Дорогая машина утробно зарычала и плавно тронулась с места. Ехать было приятно, машина вела плавно, но уверенно, и мисс Ольга снова ощутила укол совести за осознание того, что Амелия права, но быстро отбросила эту мысль как неудобную и решила уже позволить себе наслаждаться, тем, что имеет. Ольга спросила у Амелии, какой дорогой ей ехать, но услышала с заднего сиденья только неразборчивое бормотание. Повернувшись, она застала Амелию почти спящей, с гипсовой ногой на заднем сиденье. У Ольги защемило сердце от жалости и она тут же вспомнила, как Амелия говорила, что живет в Насоне – это воспоминание вдруг так чётко всплыло в голове, что Ольга удивилась, как могла об этом забыть. Она вбила город в навигатор и увидела, что предстоит шесть часов в пути. Ольгу тревожно кольнуло – город располагается в горах, хватит ли у неё водительского опыта маневрировать по заснеженной дороге по обрывам? Впрочем, Амелия никакой тревожности не высказывала, значит, всё не так плохо, как ей показалось.
Ольга развернулась и поехала по маршруту. Был солнечный декабрьский день, снега насыпало ещё не так много, к тому же Ольге нравилось управлять мощной, тихо рычащей машиной, она беззаботно катилась вперёд, не задумываясь, что стемнеет совсем скоро, а в горах снега навалило гораздо больше, чем в городе.
22.
«1895 год, Насон (который тогда еще не Насон, и даже не город, а просто поселение промотавшихся помещиков, сбежавших от долгов подальше от остального мира). Они обжились, привезли свои семьи, к ним подтянулись ещё несколько семей, так постепенно городок разрастался. Отстроили церковь, дома, развели овец, и т.п. В таких условиях, да и в такие времена, новые семьи создавались по принципу «деньги к деньгам». Как только дети подрастали, родители садились и решали, кого из них объединить в семью так, чтобы всем было выгодно, какое хозяйство будет у новой семьи, сколько денег им выделить. Мнения детей, конечно, никто не спрашивал (Гунн говорит, что это важно для истории).
Год ок. 1905., дочь фермера, сын мэра (не официального). Сын староват уже, пока промотался по горам, не успел жениться, наследство некому передать, вот и нашли ему подходящую девушку, молодую, чтобы успеть состряпать детей и передать имущество. Девушка – в истерике, жених старый (разница лет 30), некрасивый и тощий, она сказала, что скорее сбросится со скалы, чем выйдет за него замуж и, тем более, будет делать ему наследников. Её никто не слушает, назначена свадьба, готовится пир на весь мир, весь город собирается хорошенько погулять. Девушке шьют подвенечное платье (точнее, подгоняют под неё платье какой-то прапрапрабабки). Невеста рыдает, вокруг неё суетятся старухи-швеи, и одна из них случайно уколола булавкой невесту, на платье попало несколько капель крови, но швея прикрывает испорченное место складками. Боится гнева невесты, но невеста вдруг странно успокаивается, перестаёт рыдать и молча стоит, пока заканчивают платье. Швеи уходят (позже они рассказывали - когда невеста успокоилась, им, напротив, стало очень не по себе, и они торопились скорее доделать работу и уйти от неё), невеста жалуется на усталость и прямо в платье уходит к себе. Её мать говорила позже, что заглядывала в комнату дочери проведать её, та лежала на кровати бледная, не сняв платья.
