел я ему возразить, как моя рука, легко и непринуждённо продырявила толстенное дверное полотно насквозь.
«Хуяк!» С наружной стороны показались пальцы. Я испуганно поглядел на пожилого мужчину, опасаясь, что у того от таких наших выкрутасов случится инфаркт. Но он только недоумённо выпустил дверную ручку, заторможенно разглядывая отверстия в металле.
Я же мигом скользнул внутрь, затерявшись в пыльном свете уставшей лампы, нависающей над входом тусклым зашоренным солнцем. Нерасторопно, который раз к ряду, я поднимался по исхоженным ступеням. Будто вся жизнь – это такие вот бессмысленные подъёмы и спуски. Никуда и ни зачем.
Возле нужной двери я замер, впав в парализующую оторопь. Вот сейчас я выпущу из рук эту сумку, словно отбросив последний якорь, и меня тотчас подхватит порыв злого ветра, швырнув в ненасытное пламя под аркою Калинова моста. И всё.
Вдруг я услышал шаги. И входная дверь осторожно приоткрылась. На лестничную клетку, освещённую еле живой жёлтой лампой, которая с треском вдруг погасла, выглянул Мигель. Длинные чёрные волосы его были взъерошены, рубашка, наброшена на плечи явно наспех, да и весь его вид красноречиво свидетельствовал о том, что он только-только проснулся.
Обведя взглядом погружённые во мрак стены и даже предусмотрительно осмотрев уходящую вниз лестницу, молодой человек задумчиво выдохнул. Я наблюдал за всем происходящим сверху, из самого тёмного угла, не шевелясь, и искренне надеялся, что меня всё-таки не заметят.
Мне повезло. Только молодой маг собрался поднять голову, как из глубины жилища раздался заспанный голос Хлои и шорох сползающего на пол одеяла: «Кто-то пришёл? Миш, кто там?»
Опустив глаза, а затем, развернувшись и затворяя за собой дверь, он тихо ответил: «Нет, никого – просто.. показалось».
Слыша их голоса, звучащие так близко и так далеко, словно нас разделяют не считанные метры, а световые года и парсеки, мне было сложно оставаться беспристрастным. Слишком сильно я привязался к ним. Зря, ох, зря.
Расслабив когтистую хватку, я почти беззвучно спрыгнул с потолка, слегка ободрав штукатурку. Не слушающейся рукой, медленно, словно в заторможенной съёмке, я повесил портфель на дверную ручку и опрометью бросился прочь.
Выбежав на улицу и не останавливаясь ни на миг, я пробежал так ещё несколько дворов, словно за мной гонится кадавр, какого не увидишь и в самом страшном сне. На одной из заснеженных детских площадок я упал в пушистый белый сугроб на спину, закрыв лицо руками, спрятавшись от склонившихся надо мною грузных и оплывших небес. Как всё нелепо выходит!.. Что это такое?.. И почему так.. больно? Нет ответа.
Для чего люди вообще молятся Богу? – внезапно задался я наистраннейшим вопросом. – Плачутся в жилетку безмолвствующему Создателю? Кому и когда отвечал Он? Говорят, бывало такое, а я вот думаю – врут. Всё врут. Весь мир – одно только Его Слово. И других слов Им сказано не будет, прежде сотворения мира нового, мира иного.
Я лежал на снегу и раздумывал о всяком. В основном о глупостях и пустяках, да и что не пустяк?
Неожиданно я вспомнил, что у меня где-то да остался странный портрет, некогда припрятанный на одной из крыш. Тот самый, что я обнаружил на старой квартире. Надеюсь, он не отсырел в непогоду. Как я мог о нём позабыть? Любопытная же вещица.
Я лениво поднялся, оставив после себя на снегу измятый оттиск. Пускай дожидается хилой зарницы, что заполонит его своим мутноватым светом. До чего надоело мне это место!.. – с нежданной брезгливостью подумал вдруг я, ещё раз оглядевшись по сторонам. И угрюмо побрёл по малолюдным дворам, не имея иного.
