Зверь мягко ступал со мной по коридору. Покосился в сторону двух фигур у окна. Я покосился тоже.
Я вышел на улицу. Учусь, Горячев. Учусь.
Под навесом стояли шахматы. Счёт изменился четыре-четыре.
Впереди три недели, и повтор и ещё повтор, и ещё много всего, у чего пока не было имён. И нужно успеть сходить к Сергею.
Зверь молчал.
Значит — всё по-настоящему.
?
Костя постучал в дверь.
Я пришёл к нему 10 минут назад, после того, как согласовал визит к полковнику Коливошко. Зуб уже был готов, успев каким-то образом позавтракать перед всеми. Видимо, всё ещё опасался косых взглядов в больших группах.
Я стоял рядом, но не совсем — на шаг позади, намеренно. Это должен быть его разговор. Его слова. Мысли. Он, конечно, попросил меня идти с ним, и я пошёл, но это должен быть его бой.
Сергей Степанович сидел за столом с бумагами: пара блокнотов, открытая папка, мерцающий коммуникатор — поднял голову, увидел нас обоих, что-то про себя оценил и кивнул на стулья. Мол, берите, садитесь.
Я уступил Косте возможность сесть напротив, сел чуть сбоку.
Сергей убрал бумаги. Знак — не «подождите, закончу», а приглашение к диалогу.
Костя сел ровно. Держал спину. Правую руку положил на колено — не спрятал, не сжал. Просто положил. Я отметил: два пальца уже почти не дрожат.
Почти.
Два.
— Товарищ полковник, — начал он. — Я понимаю, что могу ошибаться. Что моя идея может быть смешной и наивной. Что меня могут высмеять. Но я считаю, что, если промолчу, и окажется, что я был прав — будет хуже.
Костя очень стеснялся. Чуть глотал слова, частил. Пальцы снова подрагивали.
Сергей смотрел на него без выражения. Снова маска нопэрапона. Рабочее лицо — не равнодушие, внимание без реакции, чистый лист — пиши, что хочешь. Ждал.
Зверь заглядывал в глаза. Скучал.
— Мы с Алексеем разговорились про голема. Про бой в особняке, когда… — Костя смутился, но продолжил. Набрал воздуха, успокоился. — Про то, что он был запитан от людей. Но не разовая инициация меня поразила.
Полковник продолжал молчать, я поразился его спокойствию и самоконтролю.
Костя концентрировался на своей идее и говорил уже уверенно, настоящий доклад.
— Меня зацепила трансляция боли и повреждений в другие структуры, в людей и нулей. И я подумал — если развернуть и масштабировать эту логику... То мы, точнее, они получат очень серьёзные возможности…
Он изложил. Чётко, по пунктам — не потому что готовился, а потому что мысль была простая и прямая, и с военной точки зрения эффективна донельзя: большие города, какой-нибудь логистический или складской центр, стандартные двадцатифутовые контейнеры с големами в спящем состоянии, заранее выстроенная симпатическая связь на несколько десятков или даже сотен нулей, одна команда — и хаос одновременно в нескольких точках. Инфраструктура, люди, принимающие решения. Подавить такую атаку без жертв будет очень сложно, если вообще возможно.
Других Михалычей у нас нет.
Когда закончил, в кабинете воцарилась тишина.
Сергей не ответил сразу. Выражение лица не изменилось. Он вращал карандаш между пальцев. Туда. Обратно.
— Откуда нули? — спросил он наконец. Спокойно. Не отказ. Не возражение — уточнение, расчёт.
— Из полученной от Петра информации следует, — взял слово я. — что производство не быстрое, но оно конвейерное, по сути скотофабрика. Наш перебежчик был один из группы, десяток ликвидирован, но их было шестеро выживших в группе. Плюс перехваченные Изобелью.
— Я считал, — сказал Сергей. — Не сходится.
Мы молчали. Костя начал было нервничать, но подавил тремор, сжав кулак.
Я посмотрел на полковника. Он наблюдал за карандашом. Пауза была чуть длиннее, чем нужна для обдумывания новой идеи. Это было сравнение и подсчёт.
— Расход большой, — пояснил он наконец.
