Море любило его просто так — за то, что он есть. И прощало любую придурь — пока он отвечал на зов, пока возвращался в объятия.
От свежего ветра и влажного воздуха в голове и впрямь немного прояснилось. И если бы Стефан не приказал Станису «проветриться», тот бы, пожалуй, и сам ушел в море, чтобы побыть наедине с собой, прочистить легкие от островного смога и привести мысли в порядок. А сейчас слова кузена стали дополнительным поводом — так Станислав как будто бы не сбежал, а послушался его указаний. Так он мог доказать хотя бы собственной совести, что не такой уж он и плохой, и что способен послушаться старших родственников и хоть разок поступить правильно.
Правда, вряд ли это сильно исправит ситуацию — Станис и сам понимал, что наговорил в этот раз слишком много лишних слов. Стефан основательно разозлился, и, пожалуй, воспримет это плавание как очередную попытку сбежать, но Станис утешал себя тем, что ему будет, что возразить — Стефан ведь сам велел ему «проветрить голову».
Маячить перед глазами кузена не стоило, попадаться на глаза тетушке было совестно, домой возвращаться не хотелось, а куда еще можно было бы себя деть, Станис не представлял. Поэтому отвел «Изабеллу» на полмили к югу от Гринтейла и лег в дрейф, раздумывая, как быть дальше.
Отсюда он мог бы обогнуть островок по дуге слева и зайти непосредственно в Грингейт тем же путем, каким уходил вчера. А мог бы уйти на восток, обогнув остров справа и направившись к Силвергейту, главному порту острова, а оттуда…
Куда бы он мог пойти?..
На Силвер-Вэлли хватало тех, кого леди Маргарет называла «его отвратительными друзьями», но Станис не был уверен, что хоть кто-нибудь из них согласится впустить его на постой. Всю их немаленькую компанию связывала не столько любовь друг к другу, сколько нелюбовь к высокопоставленной родне. Все эти молодые люди были такими же, как и сам Станислав — наследниками знатных родов, выходцами из крупных торговых кланов, вторыми-третьими сынками высокопоставленных чиновников, которым не светило место в отцовской конторе… Нелюбимые дети собственных родителей, плоды браков, заключенных по расчету, те, от кого требовалось просто существовать, чтобы позже выгодно жениться и преумножать родительский капитал, эти молодые бездельники стремились прожигать последние годы своей свободы так бурно, насколько позволяли средства.
Станислав оказался в этой компании случайно — после того злополучного детского бала, когда любовь к морю в очередной раз сыграла с ним злую шутку. Детские балы были своего рода пробными выходами в свет — родители выводили своих отпрысков на эти сборища перед тем, как вывезти на первый серьезный прием. И именно детские балы становились первыми серьезными смотринами для знатных женихов и невест.
Родители Станиса возлагали на этот вечер немалые надежды. Да мальчик и сам ждал его с нетерпением, рассчитывая проявить себя во всей красе, доказать отцу и матушке — особенно матушке! — что он не так уж и плох. На тот момент он оставался последним из детей лорда Эверика и леди Кэтрин, кто до сих пор не выезжал на балы — все три старших дочери уже дебютировали в высшем свете, и две из них уже давно были выгодно просватаны. Так что после того, как младшему сыну минуло тринадцать, родители вывезли его на ближайший детский бал. Это был день Первой ласточки, тот самый излом зимы, когда лучи новорожденного солнца впервые становятся теплыми после долгих холодных месяцев, и именно в этот день юные отпрыски знатных семей собирались на праздник, чтобы почтить такую же юную весну. Девочкам полагались цветочные украшения или узоры на ткани платьев, мальчики прикрепляли на сюртук бутоньерки из веточек с зелеными листочками. Сюртук Станислава в тот день украшала веточка вербы — ее пушистые почки напоминали мальчику заячьи хвостики, и он то и дело гладил их пальцем.
Первые полтора часа он честно старался держать лицо и вести себя так, как полагалось единственному наследнику баронской семьи. Но чем дальше, тем сильнее его одолевала скука, и в какой-то момент, не найдя иных тем для разговора с очередной партнершей — хорошенькой белокурой девчушкой в атласном голубом платье, — он рискнул на эту скуку пожаловаться. Оказалось, что и девочке, — кажется, ее звали Эллен, — невыносимо скучно, и больше всего ей хотелось бы сейчас не танцевать в душном зале, а пускать по весенним ручьям кораблики из бумаги, складывать которые ее научил старший брат.
