Рука его двигалась уверенно, без колебаний, и Вэл поняла, что он делал это много раз. Линии ложились ровно, соединяясь в замысловатые узоры: спирали, круги, знаки, похожие на руны, но более древние, более органичные, словно выросшие из самой земли.
Закончив с кругом, он извлёк из мешка пучок сухих трав, перевязанных красной нитью, и небольшой глиняный горшочек с углями. Чиркнул огнивом, поджёг травы, и те занялись медленным, душистым дымом. Запах поплыл по поляне — горьковатый, пряный, с нотками шалфея и можжевельника. Дым не поднимался вверх, а стелился по земле, заполняя магический круг, окутывая ноги Вэл белёсой пеленой.
— Входи в круг, — сказал Люм. — Сядь лицом к дубу. Я буду позади тебя. Возьму твои руки и стану проводником.
Вэл шагнула внутрь символов и опустилась на колени, чувствуя, как прохлада земли проникает сквозь джинсы. Люм сел за её спиной, и его ладони легли поверх её рук — тёплые, сухие, надёжные. Дым клубился вокруг, и мир начал терять чёткость. Тени сгустились, но не пугали — они были частью ритуала.
— Закрой глаза, — его голос звучал глухо, словно через толщу воды. — Дыши медленно. Слушай моё дыхание. Сейчас мы пойдём туда, куда ты давно не заглядывала. В твою собственную глубину. Не бойся того, что увидишь. Это всё — ты. Просто ты, которую ты забыла.
Вэл закрыла глаза. Дым щекотал ноздри, кружил голову. Ладони Люма стали горячее, и она почувствовала, как от них по рукам, по позвоночнику, по всему телу разливается странное, гудящее тепло. Звуки леса — шелест листьев, пение птиц, далёкий стук дятла — отдалились, стали неразличимы, а потом и вовсе исчезли, сменившись глубокой, звенящей тишиной.
А потом её потянуло вниз. Или вглубь. Или назад — во времени. Она перестала понимать направления. Осталось только движение, плавное, как скольжение по течению подземной реки.
---
Первое, что она увидела, был лес.
Но не тот, в котором они находились, и не тот, что снился ей раньше. Этот лес был молодым — берёзы и осины, солнечные пятна на траве, запах земляники. Она стояла на опушке, и руки её были руками старой женщины: морщинистые, с набухшими венами, но всё ещё сильные. Она жила одна. В землянке, крытой дёрном, у ручья. Знала травы, варила зелья, разговаривала с птицами. Иногда к ней приходили люди из далёкой деревни — просили исцелить ребёнка, или корову, или снять сглаз. Она помогала. Не за деньги — за хлеб, за молоко, за уважение. Она была не ведьмой даже, а знахаркой, хранительницей малого уголка земли. И была счастлива.
Видение растворилось, как утренний туман.
Следующая жизнь пришла волной. Она была моложе, жила в большой деревне, в настоящем доме с печью и ставнями. К ней шли уже толпами — и бабы с младенцами, и мужики с порченой скотиной, и даже барин из усадьбы за рекой. Она принимала роды, лечила лихорадку, умела остановить кровь словом и прикосновением. Её уважали, но и боялись. Крестились, проходя мимо её дома. Она не обращала внимания. У неё было дело — помогать. И она делала его хорошо.
Третья жизнь оказалась тревожной. Она была молода, но уже сильна. Город. Каменные дома, грязные улицы, запах дыма и людского пота. Она вращалась среди людей, которые шёпотом говорили о царе, о свободе, о справедливости. Она варила для них зелья — не для убийства, нет. Для храбрости, для остроты ума, для удачи в опасных делах. Она плела заговоры, которые должны были ослабить власть, разрушить старые оковы. Она верила, что делает благое дело. И не знала, чем оно кончится, потому что видение оборвалось прежде, чем пришла развязка.
Вэл чувствовала, как холод проступает сквозь тепло рук Люма. Эти жизни были чужими и одновременно до боли знакомыми. Она узнавала себя в каждой — не лицом, не именем, а чем-то более глубинным. Словно смотрела в старые, мутные зеркала, которые вдруг начали очищаться.