— Смотрите: На входе полтора десятка человек, при этом их явно ещё отбирали, отсеивали. Как минимум нужна совместимость по группам крови, причём тотальная, иначе сразу в распыл.
Костя не присутствовал при допросе Петра, поэтому навострил уши, стараясь услышать максимум информации. Сергей обратил внимание, стал говорить чуточку чётче и медленней.
В комнате потеплело.
— Выход, — продолжил полковник, — максимум дюжина. Фактически не больше восьми в среднем. При этом мы сталкивались с группами по пять. Но не исключаю более ранних потерь.
Я параллельно пытался понять к чему клонит Сергей.
— Устраивать хаос, — подытожил он, — слишком накладно. Загрузить мало — мы, уже понимаем, что к чему, и оперативно задавим. Загрузить много — отойдём, перегруппируемся, задавим всё равно, но общая цель не будет достигнута.
— А если цель не хаос? — спросил Костя.
Сергей пристально посмотрел на него. На лице начали проступать контуры интереса.
— Если цель — конкретные люди, лица принимающие решения, — продолжил Костя. — Или конкретный момент — пресс-конференция президента, бизнес-форум. Хаос как прикрытие, а не как самоцель.
— Или демонстрация силы, — сказал я. — Вторым или третьим слоем.
Зверь ощерился.
Полковник взял блокнот.
— Разверни.
— Вспомните июнь две тысячи шестнадцатого. М? Семь городов. Тотальное истребление. От стариков до младенцев. Как Содом и Гоморра. За что?! Вариант сумасшествия высших должностных лиц — не предлагать
— Применение големов, атака на города, многочисленные жертвы… — начал было Костя. Сергей скривился.
— За это настолько непропорциональный ответ? — Алексей прав. — За дюжину глиняных уродцев, которых подавила армия, причем не регуляры и не корпус стражей — басинджи-оплоченцы, просто перестреляв? Пусть и легкой артиллерией.
— Именно. Големы же особо даже инфраструктуры не накрошили. Вспомните — там не города, едва посёлки по нашим меркам. И военные поняли, как с этим бороться.
— Согласен. Ломать там было нечего. — Добавил полковник.
— Именно. Отсюда вопрос: «За что?».
— Потому что смогли? — Присматриваясь ко мне, спросил Сергей, уже, видимо знавший ответ.
— Отличная идея, но — нет!
— Почему? Ведь они же экзистенциальные враги? — Костя попытался подогнать задачу под ответ. Сергей на секунду скривился одной стороной рта.
— Любимые враги! Надёжные враги! — Я поймал лёгкий кураж. — Таких врагов беречь надо. Хороший враг лучше хорошего друга. Друг предаст, а враг — никогда.
— И?..
— И вывод такой. В ходе ликвидации последствий персы наткнулись на то же, на что наткнулись и мы. А владельцы этой дряни пообещали — вы же помните — что так будет с каждым.
— И оснований не верить — не было, — произнёс Сергей, аккуратно поставив карандаш вертикально и затем уронив его.
— Геноцид…
— Мне возмездие — и Аз воздам. — Полковник с тяжёлым взглядом сидел почти неподвижно. — Иронично, что это применилось к авторам фразы…
— Потому что големы - только фасад, они были только верхушкой айсберга — добавил Костя медленно. — Если, а скорее «поскольку», за ними стояло то же, что было в особняке…
— Тогда ответ был пропорционален, — сказал Сергей тихо.
— Тогда ответ был единственным, — поправил я. — Когда ты стремишься остановить не армию, а конвейер смерти — нужно уничтожать конвейер целиком. Не солдат. Не командиров. Всё производство.
— С женщинами, — сказал Костя. — С детьми.
— Да, ребята… Да. Только так, чтобы некому было поднять меч. Чтобы каждый выживший боялся посмотреть в ту сторону. Иначе…
Слово упало в тишину и осталось там лежать. Тяжёлое, как свинец. Думать о том, что «иначе» не хотелось.
Мысли всё равно одолевали.
Сергей снова взял карандаш. Выровнял его параллельно краю стола — аккуратно, без необходимости. Посмотрел на него, переложил на другой край.
Я знал этот жест. Это когда думаешь о том, чего не говоришь. Не хочешь думать даже.
