– Еще что?
– Склад старый, ходов два: главные ворота и черный ход со двора. Черный ход заперт изнутри, но снаружи засов слабый – я проверил, пока никто не видел. Если ударить с ноги, поддастся. – Корен помолчал. – Товар, говорят, через три дня повезут дальше, на запад. К перевалу. Там их уже будут ждать.
– Три дня, – повторил Итан. – Значит, завтра или послезавтра. Тянуть нельзя.
– Нельзя, – согласился Корен.
Снова замолчали. Итан смотрел в темноту двора, но краем глаза заметил, как Корен поправил полу плаща, и под тканью что-то блеснуло.
– Что это? – спросил он, кивнув в сторону пояса друга.
Корен замер. Потом медленно откинул полу, обнажая рукоять.
Меч был не новым – кожа на рукояти потемнела от времени, сталь покрывала сеть мелких царапин, но лезвие было чистым, без ржавчины, и в свете фонаря давало холодный, твердый отблеск. Обычный пехотный клинок, каких тысячи по всему Брампленду. Но здесь, в конюшне, он выглядел чужим, почти неприличным.
– Где ты его взял? – Голос Итана стал жестче.
Корен не отвел взгляда, но плечи чуть напряглись.
– Спросил у одного из возчиков, где можно раздобыть оружие. Он сказал, у старьевщика за площадью есть кое-что. Я пошел.
– На что купил? – Итан знал цену стали. Меч, даже старый, стоил больше, чем они оба зарабатывали за месяц. – У тебя нет таких денег.
– Нет, – согласился Корен. – Я ему не заплатил.
– Корен.
– Я сторговался. – Корен дернул плечом. – Старьевщик сказал, что ему нужен человек, который разгрузит телегу с железом на подворье. Я сказал, что сделаю. И еще три дня поработаю в лавке, приведу в порядок хлам, который годами пылится. А меч – задаток.
– Ты что, с ума сошел? – Итан подался вперед. – У нас нет трех дней. Ты не сможешь выйти на работу.
– Я соврал, – спокойно ответил Корен.
Итан хотел сказать что-то резкое, но слова застряли в горле. Он смотрел на друга – на его руки, грубые, в ссадинах, лежащие на коленях; на меч, который Корен добыл, поступившись своей гордостью. Корен ненавидит врать.
– Дурак, – сказал Итан тихо.
– Может быть. – Корен усмехнулся, но усмешка вышла кривой. – Но оруженосцу с дубинкой никто не поверит. А так – я при мече. Как и положено слуге обедневшего дворянина. – Он помолчал, добавил жестче: – Не пойду я к ним с оглоблей, Итан. Не для того мы столько лет выживали.
Итан молчал. Хотелось ударить друга за эту глупость. И обнять. И сказать что-то, чего не говорил никогда. Вместо этого он просто кивнул.
– Меч хороший. – Голос прозвучал ровно, будто речь шла о гвоздях в кузнице. – Завтра покажешь, как им владеешь.
– Покажу, – Корен прикрыл клинок полой плаща. – Я за ним почистил уже, смазал. Думал, ты ругаться будешь.
– Буду. Потом. – Итан отвернулся к стойлу. – Спать иди. Завтра рано вставать.
Корен поднялся, потянулся, хрустнув позвонками. Уже у лестницы на сеновал остановился, обернулся.
– Итан.
– Что?
– На площади еще кое-что было. – Корен говорил тихо, будто не хотел, чтобы слова разлетались дальше стойла. – Я уже уходил, когда к складу подъехали еще двое. В серых плащах, лица скрыты. Рыжий вышел к ним, говорили долго. Я не слышал, но видел, как один передал другому сверток. Потом они уехали.
– Гильдия, – сказал Итан. – Или те, кто заказал товар.
– Или те, кто его примет. – Корен передернул плечами. – Не знаю. Но лица их я запомнил. И лошадей. Если увижу – узнаю.
– Хорошо. – Итан кивнул. – Спи.