Уцепившийся за любимую тему, Станис стал расспрашивать ее и о корабликах, и о брате. Эллен, кажется, тоже наскучили светские беседы о погоде и платьях, приличествующие для балов, и она охотно принялась болтать о брате — тот был уже совсем взрослый, и поступил в морскую академию, и теперь должен был плавать на больших кораблях, и отец говорил, что его ждет блестящее будущее в имперском флоте…
Станис в морскую академию поступать не собирался, зато он умел складывать из бумаги кораблики. И этого хватило, чтобы произвести на даму впечатление. Но бумаги под рукой не нашлось, а кораблик, сложенный из салфетки, пошел бы ко дну моментально, едва оказавшись в воде. Станис огляделся по сторонам и заметил на одном из столов деревянную менажницу в форме лодочки. Это было совсем готовое судно, ему не хватало только паруса — но на парус Эллен согласилась пожертвовать свой кружевной платочек.
Так что менажница тут же была избавлена от своего груза — сыров и фруктов, — и Станис решительно направился к выходу вместе с новообретенной дамой сердца. Уж что-что, а ускользать из-под носа у родственников и гувернеров он умел, так что они тихонько покинули душный зал и ушли в прилегающий к зданию парк — Эллен просила отыскать самый большой ручей, чтобы «он непременно впадал в самое море!».
Их прогулка превратилась в настоящее приключение: они забрались в самые дебри парка, перепачкались в первой весенней слякоти, едва не свалились в найденный ручей и даже столкнулись с диким зверем, охранявшим его берега — немолодой и толстой ондатрой, недавно проснувшейся от спячки. Станис, как истинный дворянин, храбро вступил в бой с чудовищем и героически отогнал его палкой, чем поверг свою даму в восторг. Наконец, менажница получила кружевной парус и была торжественно спущена на воду. Проводив ее в плавание, Станис и Эллен вернулись обратно, хотя и немного заплутали по дороге.
Станис был уверен, что все сделал правильно. Что нашел единомышленницу, с которой смог бы связать себя узами брака, если уж батюшке так хочется. К тому же, брат Эллен учился в морской академии, и от этого могла выйти польза. Да и приключение, связавшее их, выглядело точь-в-точь так, как в классических романах…
Но если в классических романах подобный побег и последующие приключения заканчивались радостной встречей и веселой свадьбой, то в реальности все оказалось далеко не так радужно — их возвращение обернулось скандалом, а Эллен, к тому же, крепко влетело от родителей за испачканное платье и туфельки. Так что вместо удачной помолвки, на которую рассчитывали лорд и леди Силвер-Вэлли, бал не принес ничего, кроме очередного пятна на семейной репутации. Господин барон долго отчитывал сына за неприличное поведение, а матушка произнесла одно-единственное слово — «позор» — и это слово разило больнее всех отцовских укоров.
После этого леди Кэтрин окончательно перестала замечать Станислава — словно вовсе не желала, чтобы ее хоть в какой-то мере считали причастной к его появлению на свет, — а лорд Эверик всерьез подумывал о том, чтобы отправить сына на военную службу. Станис втайне надеялся, что отец решит пристроить его в морскую академию, и тогда он сможет плавать на огромных кораблях, и сможет исполнить свою мечту, не позоря семейную честь.
И кто знает, как бы повернулась его жизнь, если бы в ту пору не случился какой-то очередной семейный ужин, на котором присутствовали родственники Густава Астрида, мужа старшей дочери господина барона. Торговый клан Астридов славился тремя вещами — доходами, влиянием и многочисленностью. Так что у Густава хватало родственников примерно того же возраста, что и юный Станис. Услышав об эпизоде на балу, Густав от души посмеялся и заявил, что «всякое действие вызывает лишь противодействие, а в армии из этого доходяги выбьют не дурь, а последние силы!». С точки зрения Густава, Станис уже достиг того возраста, когда пора сменить детские игры на взрослые, и пообещал, что найдет для молодого барона занятия поинтереснее, и что те непременно отвлекут его от «дурных детских игр в кораблики».