— Выжившие на Каспии, — сказал он наконец.
Мы оба поняли. Кукловоды, ушедшие через подземный, пока горели симпатические связи и рассыпались в пыль их марионетки. И как минимум один из них — големансер.
— Если они выжили, — сказал Сергей, — и если у них есть мотив продолжать, и если то, о чём вы говорите, технически возможно... А сомнений в этом у меня почти не осталось…
Зверь тревожно завыл.
Полковник не закончил. Не потому что не знал конец фразы. Он видел, что мы понимаем.
— Я передам, — сказал он. — Сегодня же. Спасибо.
Посмотрел на свои руки, как будто проверяя чистоту.
— Мы хотели замять вопрос с големом: опасались того, что нам предпишут искать подобные решения. Руки хотели в чистоте сохранить, чистоплюи. — Последнее слово он выпалил с презрением к себе. — Лучше бы — он дёрнул губой, не желая похабничать, — мяли. — И всё же выругался.
Я не видел его таким никогда. Видимо, размышления завели его гораздо дальше. Следовать за ними было страшно.
Сергей Степанович посмотрел на Костю.
— Ты правильно сделал, что пришёл.
Костя кивнул. Коротко. Пальцы правой руки чуть дёрнулись — привычка сжимать кулак, которую он ещё не до конца контролировал. Но я видел — отпускало.
— Усиление проверок на железнодорожных узлах, — продолжил Сергей. — Портовые досмотровые группы. Рентген на таможне. Склады долгосрочного хранения — выборочные проверки. — Он говорил сам с собой, скорее. Фиксировал. — Перепломбировка транзитных грузов.
— Это же вой до небес поднимется?! — Сказал я, понимая, какие стандарты накроются медным тазом.
— Заодно поглядим, кто выть будет вторым-третьим по громкости.
Мы посмотрели на Костю с откровенной гордостью.
— И протоколы реагирования на заявления о пропавших людях. А то очень много в серой зоне остаётся. На местах мышей не ловят.
— Таких протоколов нет, — возразил я.
— Будут.
Сергей взял авторучку. Щёлкнул кнопкой, как будто ставил восклицательный знак, как это делаю испанцы. Пошарил глазами по столу и наклонив голову, вытащил из ящика стола — тот противно скрипнул — блокнот. Начал что-то быстро писать, останавливаясь на секунду, как бы согласовывая слова в предложении.
Мы поднялись. Костя поднимался аккуратно — явно рёбра ещё напоминали о себе, но виду не подал. Держался.
У дверей нас догнала фраза Сергея, не поднимавшего голову от блокнота:
— Старлей.
Костя обернулся. Чуть задрожала губа — не списан!
— Аналитический отдел набирает людей. — Ручка проскрипела по листу бумаги, легла на стол. — Не спеши с ответом.
Дверь за нами закрылась.
В коридоре Костя шёл рядом молча. Внутреннюю тишину — а всё-таки шикарная звукоизоляция получилась — разбавлял скрип моих экзокопыт. Потом сказал — без особой интонации, как бы размышляя:
— А ведь он уже думал об этом.
— Да, Кость. — Он покосился на меня, но понял, что это не попытка обидеть
— Давно?
— Не знаю. Но думал. И не раз.
Костя кивнул. Он понял, что не стал откровением, но его роль — муза для контрразведчика — была неоценима. Он нужен.
Снова.
На развилке, уже попрощавшись, перед тем как идти на терапию он воровато придержался за косяк — на секунду. Думал, я не замечу.
Я сделал вид, что не заметил
Татьяна перехватила меня в коридоре.
— На ловца и зверь… — начал было я, но она только придержала открытую дверь, где уже размещались несколько человек, склонившихся над столом. Лёгкий гул свидетельствовал о напряжённом обсуждении, не исчезнувшем при моём появлении.
— Привет-привет. — Послышались голоса.
Внутри было довольно тесновато. Явно троица изначально из скромности выбрала небольшой кабинет. Сейчас же здесь было людно. Татьяна, Борис и Родион у стола, оба взлохмаченные, помятые. Яков у стола сидит, как человек, который не уверен, остаётся или уходит, перед ним куча бумаг, явно пересмотрены не по одному разу.