Корен улегся не сеновал. Итан слышал, как он устроился, вздохнул, затих. Но дыхание долго оставалось неровным – не спал, думал.
Итан смотрел на стойло, где Пепел стоял тихо, опустив голову. Он достал из-за пазухи руну, подаренную гномом. Металл был холодным, тяжелым, с четкими гранями узора. Итан сжал его в кулаке, крепко, до боли. Через минуту показалось – он теплеет. Или это просто кровь горячее бежала по жилам, разгоняемая страхом и решимостью. Гномы верили, что металл хранит память. Итан не верил в это, но верил в вес слова. Торбен сказал «место есть». Итан сказал «нет». Теперь он скажет «да».
Завтра он пойдет в лес. Найдет гномов. Или не найдет. Тропы в темноте меняются, туман сбивает с пути. Но одно он знал точно: «вороны» в этом городе ошиблись. Они пришли с товаром. Думали, что могут купить и продать жизнь, как мешок зерна. Товар оказался людьми, а люди, даже в цепях, могут кусаться. Если у них будет кто-то, кто разрежет цепи.
Итан Веллер умел ждать. Прятался, менял имена, гнул спину на чужой работе. Но когда ждать больше не было сил – он действовал. Терпение не было добродетелью, если оно означало соучастие. Он убрал руну, закрыл глаза. Темнота за веками была гуще, чем в конюшне. Завтра. Утром он уйдет в лес. А к вечеру – кто знает? – может, в Сорверфи станет одним караваном меньше. Может, склад сгорит. Может, кто-то из «воронов» больше не увидит рассвета.
Итан закрыл глаза, но сон не шел. В темноте обострялись другие чувства. Он слышал дыхание Корена, тихое поскрипывание кожаной сбруи на стене, шепот ветра за стенами, гул ночного города, который никогда не спал полностью. В голове вертелись обрывки легенд, которые бабушка Линет рассказывала зимними вечерами у очага в Фархолде. Огонь тогда трещал, за окном выла вьюга, а ее голос был низким, успокаивающим.
О древних временах, когда боги ходили по земле, не скрывая лиц. Когда первые полубоги учили людей строить города из камня, а не из грязи, и держать меч так, чтобы защищать, а не грабить. «Мир несправедлив, внучек, – говорила она, поправляя одеяло на его плечах. – Но не потому, что боги так захотели. А потому, что люди забыли, зачем их создали. Забыли, что сила дана не для того, чтобы давить слабых».
Итан тогда не понимал. Был маленьким, думал об играх, о хлебе с медом. Думал, бабушка просто устала от жизни, от вдовства, от бедности и ищет ответы там, где их нет – в сказках стариков. А теперь, глядя в мрак конюшни, вспоминая пустые глаза женщин в повозке, он понимал: может, она и была права. Мир устроен так, что сильный всегда прав. Но не потому, что это правильно по законам небес. А потому, что слабые не умеют объединяться. Потому, что каждый сам за себя.
В легендах о Тарноне, первом полубоге, говорилось, что он спустился с небес, чтобы научить людей искусствам и магии. Что он создал святилища по всему Акану, где проводил ритуалы, благословляя достойных. Что каждый сильный герой унаследовал частицу его силы. Итан не знал, верит ли он в легенду. Он видел слишком много мертвых, чтобы верить в благословения. Но в то, что человек может стать сильнее, если не сдается – верил. Потому что видел это в себе. Потому что видел в Корене, который спал сейчас рядом, готовый пойти за ним в ад.
Итан открыл глаза. Посмотрел на свои руки в полумраке. На шрамы, пересекающие ладони. На мозоли, которые не сходили годами, став второй кожей. Эти руки не были руками героя из легенд. Они были руками рабочего, беглеца, убийцы. Но они могли держать меч. И могли резать веревки.
Завтра он пойдет в лес. Найдет гномов. Скажет Торбену, что передумал. Попросит помощи не как милостыню, а как сделку. А потом вернется в город – и сделает то, что должен был сделать пять лет назад. Не за тех пятерых в повозке, хотя их лица стояли перед глазами. За всех, кто смотрел на мир пустыми глазами, пока другие считали монеты. За принцип, который дороже жизни.