А потом наступила тьма.
Не сразу. Сначала появился холод. Пронизывающий, сырой, пробирающий до костей. Потом — запах. Дыма, гари, промёрзшей земли и чего-то ещё, сладковатого и тошнотворного. Запах смерти. Она стояла посреди города, которого не узнавала, и одновременно знала слишком хорошо.
Ленинград. Блокада.
Она была сильной. Очень сильной. Ведьмой, прошедшей долгий путь, накопившей знания многих жизней. Она не воевала. Не выбирала сторону — ни красных, ни фашистов. Для неё существовала только жизнь и смерть, и она встала на сторону жизни. Она жила в полуподвале на Петроградской, и к ней шли люди — измученные, голодные, умирающие. Она не могла накормить их досыта, но могла забрать боль, придать сил, помочь организму продержаться ещё день, ещё неделю. Она работала с кореньями, которые чудом находила в промёрзшей земле, с травами, которые выращивала в горшках на единственном окне. Она отдавала свою силу, и от этого слабела сама, но не могла иначе.
А потом пришли они.
Не солдаты. Те, кто был страшнее солдат. Оккультисты Третьего рейха. Они знали, кто она. Они хотели, чтобы она служила им. Использовала свою связь с землёй и жизнью для их тёмных целей — чтобы найти и пробудить то, что спало под корнями. Она отказалась. И тогда они прислали его.
Некромант.
Вэл увидела его лицо — бледное, с ввалившимися щеками и глазами, в которых не было ничего человеческого, только отражение бездны. Он не был стар, но от него веяло такой древней, такой беспросветной тьмой, что земля под его ногами, казалось, умирала. Он пришёл не убить её обычным способом — это было невозможно для того, кто укоренён в жизни так глубоко, как она. Он пришёл, чтобы стереть её.
Видение стало рваным, болезненным. Она помнила боль — не физическую, а какую-то иную, словно из неё вырывали корни, которыми она вросла в этот мир. Некромант говорил на языке, которого она не понимала, но смысл его слов отпечатывался прямо в сознании. Он запечатывал её память. Не уничтожал — это было выше его сил. Он запирал её так глубоко, что новое воплощение не сможет до неё добраться. Делал её обычной. Лишал дара, оставляя лишь слабые отголоски — способность чувствовать растения, не более. И привязывал заклятие к сроку. Не навсегда. На десятилетия. На поколения. На триста лет. И привязал печать к фолианту друидов — книге, что была утеряна, но не уничтожена. Если книга будет найдена и открыта, печать начнёт разрушаться.
Вэл закричала — или ей показалось, что закричала. Звука не было. Только безмолвный вопль, уходящий в пустоту.
И тьма.
---
Она открыла глаза. Лес вокруг был тем же — старый дуб, мох, дым трав, уже почти рассеявшийся. Но что-то изменилось. Словно мир стал на тон темнее, на оттенок реальнее. Тени стали глубже, а свет — мягче. Она сидела, прислонившись спиной к груди Люма, и чувствовала, как он тяжело дышит. Его руки всё ещё держали её ладони, но хватка ослабла.
— Сколько... — голос её прозвучал хрипло, как после долгого молчания. — Сколько мы здесь?
— Час, — ответил Люм. Голос его тоже был уставшим. — Может, чуть больше. Для тебя прошло иначе?
Вэл медленно села прямо, разминая затёкшие плечи. Она чувствовала себя так, будто прожила несколько жизней за один присест, — что, в общем-то, было правдой.
— Несколько дней, — сказала она. — Я видела... много всего.
Он кивнул, не спрашивая подробностей. То ли видел то же самое, пока был её проводником, то ли просто понимал, что сейчас ей нужно время, чтобы переварить.
— Тот, последний... — Вэл запнулась. — Некромант. Он запер мою память. Поэтому я ничего не помнила. Он не убил меня, он... отсрочил моё возвращение. На триста лет. И привязал печать к фолианту. Когда книгу нашли и открыли, печать начала разрушаться. Вот почему я начала вспоминать.