Наутро невесту не нашли. Все испугались, что она исполнила свою угрозу сброситься со скалы и вместо свадьбы отправляются искать её по горам, но ничего не находят. Вечером возвращаются в деревню все, кроме родителей девушки. Стол накрыт, но отмечать уже нечего. Мэр в расстроенных чувствах берёт из толпы одну из швей, ту, что помоложе, и они играют свадьбу тут же (чего добру пропадать). Тот дом. Это дом её родителей, ужин готовили там, и отмечали там же, священник отказался их венчать, заявил, что это кощунство. Сыграли так – мол, у них в горах тут свой город, и законы тоже свои. Свадьбы была странная, тихая, так что вой на вершине они сразу же услышали. Невеста сидела бледная, пока все бегали смотреть, кто воет (не похоже было на животного, подумали на невесту номер один), невеста номер два исчезла. Больше никто её не видел. Те, кто почеловечней, отказались дальше во всём этом участвовать, ушли домой – это их и спасло. Упрямый мэр и его дурак сын остались, жена мэра, женщина суровая, тоже осталась, когда во всём доме погасли свечи, она как ни в чем ни бывало продолжала есть гуся, отщипывая мясо с общего блюда. Ещё несколько городских осталось, когда погас свет, попытались бежать, но не смогли, в дом ворвалось что-то, пронеслось вихрем, с шумом, со звоном разбитой посуды и тем страшным воем. Подлетело к сыну мэра, дыхнуло на него зловонно, как из могилы и рассмеялось так страшно, что тот потерял сознание. Когда очнулся, уже рассвело. Жена мэра лежала под столом с гусиной ножкой в руке, со сломанной шеей. Мэр и несколько его друзей и их жен, из тех, что не ушли, лежали кто где по комнате, все со свернутыми шеями. Теперь понятно, почему этот дом наводит столько жути. За всё это время, по словам Гунна, в нём так никто и не решился не то, что жить, даже рядом находиться или хотя бы прибрать тела. Странно, что дом не выглядит заброшенным или хоть немного потускневшим.
Дальше совсем сказка – что Невеста до сих пор бродит по горам, и в деревне даже зародилось поверье – если девушку пытаются насильно выдать замуж за того, кого она не хочет, надо пойти к этому дому или забраться на гору, и попросить невесту тебе помочь. И мужика как не бывало. Вот с тех пор мужики и перевелись в этой деревне, потому что выдавать замуж по расчёту они считали единственно возможным вариантом, всё ради процветания города.»
- Приехали, - повернулся таксист к Мелинде, видя, что она не замечает, как он уже две минуты как припарковался.
Мелинда сложила листок, исписанный торопливым неровным почерком, который назывался «история Гунна», обратно в папку и немного перевела дух. Обилие полученной информации просто не укладывалось у неё в голове. Она рассчиталась с водителем и вышла к вокзалу, посмотрела на часы, оглянулась вокруг. Суетились люди, воздух был полон обыденности и простых человеческих лиц, омрачённых томительным ожиданием и вокзальными чебуреками. Мелинде стало немного легче среди толпы, хотя чёрная тучка надвигающегося безумия неотрывно маячила где-то над головой.
Очередь в кассу была небольшая, уже через пять минут Мелинда предстала перед узким прямоугольным окошечком в куске плексигласа, за которым маячило суровое лицо краснощёкой представительницы автотранспортного предприятия.
- Самое дальнее по расстоянию и ближайшее по времени, пожалуйста, - вместе с паспортом Мелинда протянула толстую пачку денег, максимальную, которую могла позволить без ущерба для своего бюджета, - сдачи не надо, - торопливо добавила она, чтобы наверняка смягчить суровость казённой красавицы.
Красавица закатила глаза, постучала пальцами по клавишам кассового аппарата и протянула узкую кишку проездного билета обратно в окошечко со словами:
- Пятая платформа, отправление через пятнадцать минут.
Мелинда торопливо просочилась через толпу в сторону ларьков с едой, взяла воды и каких-то орешков, нашла нужную платформу и не глядя запрыгнула в автобус. Она протиснулась на своё сиденье с трудом, ей достался узкий кусочек кресла между окном и необъятной дамой, чью необъятность подчёркивала пушистая сверх всякой меры шуба. Однако эта компактность её места немного успокаивала, Мелинда наконец смогла выдохнуть с облегчением.
Она посмотрела на кейс Алека, с сомнением потеребила замок и убрала обратно под ноги. Хватит на сегодня информации, и так уже известно достаточно. Она расслабленно осела в кресле, только сейчас осознав, что до сих пор на ней халат из гостиницы, в кармане которого лежит пистолет. От этого ей стало ещё спокойнее, она решила достать наушники и немного вздремнуть под музыку. Автобус завёлся и задрожал, готовый отъезжать. Мелинда скользнула бесцельным взглядом по платформе и увидела стоящую там Оливию. Она улыбалась и махала рукой Мелинде. На голове у неё была шапка, надвинутая почти на глаза, под которой угадывалась неровность черепа. Мелинда помотала головой - нет, этого не может быть, просто не может. Моргнув, Мелинда увидела, что Оливия растворилась. Точнее, её там и не было, просто игра воображения, просто наваждение. Автобус тронулся и платформа поплыла назад. Ещё не успев воткнуть наушники, Мелинда расслышала объявление – бодрый женский голос объявлял, что с пятой платформы отправляется автобус до Насона. Не желая верить женщине, Мелинда только сейчас посмотрела на свой билет, надорванный кондуктором при посадке. «Насон» - было указано в пункте назначения. Чувство безопасности моментально растворилось, Мелинда поняла, что разговор с ней ещё не окончен, но дёргаться уже поздно. Она снова достала кейс Алека и решительно открыла его, чтобы прочитать всё от корки до корки.