Так Станис оказался в компании таких же, как он — молодых, обеспеченных людей, имевших доступ к удовольствиям совсем иного рода. Так в жизни господина наследника стали появляться охота и скачки, стрельба по мишеням, а затем — литературные салоны и мужские клубы, где беседы велись не о погоде и охотничьих борзых, а о котировках серебра на имперских рынках и ситуации в сфере торговых альянсов.
И первое время Станис честно старался соответствовать требованиям этого нового общества. Здесь к нему относились совсем иначе — здесь в нем видели не маленького мальчика, которому просто повезло родиться завернутым в узорчатый покров Великой матери, но наследника баронской семьи и будущего владельца серебряных рудников. Его охотно допускали к участию во «взрослых беседах», просвещая насчет деталей. Старшие товарищи с большой радостью брали его под крыло, рассчитывая на то, что их дружба в будущем принесет немало пользы.
Так что по первости план Густава действительно давал обещанные плоды, и отец даже в кои-то веки был доволен своим непутевым сыном.
Вот только после того злополучного бала Станиславу стало наплевать на то, что думает о нем владетельная родня. Что-то сломалось внутри, рухнуло, подкошенное одним-единственным матушкиным словом. Станис пытался оправдаться, пытался объяснить, но ни отец, ни мать не желали его слушать.
И тогда он перестал говорить с ними. И переключился на тех, кто был готов слушать его болтовню, как бы странно она ни звучала. Он больше не смотрел ни на достаток, ни на происхождение, он охотно ввязывался в одну авантюру за другой, он выбирал в приятели самых дурных представителей того общества, куда привел его Густав, и постепенно обзавелся целой компанией таких молодых и безрассудных бездельников, чья жизнь заключалась в том, чтобы просто существовать и ни в чем себе не отказывать.
Они вместе взрослели, и их игры взрослели тоже. Выезды на охоту сменились бурными загулами, посиделки в литературных салонах переросли в пьянки на богемных вечеринках, мужские клубы превратились в сборища за кулисами какого-нибудь кабаре, где певички и танцорки кордебалета были готовы продолжить выступление в частном порядке. Теперь его окружали не журналисты известных газет, а богемные поэты, не солидные дельцы, а вечно пьяные художники, не признанные обществом, и их красотки-натурщицы. И вот в этой среде Станису неожиданно нашлось место. Здесь его любовь к морю сочли не «детскими фантазиями», а признаком «возвышенной натуры», истории, рожденные воображением, называли не «досужими глупостями», а «славными идеями для романов», а желание все бросить и сбежать из дома воспринимали как «нормальную реакцию на давление общества». Да, может быть, эти люди тоже любили его за деньги и статус, но они, по крайней мере, его слушали — и слышали.
Так что Станислав все больше времени проводил в компании своих «золотых» приятелей на богемных вечеринках, часто возвращаясь домой лишь к утру, будучи изрядно под хмельком, отмахиваясь от родителей и слуг, как от жужжащих над ухом насекомых.
В конце концов, его задача заключалась в том, чтобы просто существовать, так что он и существовал — но теперь он существовал так, как сам считал нужным.
Отец сердился, ругался, но, судя по всему, в глубине души смирился с тем, к чему привело его собственное воспитание. Лишь отнял золотой фамильный перстень, выдав взамен простенькое латунное колечко с монограммой «SV», вроде тех, что носили мелкие чиновники и посыльные. Это произошло после того, как Станислав, перебрав шампанского, едва не подарил перстень какой-то певичке из очередного кабаре, не задумываясь о возможных последствиях такого подарка. От потери фамильной реликвии Станиса спасло только то, что перстень не подошел на тонкие девичьи пальцы и молодой барон не придумал ничего умнее, кроме как потащить ее к семейному ювелиру, чтобы подогнать подарочек по размеру. Ювелир, конечно же, этого делать не стал и мигом сообщил обо всем лорду Эверику. После этого Станислава увезла домой вооруженная баронская охрана, золотой перстень отправился под замок в отцовский сейф, а на руке господина наследника с тех пор издевательски поблескивала латунь — очередной символ несоответствия выпавшей ему роли.
Впрочем, компании Станислава было наплевать, что там блестит у него на руках — наследства отец его лишать не стал, да и чеки, с легкостью подписываемые сыном один за другим, исправно оплачивал, чтобы не допускать скандалов. Станису порой думалось, что щедрость батюшки вызвана чувством вины за испорченное детство, и от этого в сердце разливалось жгучее злорадство, заставлявшее его тратить больше и больше.
