Взмах. Шаг. Поворот. Продолжить действие. Погасить электрическую искру. Поднять лезвие, снося тянущуюся руку. Пируэт с вытянутой косой. Три тела падают поочерёдно.
«Колосок к колоску»… — пустой голос слышится со всех направлений разом.
Гашу очередную искру. Бью в то место, откуда она пришла и слышу хриплый смех того же пустого голоса. Лёлек. Нет — Леонид. Страх в глазах. Открытый рот. Вытянутая рука, окутанная голубым угасающим сиянием.
Тело ещё держится, не зная, что оно мертво. Падает. На руках проступают багровые жилы.
Я отшатываюсь. Тело исчезает, растворяясь в земле. Багрянец на руках — нет.
Новые руки, новые тела, новый свист лезвия.
Бессмыслица. Вязкая глупая бессмыслица.
Ещё одна молния. На этот раз растворяется в лезвии, на миг окутывая её мертвенным сиреневатым светом кварцевой лампы.
Ультрафиолет. Слово как ключ отпирает шкатулку памяти и разум перебирает ассоциации. Ultra Violence. Звучит как приговор. Ты не человек. Ты — воплощение насилия.
Прорываясь к туману — зачем? — прорубаю просеку, которая тут же заполняется новыми безликими фигурами. Устало опускаю косу, понимая, что стена отступает с каждым моим шагом.
Меня погребают навалившиеся тела.
Проснулся. Самолёт тряхнуло, выпустил шасси.
Народ спит.
Перевёл взгляд на часы — полтора часа липкого безвременья.
К чему?
Из по-домашнему тёплого самолета выходили в осеннюю, граничащую с холодом, прохладу аэродрома как будто выпрыгивали в прорубь после бани. Ощущение близости базы придавало сил, но задерживаться на улице с обнажёнными торсами желания было мало, и мы забрались в ожидающие нас машины. Надевать поддоспешники и броню желающих не нашлось.
Завалились в столовую. Уже не скажу, сами захотели пожертвовать душем или решили дать Марату свидеться с женой.
Нина Вадимовна сдержано обняла мужа, поздоровалась с нами и смеясь, заметила, что она-то привычная, но перед первой партией завтракающих помещение придётся проветрить, а то некоторые дамы могут и по следу пойти.
Нехитрая шутка вызвала здоровую разрядку десятка мужчин, и муж с благодарностью посмотрел на благоверную. Я успел заметить, как она подмигнула мне, мол, плавали — знаем.
Завтрак и душ привели в подобие нормы, а возня на складе со сдачей и инвентаризацией напомнила, что жизнь возвращается на круги своя.
Брифинг начался в десять утра.
Карасёв, Сергей, Дёмин, Звягинцева. Узкий круг. С ними я, свидетель и участник, — с докладом и с ощущением, что сижу не в кресле, а на вершине осинового кола.
Начало было по-деловому стандартное. Схемы, паттерны, состав, построение. Действия, тайминги. Погружение во вчерашний день. Слова, фразы, жесты. Эмоции и их откат.
Зверь сидел рядом, мелко, едва заметно реагируя на меня.
Сергей сидел с той же стороны, что и я, и мне было плохо видны его реакции.
Напротив, Карасёв слушал и делал пометки — быстро, не глядя в блокнот, время от времени перелистывая страницу.
Дёмин изучал что-то в планшете, кто-то помог сделать ему тактический симулятор, и он с моих слов формировал картины боёв. Звягинцева сидела прямо, пальцы сцеплены на столе. Молчала. Не её очередь.
Столкновение с магами я рассказывал трижды. С точки зрения бойца, с точки зрения мага и с точки зрения эмоционального восприятия. Душу и память выворачивали, невзирая на шрамы.
Когда закончили, я сказал Сергею, что после этого он обязан на мне жениться. Получил не смех, а сочувствие.
Проникся.
Разбор разговора с конкурентами вышел ещё тяжелее. Не зря говорят: «Врёт как очевидец»… А я ещё и соучастник. Приходилось возвращаться, вспоминать, поправляться. Звучали неочевидные вопросы, перепроверялось всё. Искали любые крохи информации, которые могли бы пролить свет на наше альтер-эго.