«Это потом я увидел всё воочию, а пока что только стоял, слушал этого лысого, как коленка, старика, разглядывал его и думал, как бы мне от него отвязаться. Меньше всего мне хотелось написать в отчёт ту сказку, которую он мне рассказал, чтобы Яхно потом читал её вслух на оперативках и умирал со смеху.
- А почему же она не убила сына мэра? Не сходится.
Гунн вздохнул.
- Да лучше бы убила. Долгая жизнь, беспросветно долгая, одинокая и пустая жизнь в сотни раз хуже быстрой смерти. Так что это тоже своего рода наказание. Её проклятье. Она как будто тем смехом прокляла меня…
- «Меня»? Не понял, – я смотрел на него ещё внимательнее, пытаясь уловить признаки безумия, но ничего, кроме беспросветной тоски, я не увидел. Но и на старика, живущего более сотни лет, он похож не был – его кожа была коричневая, сухая и мятая, как бумага, но он выглядел скорее как печёное яблоко, как человек, слишком много времени проводящий на солнце, но не как дряхлый старик. Да и вспомнить, как он шустро карабкался по этой лестнице – ни за что не поверишь.
- Для проклятого вы неплохо выглядите, - сказал я и решил сваливать. Даже если эта история - правда лишь отчасти, находиться здесь мне категорически не хочется. Охотнее всего я верил в резню в том доме, настолько жутко он выглядел.
- Это всё внешняя оболочка, внутри-то давно уже всё сгнило… да подождите вы! – он увидел, что я собрался уходить, схватил меня за рукав, но тут же отдернул руку. Я остановился.
- Вы вроде бы всё рассказали.
- Нет, не всё . Я могу ещё и показать, раз вы мне не верите. Вот.
Он протянул мне папку, которую держал в руках. Внутри были фотографии девушек, все хорошего качества, формата а4, хотя очевидно сделанные в разное время. Все девушки были в подвенечных платьях и очень грустные. Они сидели на стульях, сложив руки на коленях, все как одна, а рядом стояли, очевидно, их женихи – по большей части мужчины уже в возрасте, или не слишком красивые, или и то, и другое сразу. То, что это именно женихи, а не отцы, было понятно по их властному взгляду, гордому, как смотрят на новенькую дорогую машину или яхту – «смотрите, что у меня есть».
- Я так понимаю, это все те невесты, о которых шла речь. Грустное зрелище. И что с ними стало? Ведь эта ваша Невеста – они призывали её на помощь, значит, с девушками всё должно хорошо сложиться?
- К сожалению, нет. Они все умерли очень рано,- вздохнул старик.
- Сломали шею?
- Не шутите. Да, она помогала им, но взамен тоже что-то требовала. Я предполагаю, что жизненную силу. Она просто высосала их, они все очень рано истлели и ушли из жизни. Кто-то умер от рака, кто-то от того, что просто остановилось сердце. Согласитесь, странно, когда молодые девушки пачками умирают от остановки сердца. Тогда как такая древность, как я, живёт! – на последней фразе он явно разозлился и бессильно пнул воздух. Но быстро притих и небрежно махнул рукой на фотографии, - Да вы присмотритесь, присмотритесь. Я специально раздобыл все пленки и напечатал снимки хорошего качества, не поленился съездить в Эжен, что внизу, в типографию. Посмотрите внимательно на девушек.
Я взял первый попавшийся снимок и вперился глазами в девушку. Ну да, очень грустные глаза, довольно красивая, судя по типу лица, год тридцатый прошлого века, красивая прическа и платье, уголки пухлых губ чуть опущены вниз, как будто она едва сдерживается, чтобы не заплакать.
- Ничего не вижу, - сказал я и протянул фотографии Гунну, но он не взял их у меня, а молча кивнул на снимок. Я посмотрел на фотографию, на расстоянии вытянутой руки угол обзора сменился, я смотрел на неё под наклоном и увидел, как на месте лица девушки картинка поплыла – рот открылся и опустился, как будто в крике, обнажив острые треугольные зубы, кожа потрескалась и потемнела, а на месте глаз зияли огромные чёрные дыры. Я вздрогнул и выронил фотографию – мало того, что меня тяготило и до предела натягивало нервы это место, увидеть такое здесь было, мягко говоря, неприятно. На снимке снова была миловидная грустная девушка.