Он закрыл глаза, и на этот раз сон пришел. Тяжелый, черный, без сновидений. Как отрубил. Тело наконец поверило, что есть несколько часов покоя перед бурей. Дыхание выровнялось, вливаясь в ритм дыхания Корена и храпа Пепла. Конюшня спала. Но завтра она проснется вместе с ним.
…
Когда Итан проснулся, в щели между досками сеновала пробивался серый, безрадостный рассвет. Свет не обещал тепла, только обозначал конец ночи. Воздух в конюшне был неподвижным, холодным, пахло прелым сеном и сонным дыханием животных. Итан сбросил одеяло, мышцы затекли за ночь, тело ныло в предчувствии нагрузки. Но разум был уже ясным, острым, как лезвие на поясе.
Корен уже не спал. Он сидел на перевернутой бочке у входа в стойло, кутаясь в плащ. В руках он механически крутил огрызок черного хлеба, даже не пытаясь есть. Глаза были красными, будто он не сомкнул их вовсе, но взгляд – сосредоточенным. Он ждал.
– Пора? – спросил Корен. Голос был хриплым, низким, чтобы не разбудить соседей по конюшне, если они были.
– Пора, – Итан поднялся. Суставы хрустнули. Он проверил пояс: нож на месте, рунка в кармане, плащ сухой.
– Вернешься? – Корен не смотрел на него, смотрел на хлеб в руках.
– Вернусь, – ответил Итан. Не как обещание, а как факт. Если не вернется он, должен вернуться Корен.
Они вышли во двор. Дверь скрипнула, звук в тишине показался громким выстрелом. Итан замер, прислушался. Тишина. Город еще спал, только где-то далеко лаяла собака. Туман стоял плотный, молочный, скрывающий конюшню и кузницу уже в десяти шагах. Дорога превратилась в белую пелену. Это было хорошо. Туман скроет уход человека. И скроет возвращение. Или отсутствие возвращения.
Итан прошел к стойлу. Пепел стоял у решетчатой двери, уши настороженно подрагивали. Конь чувствовал перемену раньше людей. Итан протянул руку, провел по теплой шерсти холки. Пепел фыркнул, выдохнул тепло в ладонь, ткнулся мягкой мордой в плечо, поискал привычное яблоко. Но яблока не было. Было только прощание.
– Я за ним присмотрю, – сказал Корен, подходя ближе. Он положил руку на шею коня, рядом с рукой Итана. – Накормлю, вычищу. Не пропадет.
– Знаю, – Итан убрал руку. Оставлять коня было больнее, чем оставлять город. Пепел был единственной вещью, которая принадлежала ему полностью.
Они обменялись взглядами. Без слов. Без обещаний и клятв, которые ничего не стоят перед лицом смерти. Просто два человека, которые прошли через многое. Через голод, через бегство, через чужие города и чужие имена. Они знали, что могут положиться друг на друга. Если один упадет, второй прикроет. Если один умрет, второй закончит дело. Итан натянул капюшон глубже. Шагнул в туман. Сапоги бесшумно утопали в мокрой траве. Он не обернулся. Оборачиваться было плохой приметой. Корен остался стоять у двери конюшни, темное пятно на фоне серой мглы, пока фигура Итана не растворилась полностью, поглощенная утром.
Лес встретил его тишиной. Не той мертвой тишиной склепа, а живой, напряженной, когда кажется, что деревья затаили дыхание. Городские стены остались за спиной, скрытые пеленой тумана. Здесь воздух был другим – холодным, прозрачным, пахнущим хвоей, влажной землей и гниющей листвой. Никакой гари, никакой человеческой грязи. Только природа, равнодушная к проблемам людей.