Вершиной этих трат стала «Изабелла».
И в тот день, когда Станис впервые ступил на ее крохотную палубу, он ощутил себя так, будто вернулся домой.
В его душе снова проснулась та любовь к морю, что почти забылась за круговертью пустых слов и бренных удовольствий. Та любовь, что долгое время оставалась лишь красивыми речами, безликим участником выдуманных историй, что служила приправой, добавляя пикантности образу романтика, не понятного обществом. Станис декларировал эту любовь, как рыцарь из древних баллад, избрав море на роль той «дамы сердца», во имя которой будет совершать подвиги.
Но когда он впервые вышел в море на собственной яхте, он почувствовал себя так, будто наконец встретился с той, чей платок носил на доспехах, с чьим именем шел в бой, во имя кого рвался навстречу любой опасности.
И ни одна певичка, ни одна танцовщица, ни одна чужая натурщица не могла подарить ему того счастья, что подарила «Изабелла». И никакие деньги не давали ему того чувства свободы, что дарил соленый ветер, бьющий в лицо.
Станис так и не смог подпустить к ней ни одного из своих богатых приятелей — ни одного из них он не мог назвать столь близким другом, чтобы согласиться разделить с ним эту любовь, это счастье, эту свободу.
Пожалуй, они бы и не поняли. Увлеченные совсем другими вещами, эти молодые люди видели в «Изабелле» не белокрылую птицу, не изящную красавицу, а дорогую яхту, еще один символ достатка, ценную безделушку, которой можно бахвалиться в разговорах. Так что Станислав практически не упоминал ее в разговоре первым, и всякий раз, когда очередная легкомысленная красотка ахала: «у тебя есть собственная яхта?» — Станис испытывал странное ощущение, будто сообщал очередной любовнице, что женат.
Так что сейчас, болтаясь на волнах неподалеку от Гринтейла, Станислав остро осознавал, что ему некуда идти. Некому рассказать о своих горестях. Что никто из тех, кто окружал его сейчас, не сможет понять его печаль.
По-настоящему понять, что происходит у него на душе, могли другие люди. Другие друзья. Те, что окружали его с самого детства.
От свежего ветра и влажного воздуха в голове и впрямь немного прояснилось. И если бы Стефан не приказал Станису «проветриться», тот бы, пожалуй, и сам ушел в море, чтобы побыть наедине с собой, прочистить легкие от островного смога и привести мысли в порядок. А сейчас слова кузена стали дополнительным поводом — так Станислав как будто бы не сбежал, а послушался его указаний. Так он мог доказать хотя бы собственной совести, что не такой уж он и плохой, и что способен послушаться старших родственников и хоть разок поступить правильно.
Правда, вряд ли это сильно исправит ситуацию — Станис и сам понимал, что наговорил в этот раз слишком много лишних слов. Стефан основательно разозлился, и, пожалуй, воспримет это плавание как очередную попытку сбежать, но Станис утешал себя тем, что ему будет, что возразить — Стефан ведь сам велел ему «проветрить голову».
Маячить перед глазами кузена не стоило, попадаться на глаза тетушке было совестно, домой возвращаться не хотелось, а куда еще можно было бы себя деть, Станис не представлял. Поэтому отвел «Изабеллу» на полмили к югу от Гринтейла и лег в дрейф, раздумывая, как быть дальше.
Отсюда он мог бы обогнуть островок по дуге слева и зайти непосредственно в Грингейт тем же путем, каким уходил вчера. А мог бы уйти на восток, обогнув остров справа и направившись к Силвергейту, главному порту острова, а оттуда…
Куда бы он мог пойти?..
На Силвер-Вэлли хватало тех, кого леди Маргарет называла «его отвратительными друзьями», но Станис не был уверен, что хоть кто-нибудь из них согласится впустить его на постой. Всю их немаленькую компанию связывала не столько любовь друг к другу, сколько нелюбовь к высокопоставленной родне. Все эти молодые люди были такими же, как и сам Станислав — наследниками знатных родов, выходцами из крупных торговых кланов, вторыми-третьими сынками высокопоставленных чиновников, которым не светило место в отцовской конторе… Нелюбимые дети собственных родителей, плоды браков, заключенных по расчету, те, от кого требовалось просто существовать, чтобы позже выгодно жениться и преумножать родительский капитал, эти молодые бездельники стремились прожигать последние годы своей свободы так бурно, насколько позволяли средства.