По итогу моё решение о не эскалации конфликта было признано единственно верным. А на тему Ивана Сергей, беспрерывно куривший в отсутствие Тюрина, сказал, чтобы я не забивал себе голову.
Диалог с Еремеевым практически пропустили, как лицензионное соглашение. Немалую роль сыграл опять же наш полковник, заметивший, что это правильный мент и он работает правильно.
Слово было произнесено с нажимом, и все решили, что ему видней.
Потом я дошёл до Ненашева. То, как я подбирал слова, заметили и Звягинцева остановила мой монолог.
— Впечатление? — спросила о сути.
— Неприятное. — Даже среди своих не нужно махать шашкой. — Профессионал. Умеет работать с людьми. — Майор вскинула бровь. — В свою пользу. — Она почти незаметно кивнула. — По делу — сказать сложно.
— Конкретнее.
— Ему не нужно было, что произошло. Ему нужны были козыри для торговли. Что-то, что будет ему или его покровителям полезно. — Я покрутил в голове идею. — Видел я таких. Сейчас они не опасны. Они дозреют потом, когда ты и думать забудешь.
Маргарита закивала чему-то своему.
— Еремеев? — Я посмотрел направо. Сергей молчал с многозначительным видом.
— Другое. — Я почувствовал, как что-то чуть отпустило. — Он хорошо понимает, что не получит всего и где его пределы компетенции. Взял то, что ему дали, и принял решение — этого достаточно, остальное не его уровня. — Я постучал костяшками пальцев по столу, собираясь с мыслями. — Таких стоит помнить и заботиться о том, что у них будет какой-то объём данных.
Неожиданно меня накрыло понимание.
— Не только в Краснодаре. Везде.
Все сидящие резко вперили взгляды в меня. Первой среагировала майор.
— Ты говоришь о системе неформальных контактов.
— Я говорю, что сегодня нам повезло. — Я смотрел на неё. — Еремеев оказался тем, кем оказался. Военврач оказался рядом. Сержант с ОКР без перекосов заметил хвост. — Я кашлянул, выпил глоток воды. — Везение — плохая система. Надо строить другую. Опираясь на людей, не на должности.
Карасёв оторвался от блокнота, посмотрел на меня уважительно. Редкость.
Звягинцева взяла слово — спокойно, без нажима, с той интонацией с которой говорят, когда давно крутили что-то в голове, но повода открыться не было:
— Контора не дала ничего по Краснодару. В принципе. Если бы не Марат...
В комнате стало холоднее.
Сергей со скрипом загасил окурок в пепельнице. Поднялся, двигая стул по полу. Он очень хотел быть заметным, собираясь с мыслями.
— Маргарита Семёновна. — Голос у него был ровный, но это была та ровность, которая бывает перед грозой. — Вы хотите сказать, что сто десять человек под боевой химией и полсотни нулей у стадиона с двадцатью тысячами зрителей — это то, что УФСБ пропустило?
— Я хочу сказать именно это. — Она не отвела взгляд. — И считаю, что это нужно назвать своими словами, а не формулировкой «недостаточное покрытие». Тем более, когда уже ведутся боевые действия.
— Недостаточное покрытие. — Карасёв повторил это медленно, пробуя слова на вкус. — Это не недостаточное покрытие. Это — он остановился, и то, что он не сказал, весило больше того, мог бы сказать любой в этой комнате. — Это провал. Простой, обычный провал. Который едва не стоил нам людей. А стране…
Он молчал, и было заметно, что невысказанное имеет очень глубокие личные корни. Гадать не хотелось.
— Ярослав, — начала Звягинцева.
— Нет-нет. — Он не повысил голос. — Я не обвиняю вас. Я говорю о системе, в которой отчёты важнее результата, а красивые цифры покрытия — важнее реальных людей на местах. — Он остановился. Его молчание било как боксёр на спарринге. — Ненашев — симптом. Симптом системы, где карьера строится на умении не замечать неудобного. Где лучше промолчать, чем доложить не о том. — Он зло закрыл блокнот. — И пока эта система работает так — Еремеевы будут исключением, а Ненашевы — правилом.
Тишина. Мы молчали. В ответе нужды не было.
Зверь лежал, прижав уши, глаза были полуприкрыты, как будто ругали его самого.
