Корен кивнул. Правило было жестоким, но необходимым. Ждать значит погибнуть обоим.
– Понял. Час. У конюшни.
– И еще, – Итан добавил последнюю строчку, надавив на уголь так, что бумага чуть не порвалась. – «Сделать завтра».
Итан перечитал написанное еще раз, водя пальцем по строчкам, будто запоминая его каждой клеткой тела. Уголь местами размазался, но буквы читались четко. Он свернул тетрадь, аккуратно, чтобы не хрустнула бумага, и спрятал ее во внутренний карман, под рубаху, ближе к ребрам. Ткань шуршала в тишине конюшни. Корен сидел рядом, поджав ноги, и смотрел на него. В свете фонаря его лицо казалось старше, линии вокруг глаз глубже.
– Что за легенда? – спросил Корен тихо.
– Вчера придумал. В кузнице перебирал варианты, – Итан откинулся на стенку стойла, дерево скрипнуло. – Я – обедневший дворянин. Ты – мой оруженосец.
– И все? – Корен приподнял бровь. – Дворянин в дырявой куртке?
– А что еще? – Итан пожал плечами. – Простолюдин не носит меч открыто. А нам нужно будет оружие иметь при себе, чтобы не вызывать подозрений у стражников. Дворянин имеет право. Бедный дворянин вынужден работать руками. Это объясняет, почему я был в кузнице, если спросят.
– Имя. Ты имя себе придумал? Для «бедного дворянина» или кого там? – Корен поворошил сено, выискивая удобную позицию.
Итан замер. Это была мысль, которую он обдумывал весь вечер, пока слушал дождь.
– Придумал.
– Какое?
– Рейнард. Рейнард из Бьернса. Дальний родственник обедневшего рода. Бьернс далеко, на севере. Там никто не проверит.
– Почему я оруженосец? – Корен усмехнулся, но в улыбке не было веселья.
– Потому что ты верный. Потому что ты со мной с детства. Грубый, но преданный. Неотесанный, но на мечах рубишься хорошо. Это объясняет твою силу и то, что ты меня слушаешься.
– А если спросят, откуда мы? – Корен начал вживаться, голос стал чуть ниже.
– Из Гритранда. Бежали, решили осесть здесь. Слышали, что нужны воины для охраны караванов. А тут – стражники, подумали, может, они нанимают. Ищем, где бы приложить руки. – Итан выдержал паузу. – Это объясняет наш интерес к воротам и к людям в форме.
Корен хмыкнул, почесал затылок, оставляя грязную полосу на коже.
– А если спросят, почему ты, благородный, работаешь в кузнице? Гром может проболтаться.
– Гром не болтун. А если спросят другие – потому что деньги нужны. И потому что скрываюсь от кредиторов. В Гритранде задолжал, пришлось бежать. Тоже правдоподобно. Дворяне часто живут не по средствам.
– Ты это серьезно? – Корен наклонился ближе, свет фонаря упал ему на лицо, выделив скулы. – Вживаться придется по-настоящему. Ошибешься – голова с плеч.
– Абсолютно. – Итан повернулся к нему всем корпусом. Глаза в полумраке казались черными, без белков. – Если они спросят – ты ничего не знаешь. Ты просто слуга, который делает, что скажут. Меня зовут Рейнард. Я бедный дворянин, ищущий удачи. Мы не из Фархолда. Мы не знаем никакого Хенка. Мы никогда не видели виселицы на площади. Мы просто пришли в этот город искать работу. Понял?
Корен сглотнул.
– Понял.
– Повтори.
Корен поморщился, будто проглотил что-то горькое, но повторил, глядя Итану в глаза:
– Я – Корен, оруженосец господина Рейнарда из Бьернса. Мы ищем работу. Денег нет. Мы никого не знаем. Мы ничего не видели.
– И не слышали.
– И не слышали, – эхом отозвался Корен. Голос дрогнул на последнем слове, но он сдержался.
Проверка пройдена. Теперь это не просто слова, это броня. Итан встал, ноги затекли, и он поморщился. Подошел к стойлу. Пепел открыл глаза, стоял тихо. Смотрел темно-карим, почти человеческим взглядом, в котором отражался огонек фонаря. Конь чувствовал напряжение, но не шарахался.