Люм помолчал. Потом сказал тихо, и в голосе его слышалось благоговение, смешанное с тревогой:
— Я видел. Не всё, но достаточно. Ты была сильной ведьмой, Вэл. Очень сильной. И ты выбрала правильную сторону, даже когда это стоило тебе всего. Теперь я понимаю, почему растения так тянутся к тебе. Ты не просто природная ведьма. Ты — Хранительница. Одна из тех, кто стоял на страже равновесия. Одна из тех, кто заточил Старшую Ведьму под корнями.
Вэл замерла.
— Что? Заточила? Кого?
Люм посмотрел на неё долгим взглядом, и тени под его глазами стали почти чёрными.
— Я видел это в твоих воспоминаниях. Не всё, но достаточно. Ты была одной из Хранительниц, которые запечатали Эриду — восьмую, самую сильную из Сестёр. Она была их лидером, их сердцем тьмы. Без неё Семь Ведьм — лишь осколки былой мощи. Но если её освободить... Восемь станут единой силой, и мир содрогнется. Мора ищет фолиант не просто ради знаний. Она ищет ключ к темнице Эриды. И теперь, когда книга у нас, а твоя память возвращается... ты — единственная, кто может либо открыть темницу, либо навсегда её запечатать.
Вэл хотела что-то ответить, но в горле стоял ком. Вместо этого она просто встала, опираясь на его руку, и оглядела поляну. Дым рассеялся окончательно. Символы на земле поблекли, словно впитались обратно в почву. Дуб стоял, как и прежде, молчаливый и могучий, но теперь Вэл чувствовала его внимание — древнее, терпеливое, оценивающее.
— Надо возвращаться, — сказал Люм, тоже поднимаясь. — Солнце садится. И нам нужно подумать, что делать дальше. Теперь, когда ты знаешь...
Он осёкся, потому что Вэл вдруг резко выпрямилась и прислушалась.
— Ты слышишь? — спросила она.
Люм замер. В лесу было тихо. Слишком тихо. Даже птицы умолкли. Тени сгустились, стали плотнее, словно наблюдали.
— Идём к машине, — сказал он быстро. — Быстро.
Они почти бегом двинулись обратно по тропинке через рощу. Вэл чувствовала, как страх возвращается, сжимает горло ледяной рукой. Место силы защищало их, пока они были внутри круга, но теперь они покинули его.
Машина показалась между стволами. Она стояла там же, где они её оставили. Но что-то было не так. Люм остановился первым, и Вэл услышала, как он тихо, сквозь зубы, выдохнул ругательство.
Все четыре колеса были разрезаны. Резина висела лохмотьями. На капоте, прямо поверх пыли, кто-то пальцем или палочкой вывел корявую надпись, и буквы, казалось, слабо светились в сумерках:
«ДАЛЕКО УШЛИ?»
Люм обошёл машину, пнул спущенное колесо и выругался снова — на этот раз громче и гораздо более витиевато. Вэл не знала, что он способен на такие выражения. Крак, будь он здесь, наверное, покраснел бы под перьями.
— Мора, — сказал он, отвечая на невысказанный вопрос. — Почуяла, что мы вышли из-под защиты круга. Не могла достать нас в ритуале, но до машины добралась. Мелко. Мстительно. В её стиле.
Он достал телефон, посмотрел на экран и нахмурился ещё сильнее.
— Связи нет. Конечно.
Вэл оглядела пустую грунтовку, тёмный лес вокруг, быстро темнеющее небо над головой. До города час езды на машине. Пешком — несколько часов, если не больше. И Мора где-то рядом. Тени сгущались, становились длиннее, чем должны быть в этот час.
— Что будем делать? — спросила она, стараясь, чтобы голос звучал твёрдо.
Люм убрал телефон, посмотрел на надпись на капоте, потом на Вэл. В его светлых глазах зажёгся недобрый огонёк.
— У меня в багажнике есть запаска. Одна. И ещё кое-что... Ты когда-нибудь пробовала просить дерево о помощи в дороге?
Вэл моргнула.
— В каком смысле?
— В прямом, — он уже открывал багажник, доставая домкрат и баллонный ключ. — У друидов есть старый способ. Но для него нужна твоя сила. Ты готова попробовать кое-что новое прямо сейчас?