Гунн удовлетворённо кивнул и поднял снимок.
- Хотите посмотреть остальных?
- Нет, спасибо. Что это? Это как те переливающиеся картинки из детства, как вы это сделали?
- Никак, ничего я не делал. Вы же видите, что это обычная фотобумага.
Он убрал фотографии в папку, все, кроме одной и протянул её мне.
- Вот она. Моя несостоявшаяся невеста, с которой все началось. Моя Оливия.
Я взял из его рук фотографию. Очень старая, потрескавшаяся, но аккуратно восстановленная. На что тогда снимали, кажется, на пластины? Оливия сидела на стуле одна, в центре комнаты, которая явно была её спальней, вся в кружевах и цветах. На ней было очень старомодное платье, которое от старости было уже явно какого-то молочного цвета, это было заметно даже по сепийной фотографии. Платье пра-черт-знает-сколько-раз-пра-бабки. Красивое лицо, очень красивое, но не грустное, как у других девушек, а какое-то дьявольски спокойное, с легкой улыбкой маньяка на пухлых губах и нехорошими искрами в глазах. Тёмные длинные волосы были собраны в высокую причёску вместе с цветами, к груди тоже приколот букетик цветов. Она мне нравилась в таком виде, и совершенно не хотелось наклонять фотографию, чтобы увидеть её сущность.
- Она не выглядит грустной.
- Эту фотографию сделали после того, как закончили платье. После того, как она уже успокоилась. Сразу же после съёмки она осталась в своей комнате, легла спать, после чего её уже никто не видел.
- А почему она не сфотографировалась с женихом, как все остальные?
- Она вообще не хотела фотографироваться, сказала, что это всё бесовские штучки. Тогда ведь фотографировать только-только начинали, многие боялись. В общем, её уговорили, но она сказала, что фотографироваться будет одна. И вообще по традиции снимки делали уже после свадьбы, но она сказала - либо сейчас, либо идите к чертям, «а с этим я вообще рядом не сяду» - это мне потом рассказали, как она про меня отозвалась.
Я покивал и отдал фотографию Гунну, стараясь быть осторожным, чтобы не повернуть её и не посмотреть на то, что скрывалось под этим милым личиком. Гунн убрал фотографию в папку и протянул её мне.
- Возьмите. Мне кажется, она вам ещё может пригодиться, а мне уже нет никакого смысла держать это у себя. Скажите, вы мне верите?
Ольга развернулась и поехала по маршруту. Был солнечный декабрьский день, снега насыпало ещё не так много, к тому же Ольге нравилось управлять мощной, тихо рычащей машиной, она беззаботно катилась вперёд, не задумываясь, что стемнеет совсем скоро, а в горах снега навалило гораздо больше, чем в городе.
22.
«1895 год, Насон (который тогда еще не Насон, и даже не город, а просто поселение промотавшихся помещиков, сбежавших от долгов подальше от остального мира). Они обжились, привезли свои семьи, к ним подтянулись ещё несколько семей, так постепенно городок разрастался. Отстроили церковь, дома, развели овец, и т.п. В таких условиях, да и в такие времена, новые семьи создавались по принципу «деньги к деньгам». Как только дети подрастали, родители садились и решали, кого из них объединить в семью так, чтобы всем было выгодно, какое хозяйство будет у новой семьи, сколько денег им выделить. Мнения детей, конечно, никто не спрашивал (Гунн говорит, что это важно для истории).