Дорога, ведущая к горам, начиналась сразу за городской стеной, но дорогой ее можно было назвать лишь условно. Узкая колея, размытая вчерашними дождями, превратилась в сплошную полосу грязи, уходящую в густую чащу. Корни деревьев вспучивали землю, как кости гигантских зверей, спотыкаясь о которые, можно было подвернуть ногу. Итан шел быстро, но не бежал. Бег оставляет следы, бег шумит. Он ступал осторожно, выбирая места, где мох глушил звук шага, где грязь была тверже.
Время не поджимало в прямом смысле – солнце только встало. Но Итан торопился. Гномы могли уйти раньше времени. Они не люди, у них свой ритм. Если они решили выступить на рассвете, к полудню их след простынет в каменистой почве дальше по тракту. Догнать их там будет невозможно.
Итан свернул с основной колеи, углубляясь в кустарник. Так безопаснее. Вдруг на тракте патруль Гильдии? Он петлял между стволами, ориентируясь по направлению на север, к перевалу. Ветви хлестали по лицу, оставляя холодные царапины. Одежда мокла от соприкосновения с кустами.
Через час ходьбы он остановился. Присел на корточки, изучая землю. В грязи отпечаталось копыто. Не лошадиное – слишком маленькое, округлое. И рядом – след сапога с характерным рифлением подошвы. Гномья обувь. Они прошли здесь недавно. Грязь вокруг следа еще не успела наполниться водой.
Итан поднялся, уверенность вернулась. Они рядом. Еще полчаса – и сквозь деревья пробился запах. Не костра – гномы не разводят открытых огней днем. Запах вареной еды, конского пота и металла. Итан замер, прислушался. Лязг цепей, тихие голоса, гортанные звуки гномьей речи.
Он вышел на небольшую поляну, скрытую от тракта густым ельником. Караван стоял на привале. Пони были расседланы, паслись на короткой поводке. Гномы чинили упряжь, проверяли колеса телег. Торбен стоял у головной повозки, разглядывая карту.
Итан не вышел сразу. Сначала убедился, что нет засады. Что нет черных курток в кустах. Только гномы. Он сделал шаг вперед.
Итан нашел. И теперь самое сложное было впереди – убедить их помочь.
Лес расступился, выпуская Итана на берег быстрого ручья. Вода шумела по камням, заглушая шаги, но Итан все равно ступал осторожно. У повозки сидели две низкие фигуры, закутанные в плащи. Пони паслись рядом, тихо пощипывая траву.
Торбен узнал его сразу. Даже не вставая, он повернул голову, будто чувствовал вибрацию шагов. Поднялся медленно, опираясь на колени, разгибая спину с хрустом. Кивнул, не удивляясь.
– Mensch, – произнес он. Голос был утренним, хриплым. Он посмотрел на Итана, оценивающе скользнул взглядом по его одежде, испачканной глиной, по рукам, сжимающим рукоять ножа. – Передумал?
– Передумал, – ответил Итан. Он не стал подходить ближе. – Место еще есть?
– Место есть. – Торбен вынул из-за пояса трубку, короткую, черную от времени. Раскурил от уголька затухшего ночного костра, затянулся. Дым пах травами, сладко и горько. – Но скажи сначала. Зачем тебе караван? Деньги нужны? Дорога безопасная?
– Нет. – Итан помолчал, подбирая слова. Гномы не любили лжи.
– Помощь.
– Помощь? – Торбен выпустил дым, прищурился. – Гномы помогают за плату. Или за честь. Что ты предлагаешь?
– В городе люди. Их везут в цепях. Пятеро. Мужчины и женщины. Я хочу их освободить.
Гном смотрел на него долго. Молча. В его глазах не было осуждения, только расчет. Он оценивал риски. Вмешательство в дела Гильдии – это война. Война означает потери. Торбеном двигала не жалость, а баланс.
– Я знаю, – сказал он наконец.
– Что? – Итан подался вперед.
– Я знаю про товар. Мы видели, как их грузили в лесу. Вчера. Перед тем как войти в город. – Торбен сунул трубку в карман, лицо стало жестким. – Мы не вмешиваемся, человек. Это не наша война. Мы – торговцы.
– А если я попрошу? Не как торговец. Как человек.