Дёмин кашлянул. Отпустило.
— Тюрин в Сочи, — Сергей нащупал нужный момент, продолжил встречу. — В ближайшие час-два доклад Главному. Поэтому — давайте закругляться. Я отправлю сводку и соображения.
Он посмотрел на меня. — Алексей. Немного нестандартный вопрос. У тебя были какие-то ощущения, или что-то необычное заметил. У нас, конечно, — он виновато развёл руками, — всё необычное…
Я думал не больше пары секунд.
— Нас изучали, — сказал я.
Карасёв поднял взгляд.
— Стадион не был самоцелью. Это тест. — Я говорил медленно, потому что формулировал это для себя одновременно. — Проверка реакции, время прибытия, состав групп, работа с некомбатантами, как мы справляемся с нулями, как реагируем на кукловодов. Собирали данные. — Маргарита всё же открыла блокнот и сейчас мелко убористо писала в нём.
— Ты хочешь сказать, ритуал не был настоящим?
— Ни в коем разе. Но и ритуал, и возможное жертвоприношение были ещё и поводом. Чтобы мы приехали. Чтобы они посмотрели…
«И по возможности, ликвидировали». — завершил каждый.
— Ты считаешь — они знают про альтернативщиков? — спросила Звягинцева.
— Не знаю. Но если да — это прямо-таки бонус. Посмотреть, как мы взаимодействуем с конкурентами. — Я помолчал. — Или не взаимодействуем.
— То есть мы — подопытные мыши, — ввернул Дёмин. Без вопросительной интонации. Больно.
— Пока — да.
— Это нужно ломать. — Сергей выразил общее мнение тихо и зло, и в этом «зло» было что-то очень конкретное, не абстрактное. — На всех уровнях. Не реагировать — предупреждать. Не отвечать — задавать вопросы первыми. — Он нервно прошёлся вдоль стены, без маски он казался очень уязвимым. — Но пока Антон Афанасьевич в Сочи — это разговор не для этой комнаты.
Полковник посмотрел на нас по очереди. Все кивнули.
— Тогда — по текущим задачам. — Карасёв шумно перелистнул страницу блокнота. Звук помог отвлечься от той боли, что транслировал Сергей.
Брифинг продолжился. Ещё полчаса — детали, протоколы, кто кому что передаёт. Я говорил, отвечал, делал пометки.
В какой-то момент пометки перестали быть словами.
Проснулся от того, что щека лежала на бумаге.
За окном было светло, но время не ощущалось. Осень. На столе — пометки, последняя — буквы «до» и дальше просто линия, уходящая вниз.
?
Снова бой. Снова туман.
Но на этот раз сон знал дорогу — шёл быстро, без остановок. Нули выныривали из белёсой мути и падали, падали, падали. Тело работало само, руки выполняли механические движения, голова была свободна и это было хуже — когда голова свободна во сне, она думает.
Леонид появился слева.
Не сразу — сначала силуэт в тумане, выбивающийся тем, что движения не рваные, потом лицо. Страх на нём от осознания, что сейчас будет. Снова удар молнией, который теперь погашен лезвием.
Рывок косы, разверстый в тишине рот. Но я чувствовал — это не кукла. Это — человек. И если он не может остановиться, то остановлюсь я!
Коса жила своей жизнью. Она была тяжёлой, инерционной. Она была живой. Тянулась за проблеском тепла в этом пустом месте. Казалось, урони я её — закончит движение самостоятельно.
Я остановил. Руки взмокли, кисть скользила. Но я удержал и порадовался маленькой победе.
— Хорошая порода. — Голос вернулся. — Но он предаст. — Отовсюду и ниоткуда, как всегда в этом тумане. — Все предают. Рано или поздно. Ты же знаешь.
— Заткнись, — бросил я.
— Ты уже видел. Они боятся. Они жаждут силы. Александр. Помнишь Александра?
Я помнил.
— Каждый улыбается пока не повернёшься спиной. А потом — удар. Всегда удар. Лучше первым. Надёжнее.
Леонид смотрел на меня в ужасе. Он не понимал, что происходит. Я смотрел на него. Коса дрожала между нами.
— Первым, — повторил голос. — Это не жестокость. Это опыт.