Станислав оказался в этой компании случайно — после того злополучного детского бала, когда любовь к морю в очередной раз сыграла с ним злую шутку. Детские балы были своего рода пробными выходами в свет — родители выводили своих отпрысков на эти сборища перед тем, как вывезти на первый серьезный прием. И именно детские балы становились первыми серьезными смотринами для знатных женихов и невест.
Родители Станиса возлагали на этот вечер немалые надежды. Да мальчик и сам ждал его с нетерпением, рассчитывая проявить себя во всей красе, доказать отцу и матушке — особенно матушке! — что он не так уж и плох. На тот момент он оставался последним из детей лорда Эверика и леди Кэтрин, кто до сих пор не выезжал на балы — все три старших дочери уже дебютировали в высшем свете, и две из них уже давно были выгодно просватаны. Так что после того, как младшему сыну минуло тринадцать, родители вывезли его на ближайший детский бал. Это был день Первой ласточки, тот самый излом зимы, когда лучи новорожденного солнца впервые становятся теплыми после долгих холодных месяцев, и именно в этот день юные отпрыски знатных семей собирались на праздник, чтобы почтить такую же юную весну. Девочкам полагались цветочные украшения или узоры на ткани платьев, мальчики прикрепляли на сюртук бутоньерки из веточек с зелеными листочками. Сюртук Станислава в тот день украшала веточка вербы — ее пушистые почки напоминали мальчику заячьи хвостики, и он то и дело гладил их пальцем.
Первые полтора часа он честно старался держать лицо и вести себя так, как полагалось единственному наследнику баронской семьи. Но чем дальше, тем сильнее его одолевала скука, и в какой-то момент, не найдя иных тем для разговора с очередной партнершей — хорошенькой белокурой девчушкой в атласном голубом платье, — он рискнул на эту скуку пожаловаться. Оказалось, что и девочке, — кажется, ее звали Эллен, — невыносимо скучно, и больше всего ей хотелось бы сейчас не танцевать в душном зале, а пускать по весенним ручьям кораблики из бумаги, складывать которые ее научил старший брат.
Уцепившийся за любимую тему, Станис стал расспрашивать ее и о корабликах, и о брате. Эллен, кажется, тоже наскучили светские беседы о погоде и платьях, приличествующие для балов, и она охотно принялась болтать о брате — тот был уже совсем взрослый, и поступил в морскую академию, и теперь должен был плавать на больших кораблях, и отец говорил, что его ждет блестящее будущее в имперском флоте…
Станис в морскую академию поступать не собирался, зато он умел складывать из бумаги кораблики. И этого хватило, чтобы произвести на даму впечатление. Но бумаги под рукой не нашлось, а кораблик, сложенный из салфетки, пошел бы ко дну моментально, едва оказавшись в воде. Станис огляделся по сторонам и заметил на одном из столов деревянную менажницу в форме лодочки. Это было совсем готовое судно, ему не хватало только паруса — но на парус Эллен согласилась пожертвовать свой кружевной платочек.
Так что менажница тут же была избавлена от своего груза — сыров и фруктов, — и Станис решительно направился к выходу вместе с новообретенной дамой сердца. Уж что-что, а ускользать из-под носа у родственников и гувернеров он умел, так что они тихонько покинули душный зал и ушли в прилегающий к зданию парк — Эллен просила отыскать самый большой ручей, чтобы «он непременно впадал в самое море!».
Их прогулка превратилась в настоящее приключение: они забрались в самые дебри парка, перепачкались в первой весенней слякоти, едва не свалились в найденный ручей и даже столкнулись с диким зверем, охранявшим его берега — немолодой и толстой ондатрой, недавно проснувшейся от спячки. Станис, как истинный дворянин, храбро вступил в бой с чудовищем и героически отогнал его палкой, чем поверг свою даму в восторг. Наконец, менажница получила кружевной парус и была торжественно спущена на воду. Проводив ее в плавание, Станис и Эллен вернулись обратно, хотя и немного заплутали по дороге.