– Ты просишь? – Торбен наклонил голову. – Просить у гнома – значит брать долг. Долг нужно возвращать.
– Прошу.
Гном смотрел на Итана. В его глазах не было удивления. Только спокойная, древняя мудрость, которая видела сотни таких просьб и сотни отказов.
– Ты знаешь, что будет, если тебя поймают? – спросил Торбен тихо. – Гильдия не судит. Они вешают. Или продают в рудники. Там ты не проживешь и года.
– Знаю.
– И все равно идешь?
– Иду. Мне некуда больше идти.
Торбен долго молчал. Слышно было только, как шумит ручей и жуют траву пони. Потом он повернулся к спутнику, сказал что-то на своем языке, гортанное и отрывистое. Тот кивнул, без вопросов начал собирать лагерь. Сворачивать пришлось быстро, но аккуратно.
– У нас есть личные счеты с Гильдией. Времени осталось до заката, –сказал Торбен, возвращаясь к Итану. Он взял свой молот, тяжелый, с длинной рукоятью.
– Склад старый, ходов два: главные ворота и черный ход со двора. Черный ход заперт изнутри, но снаружи засов слабый – я проверил, пока никто не видел. Если ударить с ноги, поддастся. – Корен помолчал. – Товар, говорят, через три дня повезут дальше, на запад. К перевалу. Там их уже будут ждать.
– Три дня, – повторил Итан. – Значит, завтра или послезавтра. Тянуть нельзя.
– Нельзя, – согласился Корен.
Снова замолчали. Итан смотрел в темноту двора, но краем глаза заметил, как Корен поправил полу плаща, и под тканью что-то блеснуло.
– Что это? – спросил он, кивнув в сторону пояса друга.
Корен замер. Потом медленно откинул полу, обнажая рукоять.
Меч был не новым – кожа на рукояти потемнела от времени, сталь покрывала сеть мелких царапин, но лезвие было чистым, без ржавчины, и в свете фонаря давало холодный, твердый отблеск. Обычный пехотный клинок, каких тысячи по всему Брампленду. Но здесь, в конюшне, он выглядел чужим, почти неприличным.
– Где ты его взял? – Голос Итана стал жестче.
Корен не отвел взгляда, но плечи чуть напряглись.
– Спросил у одного из возчиков, где можно раздобыть оружие. Он сказал, у старьевщика за площадью есть кое-что. Я пошел.
– На что купил? – Итан знал цену стали. Меч, даже старый, стоил больше, чем они оба зарабатывали за месяц. – У тебя нет таких денег.
– Нет, – согласился Корен. – Я ему не заплатил.
– Корен.
– Я сторговался. – Корен дернул плечом. – Старьевщик сказал, что ему нужен человек, который разгрузит телегу с железом на подворье. Я сказал, что сделаю. И еще три дня поработаю в лавке, приведу в порядок хлам, который годами пылится. А меч – задаток.
– Ты что, с ума сошел? – Итан подался вперед. – У нас нет трех дней. Ты не сможешь выйти на работу.
– Я соврал, – спокойно ответил Корен.
Итан хотел сказать что-то резкое, но слова застряли в горле. Он смотрел на друга – на его руки, грубые, в ссадинах, лежащие на коленях; на меч, который Корен добыл, поступившись своей гордостью. Корен ненавидит врать.
– Дурак, – сказал Итан тихо.
– Может быть. – Корен усмехнулся, но усмешка вышла кривой. – Но оруженосцу с дубинкой никто не поверит. А так – я при мече. Как и положено слуге обедневшего дворянина. – Он помолчал, добавил жестче: – Не пойду я к ним с оглоблей, Итан. Не для того мы столько лет выживали.
Итан молчал. Хотелось ударить друга за эту глупость. И обнять. И сказать что-то, чего не говорил никогда. Вместо этого он просто кивнул.
– Меч хороший. – Голос прозвучал ровно, будто речь шла о гвоздях в кузнице. – Завтра покажешь, как им владеешь.
– Покажу, – Корен прикрыл клинок полой плаща. – Я за ним почистил уже, смазал. Думал, ты ругаться будешь.