Я отвёл лезвие. Показал себе за спину. Он послушался. Из-за плеча вырвалась змеящаяся молния, уронившая на землю трёх нулей.
Голос засмеялся.
— Вымирающий вид… Сколько ты ещё хочешь продержаться? Задержаться?..
Святослав вынырнул из толпы справа — почти сразу, как по сюжету. Почти такой же, но не такой. Обманный удар молнии, растёкшийся пустыми искрами, которые даже не зашипели, стрела туда же, да не туда, чуть мимо.
Коса перехватила хищное пламя на противоходе. Рывок на поражение я остановил снова, уже злее, уже с пониманием, что это не случайность.
— Болек, — сказал я вслух. Чтобы что-то сказать. Напомнить себе.
— Болек, — повторил голос с издёвкой. — Трогательно. Ты помнишь всех. Они тебя не помнят. Всех жалеешь.
— Я не жалею. Я помню.
— Кого?
— Всех. — Короткое слово упало, встряхнув землю. Рядом стоявшие нули упали пластиковыми манекенами. Стоял только Святослав.
— Ложь, — сказал голос просто, без нажима. — Ты не уверен. Ты никогда не уверен. Именно поэтому ты не спишь по ночам и считаешь паутину на потолке. Потому что знаешь — кто-то обязательно. Кого ты забудешь. Всегда кто-то.
Я отвёл косу. Святослав прошёл за мою спину и встал справа.
Это походило на какую-то игру, где надо собрать команду из побеждённых. Удивительно, но сон позволял такие вольности. Думать. Говорить.
— Проверка… — успокоил я самого себя. — Границ.
— Человечности. — Долетело из ниоткуда.
Нули наседали. Темп не менялся. Но теперь из-за плеч вылетали молнии, которые били куда-то в бок, куда я перестал смотреть даже боковым зрением.
Зачем-то знал, что ТАМ — прикрыто. Я шёл дальше. Туман редел, удивительно, потому что я почти привык, — впереди что-то светлело. Пойдем туда. Во сне всегда нужно идти на свет.
Она вынырнула внезапно.
Не из тумана — из света. Татьяна — я узнал мгновенно, раньше, чем успел подумать, раньше, чем что-либо ещё — и она уже выбрасывала огненные стрелы обеими руками.
Они летели не в меня, мимо, за спину, туда, где должны быть пацаны.
Коса перехватила правую.
Противный звон как от стаи мошкары. На грани слышимости. Рассыпаются гаснущие искры. Левую попытался перехватить на развороте через правое плечо. Нога подломилась, я бросил взгляд и не нашёл ни экзоскелета, ни ботинок.
Я упал.
Стрела попала в Леонида, стирая его из реальности сна.
Я что-то заорал. Во мне что-то сгорело вместе с ним. Вспыхнуло огненным цветком в голове, складываясь в буквы.
Не мысль — воспоминание, императив. То, что глубоко.
Не решение. Не выбор.
Свои — святы.
Я атаковал.
С диким рёвом. Снизу. Не думая. Древко послушно удлинялось. Просто бил — коса рвала воздух, Татьяна смотрела на меня и не уклонялась, всё тот же взгляд, спокойный, принимающий, как будто она знала это с самого начала и давно решила не бежать.
Нули навалились со всех сторон.
Меня погребало медленно — как засыпают землёй, слой за слоем. Я бился, и не мог двинуться, и последнее, что видел сквозь навалившиеся тела — Иван.
Он стоял у края тумана. Смотрел. На лице — не злость, не торжество. Просто улыбка. Тихая, почти добрая. Как у человека, который давно знал, чем кончится и дождался.
Я проснулся от того, что щека лежала на бумаге.
За окном было светло. На столе — пометки, последняя — буквы «до» и дальше просто линия, уходящая вниз.
До…
Я не знал до чего именно. Но — «до».
Я встал. Пошёл к Якову.
Яков был в мастерской. Один.
Не работал — сидел. Это само по себе было достаточно необычно, чтобы я остановился в дверях на секунду. Перед ним на столе лежали образцы — несколько кусков керамопласта, камни, что-то в контейнере. Но руки лежали без движения. Он смотрел в стол.
— Привет. Свободно?