Год ок. 1905., дочь фермера, сын мэра (не официального). Сын староват уже, пока промотался по горам, не успел жениться, наследство некому передать, вот и нашли ему подходящую девушку, молодую, чтобы успеть состряпать детей и передать имущество. Девушка – в истерике, жених старый (разница лет 30), некрасивый и тощий, она сказала, что скорее сбросится со скалы, чем выйдет за него замуж и, тем более, будет делать ему наследников. Её никто не слушает, назначена свадьба, готовится пир на весь мир, весь город собирается хорошенько погулять. Девушке шьют подвенечное платье (точнее, подгоняют под неё платье какой-то прапрапрабабки). Невеста рыдает, вокруг неё суетятся старухи-швеи, и одна из них случайно уколола булавкой невесту, на платье попало несколько капель крови, но швея прикрывает испорченное место складками. Боится гнева невесты, но невеста вдруг странно успокаивается, перестаёт рыдать и молча стоит, пока заканчивают платье. Швеи уходят (позже они рассказывали - когда невеста успокоилась, им, напротив, стало очень не по себе, и они торопились скорее доделать работу и уйти от неё), невеста жалуется на усталость и прямо в платье уходит к себе. Её мать говорила позже, что заглядывала в комнату дочери проведать её, та лежала на кровати бледная, не сняв платья.
Наутро невесту не нашли. Все испугались, что она исполнила свою угрозу сброситься со скалы и вместо свадьбы отправляются искать её по горам, но ничего не находят. Вечером возвращаются в деревню все, кроме родителей девушки. Стол накрыт, но отмечать уже нечего. Мэр в расстроенных чувствах берёт из толпы одну из швей, ту, что помоложе, и они играют свадьбу тут же (чего добру пропадать). Тот дом. Это дом её родителей, ужин готовили там, и отмечали там же, священник отказался их венчать, заявил, что это кощунство. Сыграли так – мол, у них в горах тут свой город, и законы тоже свои. Свадьбы была странная, тихая, так что вой на вершине они сразу же услышали. Невеста сидела бледная, пока все бегали смотреть, кто воет (не похоже было на животного, подумали на невесту номер один), невеста номер два исчезла. Больше никто её не видел. Те, кто почеловечней, отказались дальше во всём этом участвовать, ушли домой – это их и спасло. Упрямый мэр и его дурак сын остались, жена мэра, женщина суровая, тоже осталась, когда во всём доме погасли свечи, она как ни в чем ни бывало продолжала есть гуся, отщипывая мясо с общего блюда. Ещё несколько городских осталось, когда погас свет, попытались бежать, но не смогли, в дом ворвалось что-то, пронеслось вихрем, с шумом, со звоном разбитой посуды и тем страшным воем. Подлетело к сыну мэра, дыхнуло на него зловонно, как из могилы и рассмеялось так страшно, что тот потерял сознание. Когда очнулся, уже рассвело. Жена мэра лежала под столом с гусиной ножкой в руке, со сломанной шеей. Мэр и несколько его друзей и их жен, из тех, что не ушли, лежали кто где по комнате, все со свернутыми шеями. Теперь понятно, почему этот дом наводит столько жути. За всё это время, по словам Гунна, в нём так никто и не решился не то, что жить, даже рядом находиться или хотя бы прибрать тела. Странно, что дом не выглядит заброшенным или хоть немного потускневшим.
Дальше совсем сказка – что Невеста до сих пор бродит по горам, и в деревне даже зародилось поверье – если девушку пытаются насильно выдать замуж за того, кого она не хочет, надо пойти к этому дому или забраться на гору, и попросить невесту тебе помочь. И мужика как не бывало. Вот с тех пор мужики и перевелись в этой деревне, потому что выдавать замуж по расчёту они считали единственно возможным вариантом, всё ради процветания города.»
- Приехали, - повернулся таксист к Мелинде, видя, что она не замечает, как он уже две минуты как припарковался.
Мелинда сложила листок, исписанный торопливым неровным почерком, который назывался «история Гунна», обратно в папку и немного перевела дух. Обилие полученной информации просто не укладывалось у неё в голове. Она рассчиталась с водителем и вышла к вокзалу, посмотрела на часы, оглянулась вокруг. Суетились люди, воздух был полон обыденности и простых человеческих лиц, омрачённых томительным ожиданием и вокзальными чебуреками. Мелинде стало немного легче среди толпы, хотя чёрная тучка надвигающегося безумия неотрывно маячила где-то над головой.
Очередь в кассу была небольшая, уже через пять минут Мелинда предстала перед узким прямоугольным окошечком в куске плексигласа, за которым маячило суровое лицо краснощёкой представительницы автотранспортного предприятия.
- Самое дальнее по расстоянию и ближайшее по времени, пожалуйста, - вместе с паспортом Мелинда протянула толстую пачку денег, максимальную, которую могла позволить без ущерба для своего бюджета, - сдачи не надо, - торопливо добавила она, чтобы наверняка смягчить суровость казённой красавицы.