– Завтра, старик, – сказал Итан тихо, протягивая руку. Пепел ткнулся влажным носом в ладонь. – Завтра многое решится. Ты только не беспокойся. Я вернусь. Обещаю.
В голосе была усталость, но под ней – твердое решение. Он обещал не только коню. Он обещал себе, что не станет трупом у восточных ворот. Конь фыркнул, теплое дыхание обожгло кожу, будто соглашаясь. Итан погладил его по мягкой губе, почувствовал биение пульса под тонкой кожей. Живой. Теплый. Настоящий.
– Спи, – сказал он Корену, не оборачиваясь.
– А ты?
– Я еще постою немного.
Итан остался стоять у стойла, глядя в темноту двора. Рука лежала на рукояти ножа. Рассвет наступит слишком скоро. Рейнард из Бьернса должен был выжить.
...
Утро десятого дня в Сорверфи было туманным. Туман лежал низко, плотный и влажный, как мокрая вата. Он стелился по земле, скрывая дороги, заборы и нижние этажи домов, глушил звуки шагов и скрип телег. Мир сузился до нескольких шагов видимости. Итан вышел из конюшни, когда небо только начало сереть, отливая свинцовым цветом. Воздух был холодным, сырым, оседал на лице мелкими капельками.
Корен спал на сене, укрывшись своим потрепанным плащом с головой. Дыхание было ровным, глубоким. Итан не стал будить – пусть отдохнет. День обещал быть долгим, и силы Корену понадобятся позже, когда он выйдет на площадь под своим именем. Итан поправил край плаща на друге, заглушив шаг, и тихо закрыл дверь стойла.
Он прошел к кузнице. Дверь была не заперта – Гром не давал ему выходной, но сказал вчера, что Итан может уйти по делам ненадолго, если огонь не погаснет. Внутри пахло остывающим металлом и золой. Итан подошел к горну. Угли тлели под слоем пепла, жар сохранился, красное свечение пульсировало в глубине. Он подбросил пару поленьев, раздул меха, пока пламя не занялось ровно. Гром не появлялся. Видимо, дела у старосты затянулись. Итан оставил ему записку на наковальне, придавив угольком, чтобы не унесло сквозняком. Несколько слов, что уходит по делам, вернется к полудню. Старик прочитает, поймет. Может, выругается за самовольство. Может, не заметит. Но огонь будет гореть. Это главное.
На рассвете Итан уже был на площади. Туман немного поредел у земли, но все еще скрывал лица. У восточных ворот суетились стражники. Их было четверо – на одного больше, чем вчера. Лишние люди означали важность груза. Рыжий стоял в стороне, чуть в тени арки, разглядывая дорогу, уходящую в лес. Рука лежала на рукояти меча, не расслабленно. Итан устроился у лавки старьевщика, напротив ворот. Присел на перевернутый ящик, натянул капюшон глубоко на лоб, пригнулся, будто рассматривая ржавые подковы, разложенные на прилавке. Отсюда было видно все, но сам он сливался с грудами старого железа и тряпья. Ждал.
Солнце поднялось выше, лучи пробивали серую пелену. Туман начал рассеиваться, подниматься клочьями вверх. И тут он увидел их. Со стороны леса, по разбитому тракту, двигалась повозка. Крытая, тяжелая, с высокими бортами, усиленными железными полосами. Лошадей было две, крупные, но шли тяжело, головы опущены. Возница – один, в сером плаще, лицо скрыто капюшоном, сидел прямо, не погонял лошадей без нужды. Рядом по бокам – двое верховых. Охранники. Доспехи скрыты под накидками, но контуры арбалетов за спинами угадывались четко.
Итан смотрел, не дыша. Мышцы напряглись, готовые к рывку. Повозка подъехала к воротам, колеса вязли в грязи. Стражники окружили ее, сомкнули кольцо. Рыжий отошел от стены, подошел к вознице. Обменялись несколькими фразами – слов не было слышно, только жесткие кивки. Рыжий что-то передал – сверток бумаги или тяжелые монеты. Возница кивнул, натянул вожжи. Повозка скрипнула и въехала в город. Стражники сопроводили ее, замыкая строй.
Итан поднялся, стряхнул пыль с колен. Пошел следом, держась в тени домов, переходя от стены к стене. Повозка двигалась медленно, колеса чавкали по грязи, оставляя глубокие колеи. Сопровождающие не оглядывались. Они знали маршрут, чувствовали себя хозяевами. Итан держал дистанцию, растворяясь в утреннем движении города, пока они не свернули.
