Пролог
... «Фарт и Фатум» — исправленное и дополненное переиздание мемуаров Станислава Сикорски «Записки морского скитальца», созданное по инициативе Института всеобщей истории Императорской академии наук Вердвейла с одобрения Его императорского величества Каллума II Валлинтона.
... Данное издание представляет собой попытку реконструировать события 1850-1860ых годов на основе сохранившихся источников и письменных свидетельств (в т. ч. писем, портовых архивов и проч.)
... Литературная обработка текста — Д. Дж. Алиенсдейл.
На северных островах Империи существует старинное поверье, что не человек выбирает море, но море само зовет человека. Морю безразлична чистота крови и длина родословной — однажды оно позовет, и горе тому, кто не откликнется на зов.
Я слышал этот зов с тех пор, как впервые увидел морскую гладь из своей кроватки на балконе семейного особняка. Шум волн и соленый ветер стали моей колыбельной прежде, чем я начал осознавать свое бытие. Море пело мне, утешало в печали и разделяло мою радость. Море говорило со мной шелестом волн и соленым бризом. Море было моим товарищем по играм, другом, которому я доверял самые сокровенные мысли и те мечты, которые я не мог больше доверить ни одной живой душе.
Я откликнулся на его зов, и море стало моей единственной радостью и любовью.
В юности я много и воодушевленно фантазировал о захватывающих морских путешествиях и неизведанных островах, куда не причаливал еще ни один корабль; о загадочных местах, наполненных первобытным очарованием и волшебством; о забытых уголках, таящих в себе удивительные сокровища; о невероятных приключениях в веселой компании таких же молодых авантюристов, как и я, и о доблестных победах над морскими чудовищами и коварными врагами, о которых будут слагать легенды завсегдатаи трактиров и кричать передовицы столичных газет. Я грезил о том, как вырасту и непременно отправлюсь в путь.
А до тех пор я в одиночестве бродил по галерее семейного особняка под суровыми взглядами предков, взиравших со старых портретов, и рассматривал диковинные вещицы, привезенные с разных уголков Империи и из-за ее пределов, или сбегал на дикий пляж, куда во время шторма море выбрасывало свои сокровища: ракушки, поплавки от рыболовных сетей, обточенные песком осколки стекла и керамики, а порой даже старинные монеты или пуговицы. У всех этих вещиц — привезенных, найденных, — были собственные истории, но никто не счел необходимым их узнать и записать. Поэтому я выдумывал им истории сам, наделяя неприметные артефакты прошлого, красивые безделицы и засушенных бабочек волшебными свойствами. Я представлял, каким путем каждая из них могла оказаться на книжном стеллаже в библиотеке, на каминной полке в гостиной или на дне морском.
Тогда же во мне пробудилась тяга к сочинительству, и я исписал не одну тетрадь приключенческими историями, навеянными этими вещицами.
Конечно, мои представления о дальних плаваниях и таинственных местах были по-юношески наивными. И, пожалуй, даже хорошо, что большую часть моих ранних сочинений однажды поглотил тот же шторм, в чьей пасти едва не сгинул и я сам. Несмотря на множество прочитанных авантюрных романов и мемуаров путешественников, я слабо представлял себе, что такое настоящее приключение — не выдуманное, не идущее по заранее расписанному сценарию, не гарантирующее хорошего финала. Судьбе было угодно, чтобы в тот памятный день я не только выжил, но и испытал на прочность свои мечты о приключениях и дальних путешествиях, полных опасностей, чудес и неожиданных встреч с самыми разными людьми и нелюдями. Море само предложило мне сюжет, который я так тщетно искал на суше. Вырвав меня из безопасности отчего дома и удушливых рамок общества, столь тягостных моей душе, и на пару лет швырнув на волю ветров, волн и чужих решений, оно дало мне возможность написать собственный роман.
Однако прошло немало лет прежде, чем я наконец решился опубликовать свои записи.
Сначала я был слишком занят решением вопросов и застарелых конфликтов, которые откладывал в долгий ящик так старательно, что они едва не стали моим единственным наследием. Дни и месяцы в повседневных хлопотах пролетали незаметно, а потом... Потом в Империи стало слишком неспокойно, чтобы привлекать излишнее внимание к моей персоне и тем, кто так или иначе этому неспокойствию поспособствовал. Так что несколько долгих лет я даже не притрагивался к своим дневникам, надежно заперев их в сейфе, подальше от любопытных взглядов. Не потому, что не находил времени для письма в потоке рутины, вовсе нет. Несмотря на неспокойные времена литературные журналы продолжали выходить: людям требовалась хоть какая-то передышка от круговерти текущих событий. А я, в свою очередь, несколько лет проскитался по морям под началом человека, еще при жизни успевшего стать легендой, так что в карманах у меня скопилось немало историй, коим я стал свидетелем и невольным — а зачастую и вольным — участником. Поэтому еще тогда я решил попробовать себя в роли писателя для бульварных изданий — под псевдонимом, конечно, — и эти рассказы даже обрели некоторую популярность. Это и заставило меня вспомнить о забытой идее собрать все свои разрозненные записи вместе.