---
Люм уже вытащил из багажника домкрат, баллонный ключ и одинокую запаску — старую, с потрескавшейся резиной, но ещё пригодную. Он бросил взгляд на остальные три колеса, висящие безжизненными лохмотьями, и снова выругался — на этот раз тише, но не менее выразительно.
— Одной запаской мы не обойдёмся, — констатировал он очевидное. — Нужно ещё три колеса. Или хотя бы что-то, на чём можно доехать до цивилизации.
Он выпрямился и посмотрел на Вэл. В его глазах читалась странная смесь досады и азарта.
— Ты спрашивала, готова ли я попробовать новое, — напомнила Вэл. — Я готова. Что нужно делать?
Люм огляделся. Вдоль грунтовой дороги росли старые берёзы и осины, их стволы белели в сгущающихся сумерках, а тени под ними казались особенно густыми. Он подошёл к ближайшей берёзе — высокой, стройной, с гладкой корой, покрытой чёрными чечевичками. Положил на ствол ладонь и на мгновение закрыл глаза.
— Берёза — дерево щедрое, — произнёс он негромко. — Она часто помогает путникам. Дай мне свои руки.
Вэл подошла и встала рядом. Люм взял её ладони и прижал к стволу, накрыв своими сверху. Кора была прохладной и чуть влажной.
— Закрой глаза. Почувствуй её жизнь — так же, как чувствовала фикус, но глубже. Берёза старше, её сознание медленнее и шире. Не проси напрямую. Просто покажи ей, что нам нужно. Представь колесо. Круглое, крепкое, способное катиться по дороге. Покажи образ, а не слова.
Вэл закрыла глаза и сосредоточилась. Она вспомнила ощущение от фикуса — тот тёплый отклик, течение жизни вверх по стеблю. Здесь было иначе. Под её ладонями пульсировала не одна жизнь, а целая сеть: корни, уходящие глубоко в землю, ствол, тянущийся к небу, ветви, листья, шелестящие на ветру. Это было похоже на огромный, медленный оркестр, в котором каждый инструмент играл свою партию.
Она представила колесо. Не современное, резиновое, а простое деревянное — как на старых телегах. Круглое, с толстыми спицами, прочное. Она вложила в этот образ всю свою нужду, всё желание вернуться домой, в безопасность.
Берёза ответила не сразу. Сначала Вэл почувствовала лёгкое недоумение — дерево не понимало, зачем живому существу может понадобиться мёртвая древесина, оторванная от корней. Потом пришло осознание — медленное, как движение сока весной. И согласие. Не радостное, а спокойное, с оттенком жертвенности. Берёза готова была отдать часть себя, чтобы помочь тем, кто говорит на её языке.
Вэл открыла глаза. Люм уже отошёл на шаг и смотрел на дерево с уважением. На стволе, на высоте человеческого роста, появилась тонкая трещина. Она расширялась, углублялась, и из неё медленно, словно выдыхая, начало выдвигаться деревянное кольцо. За ним второе, третье. Древесина была гладкой, словно отполированной, без единого сучка.
— Отойди, — тихо сказал Люм, увлекая Вэл за руку.
Берёза с тихим стоном, похожим на вздох уставшего человека, отделила от себя четыре идеально круглых деревянных диска. Они мягко упали на мох, и трещина в стволе затянулась, оставив лишь едва заметный рубец. Несколько листьев, желтеющих раньше срока, сорвались с веток и закружились в воздухе — плата за помощь. Тени под деревом на мгновение сгустились, словно провожая листья.
Вэл коснулась ствола ещё раз, теперь уже без слов благодаря. Ей показалось, что берёза поняла.
Люм уже поднимал первый диск, прикидывая его вес и размер.
— Почти идеально, — пробормотал он. — Придётся повозиться с креплением, но до города дотянем. Медленно, правда. Очень медленно.
Следующие полчаса они провозились, прилаживая деревянные колёса к ступицам. Люм работал сосредоточенно и молча, используя инструменты из багажника и какие-то свои друидические уловки — то капнет на резьбу маслянистой жидкостью из маленького пузырька, то прошепчет что-то над гайками.