– Буду. Потом. – Итан отвернулся к стойлу. – Спать иди. Завтра рано вставать.
Корен поднялся, потянулся, хрустнув позвонками. Уже у лестницы на сеновал остановился, обернулся.
– Итан.
– Что?
– На площади еще кое-что было. – Корен говорил тихо, будто не хотел, чтобы слова разлетались дальше стойла. – Я уже уходил, когда к складу подъехали еще двое. В серых плащах, лица скрыты. Рыжий вышел к ним, говорили долго. Я не слышал, но видел, как один передал другому сверток. Потом они уехали.
– Гильдия, – сказал Итан. – Или те, кто заказал товар.
– Или те, кто его примет. – Корен передернул плечами. – Не знаю. Но лица их я запомнил. И лошадей. Если увижу – узнаю.
– Хорошо. – Итан кивнул. – Спи.
Корен улегся не сеновал. Итан слышал, как он устроился, вздохнул, затих. Но дыхание долго оставалось неровным – не спал, думал.
Итан смотрел на стойло, где Пепел стоял тихо, опустив голову. Он достал из-за пазухи руну, подаренную гномом. Металл был холодным, тяжелым, с четкими гранями узора. Итан сжал его в кулаке, крепко, до боли. Через минуту показалось – он теплеет. Или это просто кровь горячее бежала по жилам, разгоняемая страхом и решимостью. Гномы верили, что металл хранит память. Итан не верил в это, но верил в вес слова. Торбен сказал «место есть». Итан сказал «нет». Теперь он скажет «да».
Завтра он пойдет в лес. Найдет гномов. Или не найдет. Тропы в темноте меняются, туман сбивает с пути. Но одно он знал точно: «вороны» в этом городе ошиблись. Они пришли с товаром. Думали, что могут купить и продать жизнь, как мешок зерна. Товар оказался людьми, а люди, даже в цепях, могут кусаться. Если у них будет кто-то, кто разрежет цепи.
Итан Веллер умел ждать. Прятался, менял имена, гнул спину на чужой работе. Но когда ждать больше не было сил – он действовал. Терпение не было добродетелью, если оно означало соучастие. Он убрал руну, закрыл глаза. Темнота за веками была гуще, чем в конюшне. Завтра. Утром он уйдет в лес. А к вечеру – кто знает? – может, в Сорверфи станет одним караваном меньше. Может, склад сгорит. Может, кто-то из «воронов» больше не увидит рассвета.
Итан закрыл глаза, но сон не шел. В темноте обострялись другие чувства. Он слышал дыхание Корена, тихое поскрипывание кожаной сбруи на стене, шепот ветра за стенами, гул ночного города, который никогда не спал полностью. В голове вертелись обрывки легенд, которые бабушка Линет рассказывала зимними вечерами у очага в Фархолде. Огонь тогда трещал, за окном выла вьюга, а ее голос был низким, успокаивающим.
О древних временах, когда боги ходили по земле, не скрывая лиц. Когда первые полубоги учили людей строить города из камня, а не из грязи, и держать меч так, чтобы защищать, а не грабить. «Мир несправедлив, внучек, – говорила она, поправляя одеяло на его плечах. – Но не потому, что боги так захотели. А потому, что люди забыли, зачем их создали. Забыли, что сила дана не для того, чтобы давить слабых».
Итан тогда не понимал. Был маленьким, думал об играх, о хлебе с медом. Думал, бабушка просто устала от жизни, от вдовства, от бедности и ищет ответы там, где их нет – в сказках стариков. А теперь, глядя в мрак конюшни, вспоминая пустые глаза женщин в повозке, он понимал: может, она и была права. Мир устроен так, что сильный всегда прав. Но не потому, что это правильно по законам небес. А потому, что слабые не умеют объединяться. Потому, что каждый сам за себя.