У самой площади, где улицы сужались, повозка свернула к старому складу. Кирпичное здание без окон, с тяжелыми дверями, окованными железом. Там уже ждали. Двое мужчин, в черных куртках, без знаков отличия, с арбалетами наготове. Лица закрыты шарфами. Рыжий и его люди подошли, начали разгружать. Итан замер у угла соседнего дома, прижавшись к холодной кирпичной кладке. Смотрел.
Сначала сняли брезентовый тент. Потом открыли задние борта с громким лязгом засовов. Внутри были люди. Итан насчитал пятерых. Мужчины, женщины – лица изможденные, грязные, глаза пустые, без надежды. На руках – грубые веревки, на ногах – тяжелые цепи, сковывающие шаги. Одежда в лохмотьях, у некоторых виднелись свежие кровоподтеки. Они не сопротивлялись. Не кричали. Не просили. Просто стояли, опустив головы, пока их грубо выводили из повозки и вели в темный проем склада. Один мужчина споткнулся на ступеньке, охранник пнул его прикладом в спину. Тот поднялся без звука.
Пальцы свело судорогой. Итан не заметил, как они впились в кожу. Мир вокруг потерял звуки, остался только лязг цепей и тихий стук собственного сердца, отсчитывающий секунды до ошибки. Запах страха и железа будто проник сквозь расстояние. Он смотрел, как «вороны» сгружают свой товар. Как люди исчезают в темноте склада, словно их никогда не существовало. Товар не исчезнет. Они закроют их в клетке, и город проглотит крик. План изменился. Шпионаж кончился – осталась охота.
…
Итан вернулся в конюшню, когда солнце стояло в зените. Жара навалилась на город, высушивая утреннюю влагу, поднимая пыль с дорог. Воздух внутри стойла был неподвижным, густым. Свет пробивался сквозь щели в крыше столбами, в которых танцевала пыль.
Корен уже проснулся. Он сидел на перевернутом ведре, склонившись над седлом. В руках была щетка и кусок кожи, он методично чистил ремни, натирая их маслом до блеска. Движения были механическими, успокаивающими. Увидев Итана, он поднял голову. Лицо было заспанным, но глаза сразу стали внимательными.
– Ну? – голос прозвучал хрипло после сна.
– Люди, – Итан снял плащ, повесил на крюк. Ткань была тяжелой от пота. – Пятеро. Трое мужчин, две женщины. В цепях.
Корен выпрямился. Щетка замерла в руке. Он не спросил «как они», не спросил «кто они». Это не имело значения.
– И что теперь? – спросил он тихо.
– Теперь – план. – Итан сел на бочку рядом, достал из-за пазухи тетрадь. Бумага была помятой, уголь размазанным. – Мы вдвоем не справимся. У них арбалеты, мечи, склад охраняется. Нам нужна сила.
Он открыл тетрадь, провел пальцем по вчерашним записям, перечеркивая их мысленно.
– Действуем по вчерашнему плану, – Итан захлопнул тетрадь. – Через час идешь к воротам. Ищи работу.
– А если спросят, почему я один? Где мой господин?
– Скажешь, что господин остался в городе, ждет вестей. Ищет жилье. Если возьмут – ты узнаешь, куда и когда повезут товар дальше. Какой маршрут. Сколько людей охраны.
– А ты? – Корен посмотрел на пустые руки Итана. – Ты куда?
– Я пойду к гномам.
Корен замер. Щетка медленно опустилась на колено. В конюшне стало тише, даже Пепел перестал жевать.
– Ты решил, – сказал он не вопросительно, а утвердительно.
– Решил, – подтвердил Итан. – Двое против отряда – самоубийство. Гномы – сила. У Торбена есть люди, оружие. И я сомневаюсь, что они не любят Гильдию.
– Когда?
– Завтра. На рассвете. Ты идешь к складу, внедряешься. Я – в лес. Если найду караван, приведу. Если гномы откажутся – мы тут же сбегаем. Они могут сдать нас. За награду или чтобы не иметь проблем. И будем думать дальше.
– А если согласятся? – Корен наклонился вперед, локти на коленях.