Закончив с кругом, он извлёк из мешка пучок сухих трав, перевязанных красной нитью, и небольшой глиняный горшочек с углями. Чиркнул огнивом, поджёг травы, и те занялись медленным, душистым дымом. Запах поплыл по поляне — горьковатый, пряный, с нотками шалфея и можжевельника. Дым не поднимался вверх, а стелился по земле, заполняя магический круг, окутывая ноги Вэл белёсой пеленой.
— Входи в круг, — сказал Люм. — Сядь лицом к дубу. Я буду позади тебя. Возьму твои руки и стану проводником.
Вэл шагнула внутрь символов и опустилась на колени, чувствуя, как прохлада земли проникает сквозь джинсы. Люм сел за её спиной, и его ладони легли поверх её рук — тёплые, сухие, надёжные. Дым клубился вокруг, и мир начал терять чёткость. Тени сгустились, но не пугали — они были частью ритуала.
— Закрой глаза, — его голос звучал глухо, словно через толщу воды. — Дыши медленно. Слушай моё дыхание. Сейчас мы пойдём туда, куда ты давно не заглядывала. В твою собственную глубину. Не бойся того, что увидишь. Это всё — ты. Просто ты, которую ты забыла.
Вэл закрыла глаза. Дым щекотал ноздри, кружил голову. Ладони Люма стали горячее, и она почувствовала, как от них по рукам, по позвоночнику, по всему телу разливается странное, гудящее тепло. Звуки леса — шелест листьев, пение птиц, далёкий стук дятла — отдалились, стали неразличимы, а потом и вовсе исчезли, сменившись глубокой, звенящей тишиной.
А потом её потянуло вниз. Или вглубь. Или назад — во времени. Она перестала понимать направления. Осталось только движение, плавное, как скольжение по течению подземной реки.
---
Первое, что она увидела, был лес.
Но не тот, в котором они находились, и не тот, что снился ей раньше. Этот лес был молодым — берёзы и осины, солнечные пятна на траве, запах земляники. Она стояла на опушке, и руки её были руками старой женщины: морщинистые, с набухшими венами, но всё ещё сильные. Она жила одна. В землянке, крытой дёрном, у ручья. Знала травы, варила зелья, разговаривала с птицами. Иногда к ней приходили люди из далёкой деревни — просили исцелить ребёнка, или корову, или снять сглаз. Она помогала. Не за деньги — за хлеб, за молоко, за уважение. Она была не ведьмой даже, а знахаркой, хранительницей малого уголка земли. И была счастлива.
Видение растворилось, как утренний туман.
Следующая жизнь пришла волной. Она была моложе, жила в большой деревне, в настоящем доме с печью и ставнями. К ней шли уже толпами — и бабы с младенцами, и мужики с порченой скотиной, и даже барин из усадьбы за рекой. Она принимала роды, лечила лихорадку, умела остановить кровь словом и прикосновением. Её уважали, но и боялись. Крестились, проходя мимо её дома. Она не обращала внимания. У неё было дело — помогать. И она делала его хорошо.
Третья жизнь оказалась тревожной. Она была молода, но уже сильна. Город. Каменные дома, грязные улицы, запах дыма и людского пота. Она вращалась среди людей, которые шёпотом говорили о царе, о свободе, о справедливости. Она варила для них зелья — не для убийства, нет. Для храбрости, для остроты ума, для удачи в опасных делах. Она плела заговоры, которые должны были ослабить власть, разрушить старые оковы. Она верила, что делает благое дело. И не знала, чем оно кончится, потому что видение оборвалось прежде, чем пришла развязка.
Вэл чувствовала, как холод проступает сквозь тепло рук Люма. Эти жизни были чужими и одновременно до боли знакомыми. Она узнавала себя в каждой — не лицом, не именем, а чем-то более глубинным. Словно смотрела в старые, мутные зеркала, которые вдруг начали очищаться.
А потом наступила тьма.