Глава 109. Страшная сказка
Оставляя причудливые следы на снегу, я шагал вперёд и самозабвенно предавался воспоминаниям. Когда в «здесь» и «сейчас» становится невыносимо, разум, как дезертир, всегда стремится сбежать в «там» и «тогда», где его обладатель был хотя бы самую чуточку, но счастлив.
Множество пёстрых эпизодов стаей бабочек кружило в моей голове, шлейфами пыльцы оставляя неясный привкус растушёванных временем эмоций. Незаметно для себя самого, я с головой ушёл в зыбучий песок ностальгии, бережно перебирая воспоминания-фотокарточки, начиная с самых первых, и потому особенно дорогих снимков. И снова отчего-то позабыл о том наброске, за которым, собственно, направлялся. Заколдованный он какой-то, ей богу.
Внезапно, вороша былое, я сызнова увидел то знаковое виденье, запомнившееся мне: где падал снег и.. было это умиротворяющее ощущение счастья, неведомого покамест, непонятного. И тут я понял, что это не снег вовсе, а пепел парит в воздухе. И не море шумит, а вязкие валы метанового озера накатывают на каменистый берег, покрытый красноватыми, точно киноварь, отложеньями. А небо.. отнюдь не голубое, но мерцающее акварельными разводами. За горизонт лениво скользнула крохотная алая звезда, на смену ей откуда-то сбоку чуть погодя показалась вторая, слепяще-сверкающая, белая.
Рядом на каменистом просоленном берегу кто-то был. Я обернулся. И онемел. Это.. это.. существо… Оно не являлось человеком отнюдь, но было до того прекрасно, что я чуть не задохнулся от восторга. Мой смущённый разум в ответ на все эти парализующие оглушающие чувства, которые я испытывал к ней, выдал кратко лишь одно: «Божество.. Богиня». Она.. мне показалось, она улыбнулась.. хотя откуда это созданье знает, как улыбаться? Чистейший солнечный свет, да и только. Я неуверенно, точно загипнотизированный, протянул руку, желая дотронуться до чуда, но тут вдруг воспоминанье содрогнулось и схлынуло, а я будто бы получил увесистую оплеуху.
«Не смей! – с неприкрытой ненавистью прошипел двойник. – Она моя! И даже памяти о ней касаться не вздумай! Я тебя предупредил».
Так вот оно что… – встряхнувшись после такого-то знатного подзатыльника, догадался вдруг я. – Его память. Когда доппельгангер вытаскивал меня.. даже не знаю.. с того света.. подключая резервное питанье, видимо, обронил в мой разум одну из своих фотокарточек-воспоминаний.
Не думал я, что он способен на подобные чувства. По крайней мере был способен когда-то, очень и очень давно. И всё равно.. эко диво! А с другой стороны я здорово огорчился, разгадав секрет загадочного миража: увы, это было не пророчество, не обещанье сверкающего счастья где-то впереди, но ретроспектива, увы, уже не живая. Даже и мне не принадлежащая.
…
По земле скользил неуютный и негостеприимный зимний день, угрюмый, как не выспавшийся паромщик на промозглой переправе, укутанный в старый ватник. Застиранный свет небрежно цеплялся за придорожные столбы и нагие спящие деревья, оставляя на них комьями скатавшегося войлока лоскуты своей угнетающей серости. Мир, некогда полный радиоволн, реликта, белого шума вдруг для меня полностью онемел. Всё, мерещилось, умерло и затихло, и я оказался в каком-то необитаемом, непонятном пространстве. Пустота, которая у меня была заместо сердца, и не могла испытывать боли, отчего-то, вопреки здравому смыслу, мучительно ныла.
Я бесцельно бродил по засыпанным снегом старым дворам, разглядывал облупившуюся краску на ржавых перекладинах лестниц и скрипучих качелей и думал.. думал.. но мысли беспомощно таяли в наступавшем по всем фронтам молчании. Когда сделалось совсем тихо, внутри и снаружи, произошло.. это.