Станис был уверен, что все сделал правильно. Что нашел единомышленницу, с которой смог бы связать себя узами брака, если уж батюшке так хочется. К тому же, брат Эллен учился в морской академии, и от этого могла выйти польза. Да и приключение, связавшее их, выглядело точь-в-точь так, как в классических романах…
Но если в классических романах подобный побег и последующие приключения заканчивались радостной встречей и веселой свадьбой, то в реальности все оказалось далеко не так радужно — их возвращение обернулось скандалом, а Эллен, к тому же, крепко влетело от родителей за испачканное платье и туфельки. Так что вместо удачной помолвки, на которую рассчитывали лорд и леди Силвер-Вэлли, бал не принес ничего, кроме очередного пятна на семейной репутации. Господин барон долго отчитывал сына за неприличное поведение, а матушка произнесла одно-единственное слово — «позор» — и это слово разило больнее всех отцовских укоров.
После этого леди Кэтрин окончательно перестала замечать Станислава — словно вовсе не желала, чтобы ее хоть в какой-то мере считали причастной к его появлению на свет, — а лорд Эверик всерьез подумывал о том, чтобы отправить сына на военную службу. Станис втайне надеялся, что отец решит пристроить его в морскую академию, и тогда он сможет плавать на огромных кораблях, и сможет исполнить свою мечту, не позоря семейную честь.
И кто знает, как бы повернулась его жизнь, если бы в ту пору не случился какой-то очередной семейный ужин, на котором присутствовали родственники Густава Астрида, мужа старшей дочери господина барона. Торговый клан Астридов славился тремя вещами — доходами, влиянием и многочисленностью. Так что у Густава хватало родственников примерно того же возраста, что и юный Станис. Услышав об эпизоде на балу, Густав от души посмеялся и заявил, что «всякое действие вызывает лишь противодействие, а в армии из этого доходяги выбьют не дурь, а последние силы!». С точки зрения Густава, Станис уже достиг того возраста, когда пора сменить детские игры на взрослые, и пообещал, что найдет для молодого барона занятия поинтереснее, и что те непременно отвлекут его от «дурных детских игр в кораблики».
Так Станис оказался в компании таких же, как он — молодых, обеспеченных людей, имевших доступ к удовольствиям совсем иного рода. Так в жизни господина наследника стали появляться охота и скачки, стрельба по мишеням, а затем — литературные салоны и мужские клубы, где беседы велись не о погоде и охотничьих борзых, а о котировках серебра на имперских рынках и ситуации в сфере торговых альянсов.
И первое время Станис честно старался соответствовать требованиям этого нового общества. Здесь к нему относились совсем иначе — здесь в нем видели не маленького мальчика, которому просто повезло родиться завернутым в узорчатый покров Великой матери, но наследника баронской семьи и будущего владельца серебряных рудников. Его охотно допускали к участию во «взрослых беседах», просвещая насчет деталей. Старшие товарищи с большой радостью брали его под крыло, рассчитывая на то, что их дружба в будущем принесет немало пользы.
Так что по первости план Густава действительно давал обещанные плоды, и отец даже в кои-то веки был доволен своим непутевым сыном.
Вот только после того злополучного бала Станиславу стало наплевать на то, что думает о нем владетельная родня. Что-то сломалось внутри, рухнуло, подкошенное одним-единственным матушкиным словом. Станис пытался оправдаться, пытался объяснить, но ни отец, ни мать не желали его слушать.
И тогда он перестал говорить с ними. И переключился на тех, кто был готов слушать его болтовню, как бы странно она ни звучала. Он больше не смотрел ни на достаток, ни на происхождение, он охотно ввязывался в одну авантюру за другой, он выбирал в приятели самых дурных представителей того общества, куда привел его Густав, и постепенно обзавелся целой компанией таких молодых и безрассудных бездельников, чья жизнь заключалась в том, чтобы просто существовать и ни в чем себе не отказывать.
Они вместе взрослели, и их игры взрослели тоже. Выезды на охоту сменились бурными загулами, посиделки в литературных салонах переросли в пьянки на богемных вечеринках, мужские клубы превратились в сборища за кулисами какого-нибудь кабаре, где певички и танцорки кордебалета были готовы продолжить выступление в частном порядке. Теперь его окружали не журналисты известных газет, а богемные поэты, не солидные дельцы, а вечно пьяные художники, не признанные обществом, и их красотки-натурщицы. И вот в этой среде Станису неожиданно нашлось место. Здесь его любовь к морю сочли не «детскими фантазиями», а признаком «возвышенной натуры», истории, рожденные воображением, называли не «досужими глупостями», а «славными идеями для романов», а желание все бросить и сбежать из дома воспринимали как «нормальную реакцию на давление общества». Да, может быть, эти люди тоже любили его за деньги и статус, но они, по крайней мере, его слушали — и слышали.