Бумаги испещрены как научными записями, так и какими-то изображениями. Пару я узнал — схемы электронных орбиталей для атомов. Ещё пару — догадался, что это то же самое для молекул. Кристаллические структуры. Много стрелочек.
Голова кругом.
Марат появился через минуту — без стука, просто вошёл, кивнул мне. За ним — Вера.
Я вопросительно посмотрел на Татьяну. Она ответила неожиданно жёстким, но усталым взглядом.
— Родион начнёт. Ты помнишь сцену ареста?
Конечно, я помнил. Прошло сколько? Неделя, полторы?
Торговый центр. Ограбляемый ювелирный. Он тогда не ударил как это делают наши — сделал что-то другое, без видимого проявления. Я не понял, что именно.
Кивнул.
— Покажи, — сказала Татьяна Родиону.
Он посмотрел на меня со смешанным чувством вины и облегчения, взял со стола небольшой металлический стержень — кусок арматуры сантиметров десять-двенадцать. Положил на ладонь. Закрыл глаза на секунду.
Арматура начала темнеть. Не от огня — без огня. Изнутри. Металл становился тусклым, матовым, как будто из него уходило что-то, что делало его металлом. Но он не выглядел нагревающимся, просто… «вынули душу»…
Потом стержень лопнул. Лёгкий тихий шелест, не звон, как можно было бы подумать.
Не взорвался. Просто — треснул по длине, очень тихо. Пыхнул небольшим серым пылевым облачком, осел в ладони.
— У нас есть понимание?
— Лучше бы не было, — мрачно выдавил Яков.
— Ускорение энтропийных процессов, — перехватил слово Борис. Не разговор среди равных, доклад на церемонии вручения Нобелевской премии. — Деградация внутрикристаллических межатомных связей. Не рвём их — усиливаем естественный распад. То, что время делает за годы и декады — мы делаем за секунды.
— Без демаскировки, — добавила Татьяна. — Без видимых спецэффектов. Никаких фаерболов, огненных стрел, никаких молний, жестов. Просто — предмет перестаёт работать. Перестаёт быть.
Я смотрел на серый порошок в ладони Родиона. Холодный. Мёртвый. Он довольно быстро побурел, превратившись в мелкую грязную ржавчину.
В голове ещё жил разговор с Сергеем. Иран. Города. Каспий. Люди, перерабатываемые в нулей. Конвейер. Террор.
Вспоминал свои и генеральские слова о балаганных фокусах и шулерах. Вот она твоя магия. Получил? Доволен? Всё теперь не как в кино и играх. Всё теперь по-настоящему. Нравится?
Хотелось завыть вместо Зверя.
А в комнате как будто выключили звук. Я со стороны видел себя и ребят, которые подключили второй обрубок к невесть откуда взявшемуся мультиметру и показывали, как можно возбудить электрический ток.
Затем на подставку на столе воздвигли кусок деревяшки, которую Татьяна зажгла, отвернувшись от стола. Просто запомнив объект.
А теперь — вот это.
Я продышался. Реальность возвращалась в нормальный ритм.
На диване Марат сидел с ошарашенной Верой и гладил её по голове. У девочки на лице были слёзы.
Я сделал пару шагов и протянул ей руку. Она дёрнулась как от удара током.
— Они за ручки держались. — Её ассоциативное мышление для описания того, что видит внутренним взором иногда смешило, но чаще пугало. — А Родя сказал им бросить. Они старались, но не могли не послушаться.
В тишине было слышно как отвисают челюсти.
На Якова было больно смотреть. Этот результат настолько противоречил его работам, что был не просто вызовом, а антагонизмом его существования как мага.
— Вера, — вкрадчиво попробовал Борис перевести тему. — А как ты видишь дядю Лёшу с косой и с его тёмным пламенем?
Девочка чуть оживилась.
— Дядя Лёша, а включи косу?!
Меньше всего мне хотелось это делать, но куда денешься. Я попросил всех освободить пространство. И всё равно чуток не угадал, срезав кончиком лезвия уголок стола.