Красавица закатила глаза, постучала пальцами по клавишам кассового аппарата и протянула узкую кишку проездного билета обратно в окошечко со словами:
- Пятая платформа, отправление через пятнадцать минут.
Мелинда торопливо просочилась через толпу в сторону ларьков с едой, взяла воды и каких-то орешков, нашла нужную платформу и не глядя запрыгнула в автобус. Она протиснулась на своё сиденье с трудом, ей достался узкий кусочек кресла между окном и необъятной дамой, чью необъятность подчёркивала пушистая сверх всякой меры шуба. Однако эта компактность её места немного успокаивала, Мелинда наконец смогла выдохнуть с облегчением.
Она посмотрела на кейс Алека, с сомнением потеребила замок и убрала обратно под ноги. Хватит на сегодня информации, и так уже известно достаточно. Она расслабленно осела в кресле, только сейчас осознав, что до сих пор на ней халат из гостиницы, в кармане которого лежит пистолет. От этого ей стало ещё спокойнее, она решила достать наушники и немного вздремнуть под музыку. Автобус завёлся и задрожал, готовый отъезжать. Мелинда скользнула бесцельным взглядом по платформе и увидела стоящую там Оливию. Она улыбалась и махала рукой Мелинде. На голове у неё была шапка, надвинутая почти на глаза, под которой угадывалась неровность черепа. Мелинда помотала головой - нет, этого не может быть, просто не может. Моргнув, Мелинда увидела, что Оливия растворилась. Точнее, её там и не было, просто игра воображения, просто наваждение. Автобус тронулся и платформа поплыла назад. Ещё не успев воткнуть наушники, Мелинда расслышала объявление – бодрый женский голос объявлял, что с пятой платформы отправляется автобус до Насона. Не желая верить женщине, Мелинда только сейчас посмотрела на свой билет, надорванный кондуктором при посадке. «Насон» - было указано в пункте назначения. Чувство безопасности моментально растворилось, Мелинда поняла, что разговор с ней ещё не окончен, но дёргаться уже поздно. Она снова достала кейс Алека и решительно открыла его, чтобы прочитать всё от корки до корки.
«Это потом я увидел всё воочию, а пока что только стоял, слушал этого лысого, как коленка, старика, разглядывал его и думал, как бы мне от него отвязаться. Меньше всего мне хотелось написать в отчёт ту сказку, которую он мне рассказал, чтобы Яхно потом читал её вслух на оперативках и умирал со смеху.
- А почему же она не убила сына мэра? Не сходится.
Гунн вздохнул.
- Да лучше бы убила. Долгая жизнь, беспросветно долгая, одинокая и пустая жизнь в сотни раз хуже быстрой смерти. Так что это тоже своего рода наказание. Её проклятье. Она как будто тем смехом прокляла меня…
- «Меня»? Не понял, – я смотрел на него ещё внимательнее, пытаясь уловить признаки безумия, но ничего, кроме беспросветной тоски, я не увидел. Но и на старика, живущего более сотни лет, он похож не был – его кожа была коричневая, сухая и мятая, как бумага, но он выглядел скорее как печёное яблоко, как человек, слишком много времени проводящий на солнце, но не как дряхлый старик. Да и вспомнить, как он шустро карабкался по этой лестнице – ни за что не поверишь.
- Для проклятого вы неплохо выглядите, - сказал я и решил сваливать. Даже если эта история - правда лишь отчасти, находиться здесь мне категорически не хочется. Охотнее всего я верил в резню в том доме, настолько жутко он выглядел.
- Это всё внешняя оболочка, внутри-то давно уже всё сгнило… да подождите вы! – он увидел, что я собрался уходить, схватил меня за рукав, но тут же отдернул руку. Я остановился.
- Вы вроде бы всё рассказали.
- Нет, не всё . Я могу ещё и показать, раз вы мне не верите. Вот.
Он протянул мне папку, которую держал в руках. Внутри были фотографии девушек, все хорошего качества, формата а4, хотя очевидно сделанные в разное время. Все девушки были в подвенечных платьях и очень грустные. Они сидели на стульях, сложив руки на коленях, все как одна, а рядом стояли, очевидно, их женихи – по большей части мужчины уже в возрасте, или не слишком красивые, или и то, и другое сразу. То, что это именно женихи, а не отцы, было понятно по их властному взгляду, гордому, как смотрят на новенькую дорогую машину или яхту – «смотрите, что у меня есть».