Он повернул голову, оценивающе посмотрел на меня. Кивнул. Не нехотя. Чуть безучастно.
«Колосок к колоску»… — пустой голос слышится со всех направлений разом.
Гашу очередную искру. Бью в то место, откуда она пришла и слышу хриплый смех того же пустого голоса. Лёлек. Нет — Леонид. Страх в глазах. Открытый рот. Вытянутая рука, окутанная голубым угасающим сиянием.
Тело ещё держится, не зная, что оно мертво. Падает. На руках проступают багровые жилы.
Я отшатываюсь. Тело исчезает, растворяясь в земле. Багрянец на руках — нет.
Новые руки, новые тела, новый свист лезвия.
Бессмыслица. Вязкая глупая бессмыслица.
Ещё одна молния. На этот раз растворяется в лезвии, на миг окутывая её мертвенным сиреневатым светом кварцевой лампы.
Ультрафиолет. Слово как ключ отпирает шкатулку памяти и разум перебирает ассоциации. Ultra Violence. Звучит как приговор. Ты не человек. Ты — воплощение насилия.
Прорываясь к туману — зачем? — прорубаю просеку, которая тут же заполняется новыми безликими фигурами. Устало опускаю косу, понимая, что стена отступает с каждым моим шагом.
Меня погребают навалившиеся тела.
Проснулся. Самолёт тряхнуло, выпустил шасси.
Народ спит.
Перевёл взгляд на часы — полтора часа липкого безвременья.
К чему?
Из по-домашнему тёплого самолета выходили в осеннюю, граничащую с холодом, прохладу аэродрома как будто выпрыгивали в прорубь после бани. Ощущение близости базы придавало сил, но задерживаться на улице с обнажёнными торсами желания было мало, и мы забрались в ожидающие нас машины. Надевать поддоспешники и броню желающих не нашлось.
Завалились в столовую. Уже не скажу, сами захотели пожертвовать душем или решили дать Марату свидеться с женой.
Нина Вадимовна сдержано обняла мужа, поздоровалась с нами и смеясь, заметила, что она-то привычная, но перед первой партией завтракающих помещение придётся проветрить, а то некоторые дамы могут и по следу пойти.
Нехитрая шутка вызвала здоровую разрядку десятка мужчин, и муж с благодарностью посмотрел на благоверную. Я успел заметить, как она подмигнула мне, мол, плавали — знаем.
Завтрак и душ привели в подобие нормы, а возня на складе со сдачей и инвентаризацией напомнила, что жизнь возвращается на круги своя.
Брифинг начался в десять утра.
Карасёв, Сергей, Дёмин, Звягинцева. Узкий круг. С ними я, свидетель и участник, — с докладом и с ощущением, что сижу не в кресле, а на вершине осинового кола.
Начало было по-деловому стандартное. Схемы, паттерны, состав, построение. Действия, тайминги. Погружение во вчерашний день. Слова, фразы, жесты. Эмоции и их откат.
Зверь сидел рядом, мелко, едва заметно реагируя на меня.
Сергей сидел с той же стороны, что и я, и мне было плохо видны его реакции.
Напротив, Карасёв слушал и делал пометки — быстро, не глядя в блокнот, время от времени перелистывая страницу.
Дёмин изучал что-то в планшете, кто-то помог сделать ему тактический симулятор, и он с моих слов формировал картины боёв. Звягинцева сидела прямо, пальцы сцеплены на столе. Молчала. Не её очередь.
Столкновение с магами я рассказывал трижды. С точки зрения бойца, с точки зрения мага и с точки зрения эмоционального восприятия. Душу и память выворачивали, невзирая на шрамы.
Когда закончили, я сказал Сергею, что после этого он обязан на мне жениться. Получил не смех, а сочувствие.
Проникся.
Разбор разговора с конкурентами вышел ещё тяжелее. Не зря говорят: «Врёт как очевидец»… А я ещё и соучастник. Приходилось возвращаться, вспоминать, поправляться. Звучали неочевидные вопросы, перепроверялось всё. Искали любые крохи информации, которые могли бы пролить свет на наше альтер-эго.
По итогу моё решение о не эскалации конфликта было признано единственно верным. А на тему Ивана Сергей, беспрерывно куривший в отсутствие Тюрина, сказал, чтобы я не забивал себе голову.