— Дядя Лёша как ножом делит! У него ручки сами бросают и снова сцепляются с другими…
Я вышел на улицу. Учусь, Горячев. Учусь.
Под навесом стояли шахматы. Счёт изменился четыре-четыре.
Впереди три недели, и повтор и ещё повтор, и ещё много всего, у чего пока не было имён. И нужно успеть сходить к Сергею.
Зверь молчал.
Значит — всё по-настоящему.
?
Глава 21. Сентябрь 2017. Нижегородская область.
Костя постучал в дверь.
Я пришёл к нему 10 минут назад, после того, как согласовал визит к полковнику Коливошко. Зуб уже был готов, успев каким-то образом позавтракать перед всеми. Видимо, всё ещё опасался косых взглядов в больших группах.
Я стоял рядом, но не совсем — на шаг позади, намеренно. Это должен быть его разговор. Его слова. Мысли. Он, конечно, попросил меня идти с ним, и я пошёл, но это должен быть его бой.
Сергей Степанович сидел за столом с бумагами: пара блокнотов, открытая папка, мерцающий коммуникатор — поднял голову, увидел нас обоих, что-то про себя оценил и кивнул на стулья. Мол, берите, садитесь.
Я уступил Косте возможность сесть напротив, сел чуть сбоку.
Сергей убрал бумаги. Знак — не «подождите, закончу», а приглашение к диалогу.
Костя сел ровно. Держал спину. Правую руку положил на колено — не спрятал, не сжал. Просто положил. Я отметил: два пальца уже почти не дрожат.
Почти.
Два.
— Товарищ полковник, — начал он. — Я понимаю, что могу ошибаться. Что моя идея может быть смешной и наивной. Что меня могут высмеять. Но я считаю, что, если промолчу, и окажется, что я был прав — будет хуже.
Костя очень стеснялся. Чуть глотал слова, частил. Пальцы снова подрагивали.
Сергей смотрел на него без выражения. Снова маска нопэрапона. Рабочее лицо — не равнодушие, внимание без реакции, чистый лист — пиши, что хочешь. Ждал.
Зверь заглядывал в глаза. Скучал.
— Мы с Алексеем разговорились про голема. Про бой в особняке, когда… — Костя смутился, но продолжил. Набрал воздуха, успокоился. — Про то, что он был запитан от людей. Но не разовая инициация меня поразила.
Полковник продолжал молчать, я поразился его спокойствию и самоконтролю.
Костя концентрировался на своей идее и говорил уже уверенно, настоящий доклад.
— Меня зацепила трансляция боли и повреждений в другие структуры, в людей и нулей. И я подумал — если развернуть и масштабировать эту логику... То мы, точнее, они получат очень серьёзные возможности…
Он изложил. Чётко, по пунктам — не потому что готовился, а потому что мысль была простая и прямая, и с военной точки зрения эффективна донельзя: большие города, какой-нибудь логистический или складской центр, стандартные двадцатифутовые контейнеры с големами в спящем состоянии, заранее выстроенная симпатическая связь на несколько десятков или даже сотен нулей, одна команда — и хаос одновременно в нескольких точках. Инфраструктура, люди, принимающие решения. Подавить такую атаку без жертв будет очень сложно, если вообще возможно.
Других Михалычей у нас нет.
Когда закончил, в кабинете воцарилась тишина.
Сергей не ответил сразу. Выражение лица не изменилось. Он вращал карандаш между пальцев. Туда. Обратно.
— Откуда нули? — спросил он наконец. Спокойно. Не отказ. Не возражение — уточнение, расчёт.
— Из полученной от Петра информации следует, — взял слово я. — что производство не быстрое, но оно конвейерное, по сути скотофабрика. Наш перебежчик был один из группы, десяток ликвидирован, но их было шестеро выживших в группе. Плюс перехваченные Изобелью.
— Я считал, — сказал Сергей. — Не сходится.
Мы молчали. Костя начал было нервничать, но подавил тремор, сжав кулак.
Я посмотрел на полковника. Он наблюдал за карандашом. Пауза была чуть длиннее, чем нужна для обдумывания новой идеи. Это было сравнение и подсчёт.
— Расход большой, — пояснил он наконец.