Не сразу. Сначала появился холод. Пронизывающий, сырой, пробирающий до костей. Потом — запах. Дыма, гари, промёрзшей земли и чего-то ещё, сладковатого и тошнотворного. Запах смерти. Она стояла посреди города, которого не узнавала, и одновременно знала слишком хорошо.
Ленинград. Блокада.
Она была сильной. Очень сильной. Ведьмой, прошедшей долгий путь, накопившей знания многих жизней. Она не воевала. Не выбирала сторону — ни красных, ни фашистов. Для неё существовала только жизнь и смерть, и она встала на сторону жизни. Она жила в полуподвале на Петроградской, и к ней шли люди — измученные, голодные, умирающие. Она не могла накормить их досыта, но могла забрать боль, придать сил, помочь организму продержаться ещё день, ещё неделю. Она работала с кореньями, которые чудом находила в промёрзшей земле, с травами, которые выращивала в горшках на единственном окне. Она отдавала свою силу, и от этого слабела сама, но не могла иначе.
А потом пришли они.
Не солдаты. Те, кто был страшнее солдат. Оккультисты Третьего рейха. Они знали, кто она. Они хотели, чтобы она служила им. Использовала свою связь с землёй и жизнью для их тёмных целей — чтобы найти и пробудить то, что спало под корнями. Она отказалась. И тогда они прислали его.
Некромант.
Вэл увидела его лицо — бледное, с ввалившимися щеками и глазами, в которых не было ничего человеческого, только отражение бездны. Он не был стар, но от него веяло такой древней, такой беспросветной тьмой, что земля под его ногами, казалось, умирала. Он пришёл не убить её обычным способом — это было невозможно для того, кто укоренён в жизни так глубоко, как она. Он пришёл, чтобы стереть её.
Видение стало рваным, болезненным. Она помнила боль — не физическую, а какую-то иную, словно из неё вырывали корни, которыми она вросла в этот мир. Некромант говорил на языке, которого она не понимала, но смысл его слов отпечатывался прямо в сознании. Он запечатывал её память. Не уничтожал — это было выше его сил. Он запирал её так глубоко, что новое воплощение не сможет до неё добраться. Делал её обычной. Лишал дара, оставляя лишь слабые отголоски — способность чувствовать растения, не более. И привязывал заклятие к сроку. Не навсегда. На десятилетия. На поколения. На триста лет. И привязал печать к фолианту друидов — книге, что была утеряна, но не уничтожена. Если книга будет найдена и открыта, печать начнёт разрушаться.
Вэл закричала — или ей показалось, что закричала. Звука не было. Только безмолвный вопль, уходящий в пустоту.
И тьма.
---
Она открыла глаза. Лес вокруг был тем же — старый дуб, мох, дым трав, уже почти рассеявшийся. Но что-то изменилось. Словно мир стал на тон темнее, на оттенок реальнее. Тени стали глубже, а свет — мягче. Она сидела, прислонившись спиной к груди Люма, и чувствовала, как он тяжело дышит. Его руки всё ещё держали её ладони, но хватка ослабла.
— Сколько... — голос её прозвучал хрипло, как после долгого молчания. — Сколько мы здесь?
— Час, — ответил Люм. Голос его тоже был уставшим. — Может, чуть больше. Для тебя прошло иначе?
Вэл медленно села прямо, разминая затёкшие плечи. Она чувствовала себя так, будто прожила несколько жизней за один присест, — что, в общем-то, было правдой.
— Несколько дней, — сказала она. — Я видела... много всего.
Он кивнул, не спрашивая подробностей. То ли видел то же самое, пока был её проводником, то ли просто понимал, что сейчас ей нужно время, чтобы переварить.
— Тот, последний... — Вэл запнулась. — Некромант. Он запер мою память. Поэтому я ничего не помнила. Он не убил меня, он... отсрочил моё возвращение. На триста лет. И привязал печать к фолианту. Когда книгу нашли и открыли, печать начала разрушаться. Вот почему я начала вспоминать.