Диалог с Еремеевым практически пропустили, как лицензионное соглашение. Немалую роль сыграл опять же наш полковник, заметивший, что это правильный мент и он работает правильно.
Слово было произнесено с нажимом, и все решили, что ему видней.
Потом я дошёл до Ненашева. То, как я подбирал слова, заметили и Звягинцева остановила мой монолог.
— Впечатление? — спросила о сути.
— Неприятное. — Даже среди своих не нужно махать шашкой. — Профессионал. Умеет работать с людьми. — Майор вскинула бровь. — В свою пользу. — Она почти незаметно кивнула. — По делу — сказать сложно.
— Конкретнее.
— Ему не нужно было, что произошло. Ему нужны были козыри для торговли. Что-то, что будет ему или его покровителям полезно. — Я покрутил в голове идею. — Видел я таких. Сейчас они не опасны. Они дозреют потом, когда ты и думать забудешь.
Маргарита закивала чему-то своему.
— Еремеев? — Я посмотрел направо. Сергей молчал с многозначительным видом.
— Другое. — Я почувствовал, как что-то чуть отпустило. — Он хорошо понимает, что не получит всего и где его пределы компетенции. Взял то, что ему дали, и принял решение — этого достаточно, остальное не его уровня. — Я постучал костяшками пальцев по столу, собираясь с мыслями. — Таких стоит помнить и заботиться о том, что у них будет какой-то объём данных.
Неожиданно меня накрыло понимание.
— Не только в Краснодаре. Везде.
Все сидящие резко вперили взгляды в меня. Первой среагировала майор.
— Ты говоришь о системе неформальных контактов.
— Я говорю, что сегодня нам повезло. — Я смотрел на неё. — Еремеев оказался тем, кем оказался. Военврач оказался рядом. Сержант с ОКР без перекосов заметил хвост. — Я кашлянул, выпил глоток воды. — Везение — плохая система. Надо строить другую. Опираясь на людей, не на должности.
Карасёв оторвался от блокнота, посмотрел на меня уважительно. Редкость.
Звягинцева взяла слово — спокойно, без нажима, с той интонацией с которой говорят, когда давно крутили что-то в голове, но повода открыться не было:
— Контора не дала ничего по Краснодару. В принципе. Если бы не Марат...
В комнате стало холоднее.
Сергей со скрипом загасил окурок в пепельнице. Поднялся, двигая стул по полу. Он очень хотел быть заметным, собираясь с мыслями.
— Маргарита Семёновна. — Голос у него был ровный, но это была та ровность, которая бывает перед грозой. — Вы хотите сказать, что сто десять человек под боевой химией и полсотни нулей у стадиона с двадцатью тысячами зрителей — это то, что УФСБ пропустило?
— Я хочу сказать именно это. — Она не отвела взгляд. — И считаю, что это нужно назвать своими словами, а не формулировкой «недостаточное покрытие». Тем более, когда уже ведутся боевые действия.
— Недостаточное покрытие. — Карасёв повторил это медленно, пробуя слова на вкус. — Это не недостаточное покрытие. Это — он остановился, и то, что он не сказал, весило больше того, мог бы сказать любой в этой комнате. — Это провал. Простой, обычный провал. Который едва не стоил нам людей. А стране…
Он молчал, и было заметно, что невысказанное имеет очень глубокие личные корни. Гадать не хотелось.
— Ярослав, — начала Звягинцева.
— Нет-нет. — Он не повысил голос. — Я не обвиняю вас. Я говорю о системе, в которой отчёты важнее результата, а красивые цифры покрытия — важнее реальных людей на местах. — Он остановился. Его молчание било как боксёр на спарринге. — Ненашев — симптом. Симптом системы, где карьера строится на умении не замечать неудобного. Где лучше промолчать, чем доложить не о том. — Он зло закрыл блокнот. — И пока эта система работает так — Еремеевы будут исключением, а Ненашевы — правилом.
Тишина. Мы молчали. В ответе нужды не было.
Зверь лежал, прижав уши, глаза были полуприкрыты, как будто ругали его самого.
Дёмин кашлянул. Отпустило.