– Тогда будем освобождать. Ночью. Пока их не перевезли дальше.
Корен посмотрел на него долгим взглядом. В его глазах не было страха, только усталое принятие. Он понимал, что обратного пути нет. Если они нападут на людей Гильдии, они станут врагами Империи официально. Бежать придется далеко и быстро. Потом он усмехнулся – своей широкой, кривоватой улыбкой, от которой морщины вокруг глаз глубоко прорезались.
– Я говорил. Ты сначала скажешь «нет», а потом сам предложишь. Упрямый, как мул.
Итан смотрел на свои руки, лежащие на коленях. На шрамы от ожогов и порезов. На въевшуюся в кожу угольную пыль, которая уже не отмывалась. Думал о том, что завтра он пойдет в лес. Что завтра он найдет гномов. Что завтра он попросит у Торбена то место в караване, от которого отказался. Просить помощи было сложнее, чем драться. Это означало признать слабость. Но сейчас выживание важнее гордости.
– Корен, – сказал он тихо. Голос был ровным, но внутри что-то сжалось. – Если что-то пойдет не так. Если меня не будет к завтрашнему вечеру... Пепел – твой.
Корен дернулся, будто его ударили.
– Не говори так, – буркнул он, отворачиваясь к седлу. Начал тереть кожу сильнее, агрессивнее. – Ничего не случится. Вернешься. Гномы не сдадут.
– Вернусь, – повторил Итан.
Он встал, подошел к стойлу. Пепел стоял спокойно, чувствуя настроение хозяина. Итан положил ладонь на теплую шею коня.
– Вернусь.
И сам не знал, верит ли. Слова были легкими, но судьба тяжелой. Он погладил коня в последний раз, развернулся и вышел из стойла. Тень от его фигуры упала на пол, длинная и темная, словно предвестие ночи, которая наступит слишком скоро.
...
Итан ушел в кузницу и отработал свою оставшуюся смену. Молот стучал ровно, выбивая искры из раскаленного металла, но ритм сбивался. Мысли были не здесь, не среди наковальни и углей, а там, в лесу, где ночевал караван, и на складе, где закрыли людей. Ничего не произошло, ничего не изменилось в мире вокруг. Гром ворчал на кривые гвозди, плевал на пол, требовал еще угля. Но внутри Итана все сдвинулось с мертвой точки. Только руки тряслись сильнее обычного, когда он ставил молот на место. Адреналин, копившийся весь день, начал отступать, оставляя после себя холодную дрожь.
Единственное, чем была забита голова Итана – обдумывание плана и его мельчайших деталей. Каждый шаг, каждый поворот головы, каждое слово, которое скажет Корен у ворот. Ошибка в одной детали могла стоить жизни. Вскоре работа была окончена. Гром кивнул на дверь, не сказав ни слова про записку. Итан вытер руки о ветошь, вышел в вечерние сумерки и вернулся в конюшню.
...
Ночь опустилась на Сорверфи быстро, как западня. Не было плавного перехода от дня к вечеру – просто свет погас, и тьма накрыла улицы, плотная и непроглядная. Итан не спал. Сидел у стойла на перевернутом ведре, гладил Пепла по теплой шерсти. Конь стоял тихо, чувствуя беспокойство хозяина, иногда поворачивал голову, тыкался влажным носом в плечо. Итан слушал, как дышит Корен на сеновале – ровно, спокойно, с присвистом. Это дыхание было единственной нитью, связывающей его с нормальностью. Завтра все должно решиться. Или они освободят тех людей, или останутся лежать в канаве у восточных ворот.
– Ты не спишь, – сказал Корен. Голос прозвучал из темноты глухо, без вопроса.
– Не спится.
Корен завозился на сене, потом встал с него. Подошел к стойлу, сел на перевернутое ведро рядом с Итаном. Молчал долго, разглядывая что-то в полумраке.
– Я сегодня ходил к воротам, – сказал наконец.
– Знал, что пойдешь, – Итан повернул голову. – Рассказывай.
– Делал вид, что ищу работу. Толкался среди возчиков, прислушивался. – Корен почесал затылок. – Товар привезли утром. Пятеро, как ты и сказал. Сгрузили на старый склад у площади. Охраны – двое у входа, с арбалетами, и еще двое внутри, по словам одного из возчиков, который помогал разгружать. Рыжий командует. Он там главный.