Люм помолчал. Потом сказал тихо, и в голосе его слышалось благоговение, смешанное с тревогой:
— Я видел. Не всё, но достаточно. Ты была сильной ведьмой, Вэл. Очень сильной. И ты выбрала правильную сторону, даже когда это стоило тебе всего. Теперь я понимаю, почему растения так тянутся к тебе. Ты не просто природная ведьма. Ты — Хранительница. Одна из тех, кто стоял на страже равновесия. Одна из тех, кто заточил Старшую Ведьму под корнями.
Вэл замерла.
— Что? Заточила? Кого?
Люм посмотрел на неё долгим взглядом, и тени под его глазами стали почти чёрными.
— Я видел это в твоих воспоминаниях. Не всё, но достаточно. Ты была одной из Хранительниц, которые запечатали Эриду — восьмую, самую сильную из Сестёр. Она была их лидером, их сердцем тьмы. Без неё Семь Ведьм — лишь осколки былой мощи. Но если её освободить... Восемь станут единой силой, и мир содрогнется. Мора ищет фолиант не просто ради знаний. Она ищет ключ к темнице Эриды. И теперь, когда книга у нас, а твоя память возвращается... ты — единственная, кто может либо открыть темницу, либо навсегда её запечатать.
Вэл хотела что-то ответить, но в горле стоял ком. Вместо этого она просто встала, опираясь на его руку, и оглядела поляну. Дым рассеялся окончательно. Символы на земле поблекли, словно впитались обратно в почву. Дуб стоял, как и прежде, молчаливый и могучий, но теперь Вэл чувствовала его внимание — древнее, терпеливое, оценивающее.
— Надо возвращаться, — сказал Люм, тоже поднимаясь. — Солнце садится. И нам нужно подумать, что делать дальше. Теперь, когда ты знаешь...
Он осёкся, потому что Вэл вдруг резко выпрямилась и прислушалась.
— Ты слышишь? — спросила она.
Люм замер. В лесу было тихо. Слишком тихо. Даже птицы умолкли. Тени сгустились, стали плотнее, словно наблюдали.
— Идём к машине, — сказал он быстро. — Быстро.
Они почти бегом двинулись обратно по тропинке через рощу. Вэл чувствовала, как страх возвращается, сжимает горло ледяной рукой. Место силы защищало их, пока они были внутри круга, но теперь они покинули его.
Машина показалась между стволами. Она стояла там же, где они её оставили. Но что-то было не так. Люм остановился первым, и Вэл услышала, как он тихо, сквозь зубы, выдохнул ругательство.
Все четыре колеса были разрезаны. Резина висела лохмотьями. На капоте, прямо поверх пыли, кто-то пальцем или палочкой вывел корявую надпись, и буквы, казалось, слабо светились в сумерках:
«ДАЛЕКО УШЛИ?»
Люм обошёл машину, пнул спущенное колесо и выругался снова — на этот раз громче и гораздо более витиевато. Вэл не знала, что он способен на такие выражения. Крак, будь он здесь, наверное, покраснел бы под перьями.
— Мора, — сказал он, отвечая на невысказанный вопрос. — Почуяла, что мы вышли из-под защиты круга. Не могла достать нас в ритуале, но до машины добралась. Мелко. Мстительно. В её стиле.
Он достал телефон, посмотрел на экран и нахмурился ещё сильнее.
— Связи нет. Конечно.
Вэл оглядела пустую грунтовку, тёмный лес вокруг, быстро темнеющее небо над головой. До города час езды на машине. Пешком — несколько часов, если не больше. И Мора где-то рядом. Тени сгущались, становились длиннее, чем должны быть в этот час.
— Что будем делать? — спросила она, стараясь, чтобы голос звучал твёрдо.
Люм убрал телефон, посмотрел на надпись на капоте, потом на Вэл. В его светлых глазах зажёгся недобрый огонёк.
— У меня в багажнике есть запаска. Одна. И ещё кое-что... Ты когда-нибудь пробовала просить дерево о помощи в дороге?
Вэл моргнула.
— В каком смысле?
— В прямом, — он уже открывал багажник, доставая домкрат и баллонный ключ. — У друидов есть старый способ. Но для него нужна твоя сила. Ты готова попробовать кое-что новое прямо сейчас?