— Смотрите: На входе полтора десятка человек, при этом их явно ещё отбирали, отсеивали. Как минимум нужна совместимость по группам крови, причём тотальная, иначе сразу в распыл.
Костя не присутствовал при допросе Петра, поэтому навострил уши, стараясь услышать максимум информации. Сергей обратил внимание, стал говорить чуточку чётче и медленней.
В комнате потеплело.
— Выход, — продолжил полковник, — максимум дюжина. Фактически не больше восьми в среднем. При этом мы сталкивались с группами по пять. Но не исключаю более ранних потерь.
Я параллельно пытался понять к чему клонит Сергей.
— Устраивать хаос, — подытожил он, — слишком накладно. Загрузить мало — мы, уже понимаем, что к чему, и оперативно задавим. Загрузить много — отойдём, перегруппируемся, задавим всё равно, но общая цель не будет достигнута.
— А если цель не хаос? — спросил Костя.
Сергей пристально посмотрел на него. На лице начали проступать контуры интереса.
— Если цель — конкретные люди, лица принимающие решения, — продолжил Костя. — Или конкретный момент — пресс-конференция президента, бизнес-форум. Хаос как прикрытие, а не как самоцель.
— Или демонстрация силы, — сказал я. — Вторым или третьим слоем.
Зверь ощерился.
Полковник взял блокнот.
— Разверни.
— Вспомните июнь две тысячи шестнадцатого. М? Семь городов. Тотальное истребление. От стариков до младенцев. Как Содом и Гоморра. За что?! Вариант сумасшествия высших должностных лиц — не предлагать
— Применение големов, атака на города, многочисленные жертвы… — начал было Костя. Сергей скривился.
— За это настолько непропорциональный ответ? — Алексей прав. — За дюжину глиняных уродцев, которых подавила армия, причем не регуляры и не корпус стражей — басинджи-оплоченцы, просто перестреляв? Пусть и легкой артиллерией.
— Именно. Големы же особо даже инфраструктуры не накрошили. Вспомните — там не города, едва посёлки по нашим меркам. И военные поняли, как с этим бороться.
— Согласен. Ломать там было нечего. — Добавил полковник.
— Именно. Отсюда вопрос: «За что?».
— Потому что смогли? — Присматриваясь ко мне, спросил Сергей, уже, видимо знавший ответ.
— Отличная идея, но — нет!
— Почему? Ведь они же экзистенциальные враги? — Костя попытался подогнать задачу под ответ. Сергей на секунду скривился одной стороной рта.
— Любимые враги! Надёжные враги! — Я поймал лёгкий кураж. — Таких врагов беречь надо. Хороший враг лучше хорошего друга. Друг предаст, а враг — никогда.
— И?..
— И вывод такой. В ходе ликвидации последствий персы наткнулись на то же, на что наткнулись и мы. А владельцы этой дряни пообещали — вы же помните — что так будет с каждым.
— И оснований не верить — не было, — произнёс Сергей, аккуратно поставив карандаш вертикально и затем уронив его.
— Геноцид…
— Мне возмездие — и Аз воздам. — Полковник с тяжёлым взглядом сидел почти неподвижно. — Иронично, что это применилось к авторам фразы…
— Потому что големы - только фасад, они были только верхушкой айсберга — добавил Костя медленно. — Если, а скорее «поскольку», за ними стояло то же, что было в особняке…
— Тогда ответ был пропорционален, — сказал Сергей тихо.
— Тогда ответ был единственным, — поправил я. — Когда ты стремишься остановить не армию, а конвейер смерти — нужно уничтожать конвейер целиком. Не солдат. Не командиров. Всё производство.
— С женщинами, — сказал Костя. — С детьми.
— Да, ребята… Да. Только так, чтобы некому было поднять меч. Чтобы каждый выживший боялся посмотреть в ту сторону. Иначе…
Слово упало в тишину и осталось там лежать. Тяжёлое, как свинец. Думать о том, что «иначе» не хотелось.
Мысли всё равно одолевали.
Сергей снова взял карандаш. Выровнял его параллельно краю стола — аккуратно, без необходимости. Посмотрел на него, переложил на другой край.
Я знал этот жест. Это когда думаешь о том, чего не говоришь. Не хочешь думать даже.