– Понял. Час. У конюшни.
– И еще, – Итан добавил последнюю строчку, надавив на уголь так, что бумага чуть не порвалась. – «Сделать завтра».
Итан перечитал написанное еще раз, водя пальцем по строчкам, будто запоминая его каждой клеткой тела. Уголь местами размазался, но буквы читались четко. Он свернул тетрадь, аккуратно, чтобы не хрустнула бумага, и спрятал ее во внутренний карман, под рубаху, ближе к ребрам. Ткань шуршала в тишине конюшни. Корен сидел рядом, поджав ноги, и смотрел на него. В свете фонаря его лицо казалось старше, линии вокруг глаз глубже.
– Что за легенда? – спросил Корен тихо.
– Вчера придумал. В кузнице перебирал варианты, – Итан откинулся на стенку стойла, дерево скрипнуло. – Я – обедневший дворянин. Ты – мой оруженосец.
– И все? – Корен приподнял бровь. – Дворянин в дырявой куртке?
– А что еще? – Итан пожал плечами. – Простолюдин не носит меч открыто. А нам нужно будет оружие иметь при себе, чтобы не вызывать подозрений у стражников. Дворянин имеет право. Бедный дворянин вынужден работать руками. Это объясняет, почему я был в кузнице, если спросят.
– Имя. Ты имя себе придумал? Для «бедного дворянина» или кого там? – Корен поворошил сено, выискивая удобную позицию.
Итан замер. Это была мысль, которую он обдумывал весь вечер, пока слушал дождь.
– Придумал.
– Какое?
– Рейнард. Рейнард из Бьернса. Дальний родственник обедневшего рода. Бьернс далеко, на севере. Там никто не проверит.
– Почему я оруженосец? – Корен усмехнулся, но в улыбке не было веселья.
– Потому что ты верный. Потому что ты со мной с детства. Грубый, но преданный. Неотесанный, но на мечах рубишься хорошо. Это объясняет твою силу и то, что ты меня слушаешься.
– А если спросят, откуда мы? – Корен начал вживаться, голос стал чуть ниже.
– Из Гритранда. Бежали, решили осесть здесь. Слышали, что нужны воины для охраны караванов. А тут – стражники, подумали, может, они нанимают. Ищем, где бы приложить руки. – Итан выдержал паузу. – Это объясняет наш интерес к воротам и к людям в форме.
Корен хмыкнул, почесал затылок, оставляя грязную полосу на коже.
– А если спросят, почему ты, благородный, работаешь в кузнице? Гром может проболтаться.
– Гром не болтун. А если спросят другие – потому что деньги нужны. И потому что скрываюсь от кредиторов. В Гритранде задолжал, пришлось бежать. Тоже правдоподобно. Дворяне часто живут не по средствам.
– Ты это серьезно? – Корен наклонился ближе, свет фонаря упал ему на лицо, выделив скулы. – Вживаться придется по-настоящему. Ошибешься – голова с плеч.
– Абсолютно. – Итан повернулся к нему всем корпусом. Глаза в полумраке казались черными, без белков. – Если они спросят – ты ничего не знаешь. Ты просто слуга, который делает, что скажут. Меня зовут Рейнард. Я бедный дворянин, ищущий удачи. Мы не из Фархолда. Мы не знаем никакого Хенка. Мы никогда не видели виселицы на площади. Мы просто пришли в этот город искать работу. Понял?
Корен сглотнул.
– Понял.
– Повтори.
Корен поморщился, будто проглотил что-то горькое, но повторил, глядя Итану в глаза:
– Я – Корен, оруженосец господина Рейнарда из Бьернса. Мы ищем работу. Денег нет. Мы никого не знаем. Мы ничего не видели.
– И не слышали.
– И не слышали, – эхом отозвался Корен. Голос дрогнул на последнем слове, но он сдержался.
Проверка пройдена. Теперь это не просто слова, это броня. Итан встал, ноги затекли, и он поморщился. Подошел к стойлу. Пепел открыл глаза, стоял тихо. Смотрел темно-карим, почти человеческим взглядом, в котором отражался огонек фонаря. Конь чувствовал напряжение, но не шарахался.