---
Глава 11. Деревянные колёса
Люм уже вытащил из багажника домкрат, баллонный ключ и одинокую запаску — старую, с потрескавшейся резиной, но ещё пригодную. Он бросил взгляд на остальные три колеса, висящие безжизненными лохмотьями, и снова выругался — на этот раз тише, но не менее выразительно.
— Одной запаской мы не обойдёмся, — констатировал он очевидное. — Нужно ещё три колеса. Или хотя бы что-то, на чём можно доехать до цивилизации.
Он выпрямился и посмотрел на Вэл. В его глазах читалась странная смесь досады и азарта.
— Ты спрашивала, готова ли я попробовать новое, — напомнила Вэл. — Я готова. Что нужно делать?
Люм огляделся. Вдоль грунтовой дороги росли старые берёзы и осины, их стволы белели в сгущающихся сумерках, а тени под ними казались особенно густыми. Он подошёл к ближайшей берёзе — высокой, стройной, с гладкой корой, покрытой чёрными чечевичками. Положил на ствол ладонь и на мгновение закрыл глаза.
— Берёза — дерево щедрое, — произнёс он негромко. — Она часто помогает путникам. Дай мне свои руки.
Вэл подошла и встала рядом. Люм взял её ладони и прижал к стволу, накрыв своими сверху. Кора была прохладной и чуть влажной.
— Закрой глаза. Почувствуй её жизнь — так же, как чувствовала фикус, но глубже. Берёза старше, её сознание медленнее и шире. Не проси напрямую. Просто покажи ей, что нам нужно. Представь колесо. Круглое, крепкое, способное катиться по дороге. Покажи образ, а не слова.
Вэл закрыла глаза и сосредоточилась. Она вспомнила ощущение от фикуса — тот тёплый отклик, течение жизни вверх по стеблю. Здесь было иначе. Под её ладонями пульсировала не одна жизнь, а целая сеть: корни, уходящие глубоко в землю, ствол, тянущийся к небу, ветви, листья, шелестящие на ветру. Это было похоже на огромный, медленный оркестр, в котором каждый инструмент играл свою партию.
Она представила колесо. Не современное, резиновое, а простое деревянное — как на старых телегах. Круглое, с толстыми спицами, прочное. Она вложила в этот образ всю свою нужду, всё желание вернуться домой, в безопасность.
Берёза ответила не сразу. Сначала Вэл почувствовала лёгкое недоумение — дерево не понимало, зачем живому существу может понадобиться мёртвая древесина, оторванная от корней. Потом пришло осознание — медленное, как движение сока весной. И согласие. Не радостное, а спокойное, с оттенком жертвенности. Берёза готова была отдать часть себя, чтобы помочь тем, кто говорит на её языке.
Вэл открыла глаза. Люм уже отошёл на шаг и смотрел на дерево с уважением. На стволе, на высоте человеческого роста, появилась тонкая трещина. Она расширялась, углублялась, и из неё медленно, словно выдыхая, начало выдвигаться деревянное кольцо. За ним второе, третье. Древесина была гладкой, словно отполированной, без единого сучка.
— Отойди, — тихо сказал Люм, увлекая Вэл за руку.
Берёза с тихим стоном, похожим на вздох уставшего человека, отделила от себя четыре идеально круглых деревянных диска. Они мягко упали на мох, и трещина в стволе затянулась, оставив лишь едва заметный рубец. Несколько листьев, желтеющих раньше срока, сорвались с веток и закружились в воздухе — плата за помощь. Тени под деревом на мгновение сгустились, словно провожая листья.
Вэл коснулась ствола ещё раз, теперь уже без слов благодаря. Ей показалось, что берёза поняла.
Люм уже поднимал первый диск, прикидывая его вес и размер.
— Почти идеально, — пробормотал он. — Придётся повозиться с креплением, но до города дотянем. Медленно, правда. Очень медленно.
Следующие полчаса они провозились, прилаживая деревянные колёса к ступицам. Люм работал сосредоточенно и молча, используя инструменты из багажника и какие-то свои друидические уловки — то капнет на резьбу маслянистой жидкостью из маленького пузырька, то прошепчет что-то над гайками.