— Выжившие на Каспии, — сказал он наконец.
Мы оба поняли. Кукловоды, ушедшие через подземный, пока горели симпатические связи и рассыпались в пыль их марионетки. И как минимум один из них — големансер.
— Если они выжили, — сказал Сергей, — и если у них есть мотив продолжать, и если то, о чём вы говорите, технически возможно... А сомнений в этом у меня почти не осталось…
Зверь тревожно завыл.
Полковник не закончил. Не потому что не знал конец фразы. Он видел, что мы понимаем.
— Я передам, — сказал он. — Сегодня же. Спасибо.
Посмотрел на свои руки, как будто проверяя чистоту.
— Мы хотели замять вопрос с големом: опасались того, что нам предпишут искать подобные решения. Руки хотели в чистоте сохранить, чистоплюи. — Последнее слово он выпалил с презрением к себе. — Лучше бы — он дёрнул губой, не желая похабничать, — мяли. — И всё же выругался.
Я не видел его таким никогда. Видимо, размышления завели его гораздо дальше. Следовать за ними было страшно.
Сергей Степанович посмотрел на Костю.
— Ты правильно сделал, что пришёл.
Костя кивнул. Коротко. Пальцы правой руки чуть дёрнулись — привычка сжимать кулак, которую он ещё не до конца контролировал. Но я видел — отпускало.
— Усиление проверок на железнодорожных узлах, — продолжил Сергей. — Портовые досмотровые группы. Рентген на таможне. Склады долгосрочного хранения — выборочные проверки. — Он говорил сам с собой, скорее. Фиксировал. — Перепломбировка транзитных грузов.
— Это же вой до небес поднимется?! — Сказал я, понимая, какие стандарты накроются медным тазом.
— Заодно поглядим, кто выть будет вторым-третьим по громкости.
Мы посмотрели на Костю с откровенной гордостью.
— И протоколы реагирования на заявления о пропавших людях. А то очень много в серой зоне остаётся. На местах мышей не ловят.
— Таких протоколов нет, — возразил я.
— Будут.
Сергей взял авторучку. Щёлкнул кнопкой, как будто ставил восклицательный знак, как это делаю испанцы. Пошарил глазами по столу и наклонив голову, вытащил из ящика стола — тот противно скрипнул — блокнот. Начал что-то быстро писать, останавливаясь на секунду, как бы согласовывая слова в предложении.
Мы поднялись. Костя поднимался аккуратно — явно рёбра ещё напоминали о себе, но виду не подал. Держался.
У дверей нас догнала фраза Сергея, не поднимавшего голову от блокнота:
— Старлей.
Костя обернулся. Чуть задрожала губа — не списан!
— Аналитический отдел набирает людей. — Ручка проскрипела по листу бумаги, легла на стол. — Не спеши с ответом.
Дверь за нами закрылась.
В коридоре Костя шёл рядом молча. Внутреннюю тишину — а всё-таки шикарная звукоизоляция получилась — разбавлял скрип моих экзокопыт. Потом сказал — без особой интонации, как бы размышляя:
— А ведь он уже думал об этом.
— Да, Кость. — Он покосился на меня, но понял, что это не попытка обидеть
— Давно?
— Не знаю. Но думал. И не раз.
Костя кивнул. Он понял, что не стал откровением, но его роль — муза для контрразведчика — была неоценима. Он нужен.
Снова.
На развилке, уже попрощавшись, перед тем как идти на терапию он воровато придержался за косяк — на секунду. Думал, я не замечу.
Я сделал вид, что не заметил
Татьяна перехватила меня в коридоре.
— На ловца и зверь… — начал было я, но она только придержала открытую дверь, где уже размещались несколько человек, склонившихся над столом. Лёгкий гул свидетельствовал о напряжённом обсуждении, не исчезнувшем при моём появлении.
— Привет-привет. — Послышались голоса.
Внутри было довольно тесновато. Явно троица изначально из скромности выбрала небольшой кабинет. Сейчас же здесь было людно. Татьяна, Борис и Родион у стола, оба взлохмаченные, помятые. Яков у стола сидит, как человек, который не уверен, остаётся или уходит, перед ним куча бумаг, явно пересмотрены не по одному разу.