– Завтра, старик, – сказал Итан тихо, протягивая руку. Пепел ткнулся влажным носом в ладонь. – Завтра многое решится. Ты только не беспокойся. Я вернусь. Обещаю.
В голосе была усталость, но под ней – твердое решение. Он обещал не только коню. Он обещал себе, что не станет трупом у восточных ворот. Конь фыркнул, теплое дыхание обожгло кожу, будто соглашаясь. Итан погладил его по мягкой губе, почувствовал биение пульса под тонкой кожей. Живой. Теплый. Настоящий.
– Спи, – сказал он Корену, не оборачиваясь.
– А ты?
– Я еще постою немного.
Итан остался стоять у стойла, глядя в темноту двора. Рука лежала на рукояти ножа. Рассвет наступит слишком скоро. Рейнард из Бьернса должен был выжить.
...
Утро десятого дня в Сорверфи было туманным. Туман лежал низко, плотный и влажный, как мокрая вата. Он стелился по земле, скрывая дороги, заборы и нижние этажи домов, глушил звуки шагов и скрип телег. Мир сузился до нескольких шагов видимости. Итан вышел из конюшни, когда небо только начало сереть, отливая свинцовым цветом. Воздух был холодным, сырым, оседал на лице мелкими капельками.
Корен спал на сене, укрывшись своим потрепанным плащом с головой. Дыхание было ровным, глубоким. Итан не стал будить – пусть отдохнет. День обещал быть долгим, и силы Корену понадобятся позже, когда он выйдет на площадь под своим именем. Итан поправил край плаща на друге, заглушив шаг, и тихо закрыл дверь стойла.
Он прошел к кузнице. Дверь была не заперта – Гром не давал ему выходной, но сказал вчера, что Итан может уйти по делам ненадолго, если огонь не погаснет. Внутри пахло остывающим металлом и золой. Итан подошел к горну. Угли тлели под слоем пепла, жар сохранился, красное свечение пульсировало в глубине. Он подбросил пару поленьев, раздул меха, пока пламя не занялось ровно. Гром не появлялся. Видимо, дела у старосты затянулись. Итан оставил ему записку на наковальне, придавив угольком, чтобы не унесло сквозняком. Несколько слов, что уходит по делам, вернется к полудню. Старик прочитает, поймет. Может, выругается за самовольство. Может, не заметит. Но огонь будет гореть. Это главное.
На рассвете Итан уже был на площади. Туман немного поредел у земли, но все еще скрывал лица. У восточных ворот суетились стражники. Их было четверо – на одного больше, чем вчера. Лишние люди означали важность груза. Рыжий стоял в стороне, чуть в тени арки, разглядывая дорогу, уходящую в лес. Рука лежала на рукояти меча, не расслабленно. Итан устроился у лавки старьевщика, напротив ворот. Присел на перевернутый ящик, натянул капюшон глубоко на лоб, пригнулся, будто рассматривая ржавые подковы, разложенные на прилавке. Отсюда было видно все, но сам он сливался с грудами старого железа и тряпья. Ждал.
Солнце поднялось выше, лучи пробивали серую пелену. Туман начал рассеиваться, подниматься клочьями вверх. И тут он увидел их. Со стороны леса, по разбитому тракту, двигалась повозка. Крытая, тяжелая, с высокими бортами, усиленными железными полосами. Лошадей было две, крупные, но шли тяжело, головы опущены. Возница – один, в сером плаще, лицо скрыто капюшоном, сидел прямо, не погонял лошадей без нужды. Рядом по бокам – двое верховых. Охранники. Доспехи скрыты под накидками, но контуры арбалетов за спинами угадывались четко.
Итан смотрел, не дыша. Мышцы напряглись, готовые к рывку. Повозка подъехала к воротам, колеса вязли в грязи. Стражники окружили ее, сомкнули кольцо. Рыжий отошел от стены, подошел к вознице. Обменялись несколькими фразами – слов не было слышно, только жесткие кивки. Рыжий что-то передал – сверток бумаги или тяжелые монеты. Возница кивнул, натянул вожжи. Повозка скрипнула и въехала в город. Стражники сопроводили ее, замыкая строй.
Итан поднялся, стряхнул пыль с колен. Пошел следом, держась в тени домов, переходя от стены к стене. Повозка двигалась медленно, колеса чавкали по грязи, оставляя глубокие колеи. Сопровождающие не оглядывались. Они знали маршрут, чувствовали себя хозяевами. Итан держал дистанцию, растворяясь в утреннем движении города, пока они не свернули.