В легендах о Тарноне, первом полубоге, говорилось, что он спустился с небес, чтобы научить людей искусствам и магии. Что он создал святилища по всему Акану, где проводил ритуалы, благословляя достойных. Что каждый сильный герой унаследовал частицу его силы. Итан не знал, верит ли он в легенду. Он видел слишком много мертвых, чтобы верить в благословения. Но в то, что человек может стать сильнее, если не сдается – верил. Потому что видел это в себе. Потому что видел в Корене, который спал сейчас рядом, готовый пойти за ним в ад.
Итан открыл глаза. Посмотрел на свои руки в полумраке. На шрамы, пересекающие ладони. На мозоли, которые не сходили годами, став второй кожей. Эти руки не были руками героя из легенд. Они были руками рабочего, беглеца, убийцы. Но они могли держать меч. И могли резать веревки.
Завтра он пойдет в лес. Найдет гномов. Скажет Торбену, что передумал. Попросит помощи не как милостыню, а как сделку. А потом вернется в город – и сделает то, что должен был сделать пять лет назад. Не за тех пятерых в повозке, хотя их лица стояли перед глазами. За всех, кто смотрел на мир пустыми глазами, пока другие считали монеты. За принцип, который дороже жизни.
Он закрыл глаза, и на этот раз сон пришел. Тяжелый, черный, без сновидений. Как отрубил. Тело наконец поверило, что есть несколько часов покоя перед бурей. Дыхание выровнялось, вливаясь в ритм дыхания Корена и храпа Пепла. Конюшня спала. Но завтра она проснется вместе с ним.
…
Когда Итан проснулся, в щели между досками сеновала пробивался серый, безрадостный рассвет. Свет не обещал тепла, только обозначал конец ночи. Воздух в конюшне был неподвижным, холодным, пахло прелым сеном и сонным дыханием животных. Итан сбросил одеяло, мышцы затекли за ночь, тело ныло в предчувствии нагрузки. Но разум был уже ясным, острым, как лезвие на поясе.
Корен уже не спал. Он сидел на перевернутой бочке у входа в стойло, кутаясь в плащ. В руках он механически крутил огрызок черного хлеба, даже не пытаясь есть. Глаза были красными, будто он не сомкнул их вовсе, но взгляд – сосредоточенным. Он ждал.
– Пора? – спросил Корен. Голос был хриплым, низким, чтобы не разбудить соседей по конюшне, если они были.
– Пора, – Итан поднялся. Суставы хрустнули. Он проверил пояс: нож на месте, рунка в кармане, плащ сухой.
– Вернешься? – Корен не смотрел на него, смотрел на хлеб в руках.
– Вернусь, – ответил Итан. Не как обещание, а как факт. Если не вернется он, должен вернуться Корен.
Они вышли во двор. Дверь скрипнула, звук в тишине показался громким выстрелом. Итан замер, прислушался. Тишина. Город еще спал, только где-то далеко лаяла собака. Туман стоял плотный, молочный, скрывающий конюшню и кузницу уже в десяти шагах. Дорога превратилась в белую пелену. Это было хорошо. Туман скроет уход человека. И скроет возвращение. Или отсутствие возвращения.
Итан прошел к стойлу. Пепел стоял у решетчатой двери, уши настороженно подрагивали. Конь чувствовал перемену раньше людей. Итан протянул руку, провел по теплой шерсти холки. Пепел фыркнул, выдохнул тепло в ладонь, ткнулся мягкой мордой в плечо, поискал привычное яблоко. Но яблока не было. Было только прощание.
– Я за ним присмотрю, – сказал Корен, подходя ближе. Он положил руку на шею коня, рядом с рукой Итана. – Накормлю, вычищу. Не пропадет.
– Знаю, – Итан убрал руку. Оставлять коня было больнее, чем оставлять город. Пепел был единственной вещью, которая принадлежала ему полностью.
Они обменялись взглядами. Без слов. Без обещаний и клятв, которые ничего не стоят перед лицом смерти. Просто два человека, которые прошли через многое. Через голод, через бегство, через чужие города и чужие имена. Они знали, что могут положиться друг на друга. Если один упадет, второй прикроет. Если один умрет, второй закончит дело. Итан натянул капюшон глубже. Шагнул в туман. Сапоги бесшумно утопали в мокрой траве. Он не обернулся. Оборачиваться было плохой приметой. Корен остался стоять у двери конюшни, темное пятно на фоне серой мглы, пока фигура Итана не растворилась полностью, поглощенная утром.