..Находясь в одном из ничем не примечательных двориков, окружённом со всех сторон бетонными коробками – домами, полностью безлюдном, я вдруг ощутил невероятное давление – словно атмосфера Земли, уплотнившись, решила прижать меня своей многотонной массой, расплющить о поверхность, раздавить и таким вот незамысловатым способом избавить ото всех бед разом. Я остановился, не в состоянии двинуться с места.
Понукаемый этой непонятной силой, которая невесть откуда рухнула на мои плечи, я медленно опустился на колени, а затем опёрся руками о заледеневший жёсткий снег. Разум затуманился, подёрнувшись переливчатой, как перламутр морской раковины, поволокой. Я прикрыл глаза, казалось, на секунду, не более, но, вновь отверзнув веки, осознал, что вокруг уже глубокая ночь. Хотя, только что неуверенно расцветало мерклое утро. Что опять творится? Где я свернул не туда?
Вдруг неведомое бремя свалилось с моих плеч, буквально ошеломив встречной лёгкостью: мерещилось, любой сквознячок теперь способен оторвать меня от земли и унести в ввысь вслед за мёрзлыми листьями и одиноко парящими в толще воздушных потоков снежинками. Развеять пеплом.
Помотав головой из стороны в сторону и придя в себя окончательно, я сумел, наконец, подняться на ноги. Да, кругом, несомненно, была глухая ночь. Пожалуй, слишком уж глухая, – поежился вдруг я. Ни одно окно не мерцало в зеве старых пятиэтажек, ни единого звука не доносилось из подворотни. Ни один тусклый фонарь не терзал тьму зорким янтарным взглядом. Только далёкие звёзды ледышками взирали с небес, пронзая точёными иглами их безразличную твердь. Мнилось, город и вовсе заброшен. Был заброшен. Какой-то там миг назад. Всё, что кишело, шумело, шептало и звенело ушло за считанные секунды, оставив немые предметы на обычных местах. И снег. Он.. застыл в воздухе. И не падал. Только моё движенье вносило сумбур в эту вящую неподвижность.
Я, недоумевая, медленно прошёлся по детской площадке, описав полукруг и добравшись таким образом до соседнего двора, но и там мне предстала всё та же картина. Тихо. Пусто. Встревожившись уже не на шутку, я со всех ног бросился в сторону жилища моих подопечных. Темнота словно клеилась к моим ступням, тянулась за ними вязкими чернилами, заполняя невидимые отпечатки едва касающихся грунта стоп. Ещё и этот запредельный холод. Я бежал по некогда звонко хрустящему снегу, слыша лишь сухое, безжизненное эхо собственных шагов, и чудилось – я один – ось вращения мира, скрип истёршихся шестерёнок в утробе вселенских часов. О, я слишком хорошо, не понаслышке знал, как замирает время. Я ещё много чего помнил, увы.
Добравшись до нужного места, я бегло окинул его обеспокоенным взглядом. Двор, примыкающий к дому Мигеля и Хлои, был молчалив и пуст. Его неживая серость только лишь укореняла в душе обосновавшуюся там тревогу. Я до сих пор не был уверен до конца.. но мне становилось страшно от одной только мысли, что я могу оказаться прав.
Скрипучая дверь парадной оказалась не заперта, и даже алый огонёк домофона погас, будучи лишь мёртвой серой точкой. Нерешительно сомкнув пальцы на холодной дверной ручке, я наконец собравшись с духом, вошёл внутрь, окунувшись во тьму как в густой кисель. На лестничных площадках, как и повсеместно, царила всё та же удручающая парочка: мрак и тишь. Даже исписанные маркером стены казались безмолвными фресками, выцветшими от времени и от того, что веками никто не касался их взглядом, не оживлял сюжеты собственной мыслью. Тесный старый лифт замер с распахнутыми дверцами на втором этаже в каком-то неестественном оцепенении. Несмотря на очевидную странность творящегося, в кромешном запустении вокруг было нечто завораживающее. Эдакая страшная сказка.