У самой площади, где улицы сужались, повозка свернула к старому складу. Кирпичное здание без окон, с тяжелыми дверями, окованными железом. Там уже ждали. Двое мужчин, в черных куртках, без знаков отличия, с арбалетами наготове. Лица закрыты шарфами. Рыжий и его люди подошли, начали разгружать. Итан замер у угла соседнего дома, прижавшись к холодной кирпичной кладке. Смотрел.
Сначала сняли брезентовый тент. Потом открыли задние борта с громким лязгом засовов. Внутри были люди. Итан насчитал пятерых. Мужчины, женщины – лица изможденные, грязные, глаза пустые, без надежды. На руках – грубые веревки, на ногах – тяжелые цепи, сковывающие шаги. Одежда в лохмотьях, у некоторых виднелись свежие кровоподтеки. Они не сопротивлялись. Не кричали. Не просили. Просто стояли, опустив головы, пока их грубо выводили из повозки и вели в темный проем склада. Один мужчина споткнулся на ступеньке, охранник пнул его прикладом в спину. Тот поднялся без звука.
Пальцы свело судорогой. Итан не заметил, как они впились в кожу. Мир вокруг потерял звуки, остался только лязг цепей и тихий стук собственного сердца, отсчитывающий секунды до ошибки. Запах страха и железа будто проник сквозь расстояние. Он смотрел, как «вороны» сгружают свой товар. Как люди исчезают в темноте склада, словно их никогда не существовало. Товар не исчезнет. Они закроют их в клетке, и город проглотит крик. План изменился. Шпионаж кончился – осталась охота.
…
Итан вернулся в конюшню, когда солнце стояло в зените. Жара навалилась на город, высушивая утреннюю влагу, поднимая пыль с дорог. Воздух внутри стойла был неподвижным, густым. Свет пробивался сквозь щели в крыше столбами, в которых танцевала пыль.
Корен уже проснулся. Он сидел на перевернутом ведре, склонившись над седлом. В руках была щетка и кусок кожи, он методично чистил ремни, натирая их маслом до блеска. Движения были механическими, успокаивающими. Увидев Итана, он поднял голову. Лицо было заспанным, но глаза сразу стали внимательными.
– Ну? – голос прозвучал хрипло после сна.
– Люди, – Итан снял плащ, повесил на крюк. Ткань была тяжелой от пота. – Пятеро. Трое мужчин, две женщины. В цепях.
Корен выпрямился. Щетка замерла в руке. Он не спросил «как они», не спросил «кто они». Это не имело значения.
– И что теперь? – спросил он тихо.
– Теперь – план. – Итан сел на бочку рядом, достал из-за пазухи тетрадь. Бумага была помятой, уголь размазанным. – Мы вдвоем не справимся. У них арбалеты, мечи, склад охраняется. Нам нужна сила.
Он открыл тетрадь, провел пальцем по вчерашним записям, перечеркивая их мысленно.
– Действуем по вчерашнему плану, – Итан захлопнул тетрадь. – Через час идешь к воротам. Ищи работу.
– А если спросят, почему я один? Где мой господин?
– Скажешь, что господин остался в городе, ждет вестей. Ищет жилье. Если возьмут – ты узнаешь, куда и когда повезут товар дальше. Какой маршрут. Сколько людей охраны.
– А ты? – Корен посмотрел на пустые руки Итана. – Ты куда?
– Я пойду к гномам.
Корен замер. Щетка медленно опустилась на колено. В конюшне стало тише, даже Пепел перестал жевать.
– Ты решил, – сказал он не вопросительно, а утвердительно.
– Решил, – подтвердил Итан. – Двое против отряда – самоубийство. Гномы – сила. У Торбена есть люди, оружие. И я сомневаюсь, что они не любят Гильдию.
– Когда?
– Завтра. На рассвете. Ты идешь к складу, внедряешься. Я – в лес. Если найду караван, приведу. Если гномы откажутся – мы тут же сбегаем. Они могут сдать нас. За награду или чтобы не иметь проблем. И будем думать дальше.
– А если согласятся? – Корен наклонился вперед, локти на коленях.
– Тогда будем освобождать. Ночью. Пока их не перевезли дальше.