— Тюрин в Сочи, — Сергей нащупал нужный момент, продолжил встречу. — В ближайшие час-два доклад Главному. Поэтому — давайте закругляться. Я отправлю сводку и соображения.
Он посмотрел на меня. — Алексей. Немного нестандартный вопрос. У тебя были какие-то ощущения, или что-то необычное заметил. У нас, конечно, — он виновато развёл руками, — всё необычное…
Я думал не больше пары секунд.
— Нас изучали, — сказал я.
Карасёв поднял взгляд.
— Стадион не был самоцелью. Это тест. — Я говорил медленно, потому что формулировал это для себя одновременно. — Проверка реакции, время прибытия, состав групп, работа с некомбатантами, как мы справляемся с нулями, как реагируем на кукловодов. Собирали данные. — Маргарита всё же открыла блокнот и сейчас мелко убористо писала в нём.
— Ты хочешь сказать, ритуал не был настоящим?
— Ни в коем разе. Но и ритуал, и возможное жертвоприношение были ещё и поводом. Чтобы мы приехали. Чтобы они посмотрели…
«И по возможности, ликвидировали». — завершил каждый.
— Ты считаешь — они знают про альтернативщиков? — спросила Звягинцева.
— Не знаю. Но если да — это прямо-таки бонус. Посмотреть, как мы взаимодействуем с конкурентами. — Я помолчал. — Или не взаимодействуем.
— То есть мы — подопытные мыши, — ввернул Дёмин. Без вопросительной интонации. Больно.
— Пока — да.
— Это нужно ломать. — Сергей выразил общее мнение тихо и зло, и в этом «зло» было что-то очень конкретное, не абстрактное. — На всех уровнях. Не реагировать — предупреждать. Не отвечать — задавать вопросы первыми. — Он нервно прошёлся вдоль стены, без маски он казался очень уязвимым. — Но пока Антон Афанасьевич в Сочи — это разговор не для этой комнаты.
Полковник посмотрел на нас по очереди. Все кивнули.
— Тогда — по текущим задачам. — Карасёв шумно перелистнул страницу блокнота. Звук помог отвлечься от той боли, что транслировал Сергей.
Брифинг продолжился. Ещё полчаса — детали, протоколы, кто кому что передаёт. Я говорил, отвечал, делал пометки.
В какой-то момент пометки перестали быть словами.
Проснулся от того, что щека лежала на бумаге.
За окном было светло, но время не ощущалось. Осень. На столе — пометки, последняя — буквы «до» и дальше просто линия, уходящая вниз.
?
Глава 24. Сентябрь 2017. Нижегородская область.
Снова бой. Снова туман.
Но на этот раз сон знал дорогу — шёл быстро, без остановок. Нули выныривали из белёсой мути и падали, падали, падали. Тело работало само, руки выполняли механические движения, голова была свободна и это было хуже — когда голова свободна во сне, она думает.
Леонид появился слева.
Не сразу — сначала силуэт в тумане, выбивающийся тем, что движения не рваные, потом лицо. Страх на нём от осознания, что сейчас будет. Снова удар молнией, который теперь погашен лезвием.
Рывок косы, разверстый в тишине рот. Но я чувствовал — это не кукла. Это — человек. И если он не может остановиться, то остановлюсь я!
Коса жила своей жизнью. Она была тяжёлой, инерционной. Она была живой. Тянулась за проблеском тепла в этом пустом месте. Казалось, урони я её — закончит движение самостоятельно.
Я остановил. Руки взмокли, кисть скользила. Но я удержал и порадовался маленькой победе.
— Хорошая порода. — Голос вернулся. — Но он предаст. — Отовсюду и ниоткуда, как всегда в этом тумане. — Все предают. Рано или поздно. Ты же знаешь.
— Заткнись, — бросил я.
— Ты уже видел. Они боятся. Они жаждут силы. Александр. Помнишь Александра?
Я помнил.
— Каждый улыбается пока не повернёшься спиной. А потом — удар. Всегда удар. Лучше первым. Надёжнее.
Леонид смотрел на меня в ужасе. Он не понимал, что происходит. Я смотрел на него. Коса дрожала между нами.
— Первым, — повторил голос. — Это не жестокость. Это опыт.
Я отвёл лезвие. Показал себе за спину. Он послушался. Из-за плеча вырвалась змеящаяся молния, уронившая на землю трёх нулей.