Бумаги испещрены как научными записями, так и какими-то изображениями. Пару я узнал — схемы электронных орбиталей для атомов. Ещё пару — догадался, что это то же самое для молекул. Кристаллические структуры. Много стрелочек.
Голова кругом.
Марат появился через минуту — без стука, просто вошёл, кивнул мне. За ним — Вера.
Я вопросительно посмотрел на Татьяну. Она ответила неожиданно жёстким, но усталым взглядом.
— Родион начнёт. Ты помнишь сцену ареста?
Конечно, я помнил. Прошло сколько? Неделя, полторы?
Торговый центр. Ограбляемый ювелирный. Он тогда не ударил как это делают наши — сделал что-то другое, без видимого проявления. Я не понял, что именно.
Кивнул.
— Покажи, — сказала Татьяна Родиону.
Он посмотрел на меня со смешанным чувством вины и облегчения, взял со стола небольшой металлический стержень — кусок арматуры сантиметров десять-двенадцать. Положил на ладонь. Закрыл глаза на секунду.
Арматура начала темнеть. Не от огня — без огня. Изнутри. Металл становился тусклым, матовым, как будто из него уходило что-то, что делало его металлом. Но он не выглядел нагревающимся, просто… «вынули душу»…
Потом стержень лопнул. Лёгкий тихий шелест, не звон, как можно было бы подумать.
Не взорвался. Просто — треснул по длине, очень тихо. Пыхнул небольшим серым пылевым облачком, осел в ладони.
— У нас есть понимание?
— Лучше бы не было, — мрачно выдавил Яков.
— Ускорение энтропийных процессов, — перехватил слово Борис. Не разговор среди равных, доклад на церемонии вручения Нобелевской премии. — Деградация внутрикристаллических межатомных связей. Не рвём их — усиливаем естественный распад. То, что время делает за годы и декады — мы делаем за секунды.
— Без демаскировки, — добавила Татьяна. — Без видимых спецэффектов. Никаких фаерболов, огненных стрел, никаких молний, жестов. Просто — предмет перестаёт работать. Перестаёт быть.
Я смотрел на серый порошок в ладони Родиона. Холодный. Мёртвый. Он довольно быстро побурел, превратившись в мелкую грязную ржавчину.
В голове ещё жил разговор с Сергеем. Иран. Города. Каспий. Люди, перерабатываемые в нулей. Конвейер. Террор.
Вспоминал свои и генеральские слова о балаганных фокусах и шулерах. Вот она твоя магия. Получил? Доволен? Всё теперь не как в кино и играх. Всё теперь по-настоящему. Нравится?
Хотелось завыть вместо Зверя.
А в комнате как будто выключили звук. Я со стороны видел себя и ребят, которые подключили второй обрубок к невесть откуда взявшемуся мультиметру и показывали, как можно возбудить электрический ток.
Затем на подставку на столе воздвигли кусок деревяшки, которую Татьяна зажгла, отвернувшись от стола. Просто запомнив объект.
А теперь — вот это.
Я продышался. Реальность возвращалась в нормальный ритм.
На диване Марат сидел с ошарашенной Верой и гладил её по голове. У девочки на лице были слёзы.
Я сделал пару шагов и протянул ей руку. Она дёрнулась как от удара током.
— Они за ручки держались. — Её ассоциативное мышление для описания того, что видит внутренним взором иногда смешило, но чаще пугало. — А Родя сказал им бросить. Они старались, но не могли не послушаться.
В тишине было слышно как отвисают челюсти.
На Якова было больно смотреть. Этот результат настолько противоречил его работам, что был не просто вызовом, а антагонизмом его существования как мага.
— Вера, — вкрадчиво попробовал Борис перевести тему. — А как ты видишь дядю Лёшу с косой и с его тёмным пламенем?
Девочка чуть оживилась.
— Дядя Лёша, а включи косу?!
Меньше всего мне хотелось это делать, но куда денешься. Я попросил всех освободить пространство. И всё равно чуток не угадал, срезав кончиком лезвия уголок стола.
— Дядя Лёша как ножом делит! У него ручки сами бросают и снова сцепляются с другими…