- Я так понимаю, это все те невесты, о которых шла речь. Грустное зрелище. И что с ними стало? Ведь эта ваша Невеста – они призывали её на помощь, значит, с девушками всё должно хорошо сложиться?
- К сожалению, нет. Они все умерли очень рано,- вздохнул старик.
- Сломали шею?
- Не шутите. Да, она помогала им, но взамен тоже что-то требовала. Я предполагаю, что жизненную силу. Она просто высосала их, они все очень рано истлели и ушли из жизни. Кто-то умер от рака, кто-то от того, что просто остановилось сердце. Согласитесь, странно, когда молодые девушки пачками умирают от остановки сердца. Тогда как такая древность, как я, живёт! – на последней фразе он явно разозлился и бессильно пнул воздух. Но быстро притих и небрежно махнул рукой на фотографии, - Да вы присмотритесь, присмотритесь. Я специально раздобыл все пленки и напечатал снимки хорошего качества, не поленился съездить в Эжен, что внизу, в типографию. Посмотрите внимательно на девушек.
Я взял первый попавшийся снимок и вперился глазами в девушку. Ну да, очень грустные глаза, довольно красивая, судя по типу лица, год тридцатый прошлого века, красивая прическа и платье, уголки пухлых губ чуть опущены вниз, как будто она едва сдерживается, чтобы не заплакать.
- Ничего не вижу, - сказал я и протянул фотографии Гунну, но он не взял их у меня, а молча кивнул на снимок. Я посмотрел на фотографию, на расстоянии вытянутой руки угол обзора сменился, я смотрел на неё под наклоном и увидел, как на месте лица девушки картинка поплыла – рот открылся и опустился, как будто в крике, обнажив острые треугольные зубы, кожа потрескалась и потемнела, а на месте глаз зияли огромные чёрные дыры. Я вздрогнул и выронил фотографию – мало того, что меня тяготило и до предела натягивало нервы это место, увидеть такое здесь было, мягко говоря, неприятно. На снимке снова была миловидная грустная девушка.
Гунн удовлетворённо кивнул и поднял снимок.
- Хотите посмотреть остальных?
- Нет, спасибо. Что это? Это как те переливающиеся картинки из детства, как вы это сделали?
- Никак, ничего я не делал. Вы же видите, что это обычная фотобумага.
Он убрал фотографии в папку, все, кроме одной и протянул её мне.
- Вот она. Моя несостоявшаяся невеста, с которой все началось. Моя Оливия.
Я взял из его рук фотографию. Очень старая, потрескавшаяся, но аккуратно восстановленная. На что тогда снимали, кажется, на пластины? Оливия сидела на стуле одна, в центре комнаты, которая явно была её спальней, вся в кружевах и цветах. На ней было очень старомодное платье, которое от старости было уже явно какого-то молочного цвета, это было заметно даже по сепийной фотографии. Платье пра-черт-знает-сколько-раз-пра-бабки. Красивое лицо, очень красивое, но не грустное, как у других девушек, а какое-то дьявольски спокойное, с легкой улыбкой маньяка на пухлых губах и нехорошими искрами в глазах. Тёмные длинные волосы были собраны в высокую причёску вместе с цветами, к груди тоже приколот букетик цветов. Она мне нравилась в таком виде, и совершенно не хотелось наклонять фотографию, чтобы увидеть её сущность.
- Она не выглядит грустной.
- Эту фотографию сделали после того, как закончили платье. После того, как она уже успокоилась. Сразу же после съёмки она осталась в своей комнате, легла спать, после чего её уже никто не видел.
- А почему она не сфотографировалась с женихом, как все остальные?
- Она вообще не хотела фотографироваться, сказала, что это всё бесовские штучки. Тогда ведь фотографировать только-только начинали, многие боялись. В общем, её уговорили, но она сказала, что фотографироваться будет одна. И вообще по традиции снимки делали уже после свадьбы, но она сказала - либо сейчас, либо идите к чертям, «а с этим я вообще рядом не сяду» - это мне потом рассказали, как она про меня отозвалась.
Я покивал и отдал фотографию Гунну, стараясь быть осторожным, чтобы не повернуть её и не посмотреть на то, что скрывалось под этим милым личиком. Гунн убрал фотографию в папку и протянул её мне.
- Возьмите. Мне кажется, она вам ещё может пригодиться, а мне уже нет никакого смысла держать это у себя. Скажите, вы мне верите?