Так что Станислав все больше времени проводил в компании своих «золотых» приятелей на богемных вечеринках, часто возвращаясь домой лишь к утру, будучи изрядно под хмельком, отмахиваясь от родителей и слуг, как от жужжащих над ухом насекомых.
В конце концов, его задача заключалась в том, чтобы просто существовать, так что он и существовал — но теперь он существовал так, как сам считал нужным.
Отец сердился, ругался, но, судя по всему, в глубине души смирился с тем, к чему привело его собственное воспитание. Лишь отнял золотой фамильный перстень, выдав взамен простенькое латунное колечко с монограммой «SV», вроде тех, что носили мелкие чиновники и посыльные. Это произошло после того, как Станислав, перебрав шампанского, едва не подарил перстень какой-то певичке из очередного кабаре, не задумываясь о возможных последствиях такого подарка. От потери фамильной реликвии Станиса спасло только то, что перстень не подошел на тонкие девичьи пальцы и молодой барон не придумал ничего умнее, кроме как потащить ее к семейному ювелиру, чтобы подогнать подарочек по размеру. Ювелир, конечно же, этого делать не стал и мигом сообщил обо всем лорду Эверику. После этого Станислава увезла домой вооруженная баронская охрана, золотой перстень отправился под замок в отцовский сейф, а на руке господина наследника с тех пор издевательски поблескивала латунь — очередной символ несоответствия выпавшей ему роли.
Впрочем, компании Станислава было наплевать, что там блестит у него на руках — наследства отец его лишать не стал, да и чеки, с легкостью подписываемые сыном один за другим, исправно оплачивал, чтобы не допускать скандалов. Станису порой думалось, что щедрость батюшки вызвана чувством вины за испорченное детство, и от этого в сердце разливалось жгучее злорадство, заставлявшее его тратить больше и больше.
Вершиной этих трат стала «Изабелла».
И в тот день, когда Станис впервые ступил на ее крохотную палубу, он ощутил себя так, будто вернулся домой.
В его душе снова проснулась та любовь к морю, что почти забылась за круговертью пустых слов и бренных удовольствий. Та любовь, что долгое время оставалась лишь красивыми речами, безликим участником выдуманных историй, что служила приправой, добавляя пикантности образу романтика, не понятного обществом. Станис декларировал эту любовь, как рыцарь из древних баллад, избрав море на роль той «дамы сердца», во имя которой будет совершать подвиги.
Но когда он впервые вышел в море на собственной яхте, он почувствовал себя так, будто наконец встретился с той, чей платок носил на доспехах, с чьим именем шел в бой, во имя кого рвался навстречу любой опасности.
И ни одна певичка, ни одна танцовщица, ни одна чужая натурщица не могла подарить ему того счастья, что подарила «Изабелла». И никакие деньги не давали ему того чувства свободы, что дарил соленый ветер, бьющий в лицо.
Станис так и не смог подпустить к ней ни одного из своих богатых приятелей — ни одного из них он не мог назвать столь близким другом, чтобы согласиться разделить с ним эту любовь, это счастье, эту свободу.
Пожалуй, они бы и не поняли. Увлеченные совсем другими вещами, эти молодые люди видели в «Изабелле» не белокрылую птицу, не изящную красавицу, а дорогую яхту, еще один символ достатка, ценную безделушку, которой можно бахвалиться в разговорах. Так что Станислав практически не упоминал ее в разговоре первым, и всякий раз, когда очередная легкомысленная красотка ахала: «у тебя есть собственная яхта?» — Станис испытывал странное ощущение, будто сообщал очередной любовнице, что женат.
Так что сейчас, болтаясь на волнах неподалеку от Гринтейла, Станислав остро осознавал, что ему некуда идти. Некому рассказать о своих горестях. Что никто из тех, кто окружал его сейчас, не сможет понять его печаль.
По-настоящему понять, что происходит у него на душе, могли другие люди. Другие друзья. Те, что окружали его с самого детства.