Многое за прошедшие годы исказилось или начисто стерлось из моей памяти, и, перелистывая пожелтевшие, переложенные памятными открытками, записками и птичьими перьями страницы блокнота в испорченной солью кожаной обложке, я невольно удивлялся, проживая давние события заново. В чем-то эти записи были наивными, и, оглядываясь назад, я стыжусь многих моих мыслей и заблуждений; в чем-то я наверняка заблуждаюсь до сих пор, а иной правды, напротив, предпочел бы никогда не узнать.
Тем не менее, в отличие от моих ранее опубликованных рассказов, полных невероятных и откровенно вымышленных деталей, здесь я счел нужным изложить события такими, какими видел их сам, и записать истории, поведанные товарищами, такими, какими я их услышал — не сглаживая углы, не приукрашивая неприглядные детали, не опуская моменты, не делающие нам чести, но и не преуменьшая побед.
Впрочем, вся эта история может оказаться такой же выдумкой от первого до последнего слова. Судить о правильности решений и правдивости событий, изложенных в этой книге, я предоставляю читателю.
(С. Э. Сикорски, из предисловия к «Запискам морского скитальца»)
ГЛАВА I
…Ее звали Изабеллой — изящную красавицу, тонкую, легкую, похожую на морскую чайку. Она пришла в этот мир совсем недавно, и неумолимое время еще не приглушило ее красоту, безжалостный соленый ветер не огрубил ее облика, а движения были ловки и быстры так же, как и в самый первый день. Порой она капризничала, но таким, как Изабелла, небольшая строптивость была даже к лицу. Эта строптивость придавала ее характеру еще большую живость. Изабелла не терпела грубой руки, но не уважала руку безвольную — как породистая лошадь, она нуждалась в строгости и ласке, смешанных в нужной пропорции, и всякий, кто желал подчинить ее своей воле, должен был считаться с ее желаниями. Гордецу приходилось спускаться с вершин высокомерия, слабосильному — извлекать из темных уголков души жестокость, гневливому — сдерживать буйный нрав, а беспечному — учиться приглядывать в оба.
Но тому, кто умел с ней ладить, Изабелла платила самой искренней любовью, на какую только была способна. Такому человеку она дарила все, что могла подарить: радость свободы, счастье полета, возможность сбежать подальше от городского шума, от грохота рудников и вони литейных заводов, от рамок общества, от всего мира — хотя бы ненадолго.
И пусть Изабелла не была первой красавицей в своем племени, но само ее существование наполняло радостью сердце ее хозяина. Это сердце принадлежало ей безраздельно, как и она безраздельно принадлежала ему самому. Он никому не позволял прикоснуться к своей возлюбленной, и не желал, чтобы кто-то другой мешал им в часы свиданий.
Так что всякий, кто обитал на острове Силвер-Вэлли и всех клочках суши прилежащих водах, знал: если среди волн промелькнули изящные белые паруса, похожие на чаячьи крылья, значит, господин Станислав Эверик Сикорски, будущий четвертый барон Силвер-Вэлли, снова отправился подышать свежим воздухом в компании своей ненаглядной.
Правда, сейчас его милость господин барон скучал на террасе один, в компании такой же одинокой бутылки вина. А Изабелла дожидалась внизу, плавно покачиваясь на волнах — одиннадцатиметровая яхта, она не могла, как в сказках, обратиться прекрасной девой и прийти в объятия своего капитана, но Станислав уже давно привык воспринимать ее, как живое существо.
Свое имя яхта получила в тот день, когда они увиделись впервые — Станислав получил ее в подарок от отца на пятнадцатилетие. Тогда эта изящная красавица только-только покинула док и сделала разве что несколько пробных кругов вокруг острова — господин Сикорски-старший пожелал убедиться, что подарок соответствует заявленным характеристикам, прежде чем отпускать сына в плавание по окрестным водам. Да, эта яхта не годилась для долгих переходов, не могла противостоять океанским штормам и не вместила бы в свою утробу достаточное количество припасов. Но юный Станислав все равно был счастлив, увидев подарок, и на вопрос отца, как ее назвать, не раздумывая ответил: «Изабелла».
Тогда он сказал, что выбрал это имя в честь достославной Изабель-Просветительницы, прапрабабки нынешнего императора, правившей Тысячей Островов почти сотню лет назад. Именно при Изабель получил свое начало баронский род Силвер-Вэлли, когда Станислав Сикорски-первый, тогда еще никому неизвестный предприниматель средней руки, прибыл на отдаленный островок в поисках богатства. Этот остров не имел даже имени — только порядковый номер в Имперском географическом реестре, — и долгое время считался нерентабельным для полноценного освоения. Когда господин Сикорски ступил на остров, здесь не было ничего, кроме парочки рыбацких деревушек да схрона контрабандистов, останавливавшихся здесь прежде, чем уйти дальше, на север, где начинались «дикие воды» — так называли в народе территории Третьего кольца, принадлежавшие Теневой Империи, пиратскому братству, живущему на изнанке Империи Тысячи Островов по собственным правилам и законам.