Взбежав по лестнице, я настороженно замер у знакомой двери. Обшарпанный дерматин. Надтреснутый старый звонок. Ничего с моего недавнего визита тут не переменилось. Мёртвое постоянство мёртвых вещей. Квартира оказалась заперта изнутри. Но мне всенепременно нужно было войти, потому, приложив остатки сил к механизму замка, я всё ж сумел его открыть, растревожив удушающую немоту своим сторонним вмешательством: послышался недовольный шорох пружин, и дверь, нехотя повиновавшись, отворилась. На меня уставился бесцветный немой коридор. Слегка замешкавшись, я осторожно переступил порог, войдя в жилище. Ни пыли, ни запаха тления. Одежда Мигеля, аккуратно развешанная на спинке стула в комнате. Оплавленные свечи в старинном серебряном подсвечнике. Бумаги и записи, толстые книги в потёртых обложках. Нещадно изрезанный моими когтями стол почему-то застелен непрозрачной тёмной скатертью. Расстёгнутый портфель на полу. Всё выглядело так, будто ещё минуту назад здесь и действительно кипела жизнь и вот теперь замерла. Внезапно. Как выстрел в сердце.
Несколько раз обойдя жильё и не найдя ни следа без вести пропавших хозяев, я в полнейшей растерянности вышел обратно на лестничную клетку и спустился во двор. В моей голове в суматохе копошилось множество версий творящегося здесь. К примеру, что это всего лишь другая фаза, хотя куда мне, с такими поломками, таскаться по изнанкам?
Я неспешно шёл по обезлюдевшим улицам, раскладывая по полочкам свои невнятные раздумья, и в итоге добрался таким манером до самого центра города. Мне было неуютно среди оцепеневшего нагромождения брошенных вещей и вместе с тем как-то спокойно. Просто могильный покой.. – мрачно заключил я. Пытливый взгляд изо всех сил тщился различить тени бесплотных – фантомы, тяготеющие к таким вот промежуточным областям реальности, подобно тараканам, которые прячутся за обоями. Но их здесь не было тоже. Ни живых, ни мёртвых. Никого. Вот что странно.
Почти смирившись со своей участью застрять здесь, я отвлечённо разглядывал растрескавшийся асфальт и пустые, замершие посередине дороги, машины. Таких подноготных, должно быть, несметное множество. И эта – одна из сотен тысяч, составлявших «кожицу луковицы» – реальности, слой за слоем.
Динамичная модель мира складывается как раз из таких вот кадров, – рассуждал про себя я, чтоб хоть как-то развлечься, – замерших мгновений Вечности. Каждый в отдельности кадр неподвижен. Каждый слой несёт лишь часть характеристик одного мимолётного мгновенья. Только соединяясь, чередуясь с другими такими же кадрами, секунды обретают объём, цвет и звучание.
..Множество снимков, нанизанных на одну временную ось, случающихся одномоментно, сотворяют миг – песчинку в песочных часах. А распорядитель времени –Сатурн. Печать.. значит, и мне за своё вмешательство перепало от проклятья Богини. Только со мной это вот самое проклятье сыграло по своему.
Странно, что я вообще не «вмёрз» в сию стеклянную диораму. Мой хронометр шёл независимо. Я сам творил время. Для себя самого. Чуднo.
«Скучно, – капризно возразил двойник. – Хочешь, сказочку расскажу что ли? Стра-ашную?» – тут же зловеще предложил он.
Нет уж, благодарю, – вежливо отказался я. Но его уже было не остановить: «Итак, было у отца три сына. Старший – умный был детина (это я). Средний был и так и сяк (потому и дух вон). Младший вовсе был дурак (а дуракам везёт)».