Голос засмеялся.
— Вымирающий вид… Сколько ты ещё хочешь продержаться? Задержаться?..
Святослав вынырнул из толпы справа — почти сразу, как по сюжету. Почти такой же, но не такой. Обманный удар молнии, растёкшийся пустыми искрами, которые даже не зашипели, стрела туда же, да не туда, чуть мимо.
Коса перехватила хищное пламя на противоходе. Рывок на поражение я остановил снова, уже злее, уже с пониманием, что это не случайность.
— Болек, — сказал я вслух. Чтобы что-то сказать. Напомнить себе.
— Болек, — повторил голос с издёвкой. — Трогательно. Ты помнишь всех. Они тебя не помнят. Всех жалеешь.
— Я не жалею. Я помню.
— Кого?
— Всех. — Короткое слово упало, встряхнув землю. Рядом стоявшие нули упали пластиковыми манекенами. Стоял только Святослав.
— Ложь, — сказал голос просто, без нажима. — Ты не уверен. Ты никогда не уверен. Именно поэтому ты не спишь по ночам и считаешь паутину на потолке. Потому что знаешь — кто-то обязательно. Кого ты забудешь. Всегда кто-то.
Я отвёл косу. Святослав прошёл за мою спину и встал справа.
Это походило на какую-то игру, где надо собрать команду из побеждённых. Удивительно, но сон позволял такие вольности. Думать. Говорить.
— Проверка… — успокоил я самого себя. — Границ.
— Человечности. — Долетело из ниоткуда.
Нули наседали. Темп не менялся. Но теперь из-за плеч вылетали молнии, которые били куда-то в бок, куда я перестал смотреть даже боковым зрением.
Зачем-то знал, что ТАМ — прикрыто. Я шёл дальше. Туман редел, удивительно, потому что я почти привык, — впереди что-то светлело. Пойдем туда. Во сне всегда нужно идти на свет.
Она вынырнула внезапно.
Не из тумана — из света. Татьяна — я узнал мгновенно, раньше, чем успел подумать, раньше, чем что-либо ещё — и она уже выбрасывала огненные стрелы обеими руками.
Они летели не в меня, мимо, за спину, туда, где должны быть пацаны.
Коса перехватила правую.
Противный звон как от стаи мошкары. На грани слышимости. Рассыпаются гаснущие искры. Левую попытался перехватить на развороте через правое плечо. Нога подломилась, я бросил взгляд и не нашёл ни экзоскелета, ни ботинок.
Я упал.
Стрела попала в Леонида, стирая его из реальности сна.
Я что-то заорал. Во мне что-то сгорело вместе с ним. Вспыхнуло огненным цветком в голове, складываясь в буквы.
Не мысль — воспоминание, императив. То, что глубоко.
Не решение. Не выбор.
Свои — святы.
Я атаковал.
С диким рёвом. Снизу. Не думая. Древко послушно удлинялось. Просто бил — коса рвала воздух, Татьяна смотрела на меня и не уклонялась, всё тот же взгляд, спокойный, принимающий, как будто она знала это с самого начала и давно решила не бежать.
Нули навалились со всех сторон.
Меня погребало медленно — как засыпают землёй, слой за слоем. Я бился, и не мог двинуться, и последнее, что видел сквозь навалившиеся тела — Иван.
Он стоял у края тумана. Смотрел. На лице — не злость, не торжество. Просто улыбка. Тихая, почти добрая. Как у человека, который давно знал, чем кончится и дождался.
Я проснулся от того, что щека лежала на бумаге.
За окном было светло. На столе — пометки, последняя — буквы «до» и дальше просто линия, уходящая вниз.
До…
Я не знал до чего именно. Но — «до».
Я встал. Пошёл к Якову.
Яков был в мастерской. Один.
Не работал — сидел. Это само по себе было достаточно необычно, чтобы я остановился в дверях на секунду. Перед ним на столе лежали образцы — несколько кусков керамопласта, камни, что-то в контейнере. Но руки лежали без движения. Он смотрел в стол.
— Привет. Свободно?
Он повернул голову, оценивающе посмотрел на меня. Кивнул. Не нехотя. Чуть безучастно.