Сикорски-старший ожидал отыскать на этом полудиком острове золото. Одним богам было ведомо, откуда будущий барон узнал о нем: семейные легенды гласили, что прадед наткнулся в какой-то старой книге на легенду о золотой жиле, спрятанной в холмах. А старые слуги, рассказывавшие юному Станису байки об этом человеке, утверждали, что какой-то его знакомый, горный инженер, рассказал о том, что на островах в этом регионе еще встречаются неосвоенные залежи, а кто-то даже болтал, что это само море подсказало ему, куда плыть в поисках счастья…
Как бы там ни было, та сила, что привела первого Сикорски на этот остров, не ошиблась. Золота прадед так и не нашел, но в процессе разработок наткнулся на обильные запасы серебра, в те годы ценившегося едва ли не больше золота. Императрица Изабель охотно покровительствовала естественным наукам, и немалое внимание в эпоху ее правления уделялось алхимии, считавшейся праматерью медицины. Серебро, использовавшееся для опытов и создания алхимических инструментов, в те годы взлетело в цене, так что находка Станислава принесла ему немалые деньги, а позже и баронский титул. А остров, прежде обозначавшийся лишь набором цифр, получил звучное название «Силвер-Вэлли» — «Серебряная долина», — и начал активно обрастать производственными, складскими и жилыми кварталами.
Так что господин Эверик Сикорски, нынешний барон Силвер-Вэлли, весьма одобрил имя, выбранное сыном для подарка — с тем объяснением, которое услышал.
Потому что истинная причина ему бы не понравилась совершенно.
Возможно, если бы Станис сказал, что это имя легендарной святой из Двукнижия, или какой-нибудь сказочной красавицы из древних преданий, или, на худой конец, дамы его молодого сердца, барон-отец тоже не стал бы возражать.
Но истинная причина, заставившая Станиса выбрать это звучное имя для своего первого корабля, крылась не в сказках и не в церковных писаниях. Она крылась в приключенческих книгах.
Именно «Изабеллой» звали корабль одного бравого капитана, о чьих приключениях Станис прочел десяток захватывающих романов. И вот как раз этот капитан и назвал свой корабль в честь дамы сердца, с которой долгое время не мог воссоединиться. Его «Изабелла» носила узорчатые паруса, один вид которых вселял в сердца врагов ужас, а в сердца друзей — радость и надежду. И Станис тоже спросил у отца, нельзя ли украсить его Изабеллу узорчатыми парусами. На подобные вещи барон уже не согласился — узорчатые паруса были прерогативой императорского дома, сигналом о том, что на борту корабля — персоны высочайшего положения. Помимо кораблей личного флота Его Величества паруса с определенным узором украшали мачты кораблей военного флота Империи. Всем остальным полагалось довольствоваться однотонными парусами, флагами и вымпелами.
Так что единственным украшением «Изабеллы» стала простенькая, изящная носовая фигурка — стилизованная копия тех скульптур, что украшали фонтаны в парке имения и носы кораблей островного флота Силвер-Вэлли.
Эта фигурка изображала зайца, плывущего верхом на зубастой морской рыбе. Такую сказку прадед Станислава привез на остров среди прочих воспоминаний из детства, и с тех пор она передавалась из поколения в поколение. В ней говорилось о смекалистом зайце, однажды угодившем в бурные волны — дескать, как-то раз один заяц задремал на берегу моря, пригревшись на теплых камнях, и не заметил, как начался прилив. Вода стремительно прибывала, и бедолага едва успел ухватиться за какую-то случайную корягу, как его унесло далеко-далеко от берега. Так бы он и утонул, но мимо проплывала хищная рыба, и, увидев зайца, решила поживиться его сочным мясом — ведь не каждый день ей доставалась такая добыча! Но она знала, что у зайцев сильные задние лапы, и они больно лягаются, и решила его обхитрить.
— Эге, братец, угодил же ты в передрягу! — сказала она, подплывая ближе. — Давай-ка я помогу тебе добраться до берега!
— Я был бы рад, — ответил заяц, — но меня, сестрица, смущают твои острые зубы.
— Времена-то нынче какие, братец! — ответила рыба. — Каждому нужно уметь за себя постоять, а уж тому, кто желает помогать другим, и вовсе не следует выходить из дому безоружным. Ведь и твои зубы ничуть не короче!
— Твоя правда, сестрица, — ответил заяц, — что ж, если ты желаешь мне помочь, я премного тебе благодарен!
Он забрался на спину рыбе, и та повезла его к берегу. И когда до заветной суши оставалось совсем чуть-чуть, заяц спросил, чем он может отплатить за помощь.
— Что же, братец, выходит, что я спасла тебе жизнь, — ответила рыба, — а что может быть ценнее у каждой живой твари, чем самая жизнь? Раз уж я сделала тебе такой дорогой подарок, отдарись и ты подарком не менее ценным: дай-ка мне одну из твоих сочных ножек!
Заяц был готов к такому подвоху, так что не подал виду, и лишь спросил, почему рыба хочет именно ногу.
— Ну как же, братец, известно, что ноги у зайцев — самое вкусное! — ответила рыба, ведь она знала, что кругом бурные волны и заяц с ее спины никуда не денется.