Корен посмотрел на него долгим взглядом. В его глазах не было страха, только усталое принятие. Он понимал, что обратного пути нет. Если они нападут на людей Гильдии, они станут врагами Империи официально. Бежать придется далеко и быстро. Потом он усмехнулся – своей широкой, кривоватой улыбкой, от которой морщины вокруг глаз глубоко прорезались.
– Я говорил. Ты сначала скажешь «нет», а потом сам предложишь. Упрямый, как мул.
Итан смотрел на свои руки, лежащие на коленях. На шрамы от ожогов и порезов. На въевшуюся в кожу угольную пыль, которая уже не отмывалась. Думал о том, что завтра он пойдет в лес. Что завтра он найдет гномов. Что завтра он попросит у Торбена то место в караване, от которого отказался. Просить помощи было сложнее, чем драться. Это означало признать слабость. Но сейчас выживание важнее гордости.
– Корен, – сказал он тихо. Голос был ровным, но внутри что-то сжалось. – Если что-то пойдет не так. Если меня не будет к завтрашнему вечеру... Пепел – твой.
Корен дернулся, будто его ударили.
– Не говори так, – буркнул он, отворачиваясь к седлу. Начал тереть кожу сильнее, агрессивнее. – Ничего не случится. Вернешься. Гномы не сдадут.
– Вернусь, – повторил Итан.
Он встал, подошел к стойлу. Пепел стоял спокойно, чувствуя настроение хозяина. Итан положил ладонь на теплую шею коня.
– Вернусь.
И сам не знал, верит ли. Слова были легкими, но судьба тяжелой. Он погладил коня в последний раз, развернулся и вышел из стойла. Тень от его фигуры упала на пол, длинная и темная, словно предвестие ночи, которая наступит слишком скоро.
...
Итан ушел в кузницу и отработал свою оставшуюся смену. Молот стучал ровно, выбивая искры из раскаленного металла, но ритм сбивался. Мысли были не здесь, не среди наковальни и углей, а там, в лесу, где ночевал караван, и на складе, где закрыли людей. Ничего не произошло, ничего не изменилось в мире вокруг. Гром ворчал на кривые гвозди, плевал на пол, требовал еще угля. Но внутри Итана все сдвинулось с мертвой точки. Только руки тряслись сильнее обычного, когда он ставил молот на место. Адреналин, копившийся весь день, начал отступать, оставляя после себя холодную дрожь.
Единственное, чем была забита голова Итана – обдумывание плана и его мельчайших деталей. Каждый шаг, каждый поворот головы, каждое слово, которое скажет Корен у ворот. Ошибка в одной детали могла стоить жизни. Вскоре работа была окончена. Гром кивнул на дверь, не сказав ни слова про записку. Итан вытер руки о ветошь, вышел в вечерние сумерки и вернулся в конюшню.
...
Ночь опустилась на Сорверфи быстро, как западня. Не было плавного перехода от дня к вечеру – просто свет погас, и тьма накрыла улицы, плотная и непроглядная. Итан не спал. Сидел у стойла на перевернутом ведре, гладил Пепла по теплой шерсти. Конь стоял тихо, чувствуя беспокойство хозяина, иногда поворачивал голову, тыкался влажным носом в плечо. Итан слушал, как дышит Корен на сеновале – ровно, спокойно, с присвистом. Это дыхание было единственной нитью, связывающей его с нормальностью. Завтра все должно решиться. Или они освободят тех людей, или останутся лежать в канаве у восточных ворот.
– Ты не спишь, – сказал Корен. Голос прозвучал из темноты глухо, без вопроса.
– Не спится.
Корен завозился на сене, потом встал с него. Подошел к стойлу, сел на перевернутое ведро рядом с Итаном. Молчал долго, разглядывая что-то в полумраке.
– Я сегодня ходил к воротам, – сказал наконец.
– Знал, что пойдешь, – Итан повернул голову. – Рассказывай.
– Делал вид, что ищу работу. Толкался среди возчиков, прислушивался. – Корен почесал затылок. – Товар привезли утром. Пятеро, как ты и сказал. Сгрузили на старый склад у площади. Охраны – двое у входа, с арбалетами, и еще двое внутри, по словам одного из возчиков, который помогал разгружать. Рыжий командует. Он там главный.