Лес встретил его тишиной. Не той мертвой тишиной склепа, а живой, напряженной, когда кажется, что деревья затаили дыхание. Городские стены остались за спиной, скрытые пеленой тумана. Здесь воздух был другим – холодным, прозрачным, пахнущим хвоей, влажной землей и гниющей листвой. Никакой гари, никакой человеческой грязи. Только природа, равнодушная к проблемам людей.
Дорога, ведущая к горам, начиналась сразу за городской стеной, но дорогой ее можно было назвать лишь условно. Узкая колея, размытая вчерашними дождями, превратилась в сплошную полосу грязи, уходящую в густую чащу. Корни деревьев вспучивали землю, как кости гигантских зверей, спотыкаясь о которые, можно было подвернуть ногу. Итан шел быстро, но не бежал. Бег оставляет следы, бег шумит. Он ступал осторожно, выбирая места, где мох глушил звук шага, где грязь была тверже.
Время не поджимало в прямом смысле – солнце только встало. Но Итан торопился. Гномы могли уйти раньше времени. Они не люди, у них свой ритм. Если они решили выступить на рассвете, к полудню их след простынет в каменистой почве дальше по тракту. Догнать их там будет невозможно.
Итан свернул с основной колеи, углубляясь в кустарник. Так безопаснее. Вдруг на тракте патруль Гильдии? Он петлял между стволами, ориентируясь по направлению на север, к перевалу. Ветви хлестали по лицу, оставляя холодные царапины. Одежда мокла от соприкосновения с кустами.
Через час ходьбы он остановился. Присел на корточки, изучая землю. В грязи отпечаталось копыто. Не лошадиное – слишком маленькое, округлое. И рядом – след сапога с характерным рифлением подошвы. Гномья обувь. Они прошли здесь недавно. Грязь вокруг следа еще не успела наполниться водой.
Итан поднялся, уверенность вернулась. Они рядом. Еще полчаса – и сквозь деревья пробился запах. Не костра – гномы не разводят открытых огней днем. Запах вареной еды, конского пота и металла. Итан замер, прислушался. Лязг цепей, тихие голоса, гортанные звуки гномьей речи.
Он вышел на небольшую поляну, скрытую от тракта густым ельником. Караван стоял на привале. Пони были расседланы, паслись на короткой поводке. Гномы чинили упряжь, проверяли колеса телег. Торбен стоял у головной повозки, разглядывая карту.
Итан не вышел сразу. Сначала убедился, что нет засады. Что нет черных курток в кустах. Только гномы. Он сделал шаг вперед.
Итан нашел. И теперь самое сложное было впереди – убедить их помочь.
Лес расступился, выпуская Итана на берег быстрого ручья. Вода шумела по камням, заглушая шаги, но Итан все равно ступал осторожно. У повозки сидели две низкие фигуры, закутанные в плащи. Пони паслись рядом, тихо пощипывая траву.
Торбен узнал его сразу. Даже не вставая, он повернул голову, будто чувствовал вибрацию шагов. Поднялся медленно, опираясь на колени, разгибая спину с хрустом. Кивнул, не удивляясь.
– Mensch, – произнес он. Голос был утренним, хриплым. Он посмотрел на Итана, оценивающе скользнул взглядом по его одежде, испачканной глиной, по рукам, сжимающим рукоять ножа. – Передумал?
– Передумал, – ответил Итан. Он не стал подходить ближе. – Место еще есть?
– Место есть. – Торбен вынул из-за пояса трубку, короткую, черную от времени. Раскурил от уголька затухшего ночного костра, затянулся. Дым пах травами, сладко и горько. – Но скажи сначала. Зачем тебе караван? Деньги нужны? Дорога безопасная?
– Нет. – Итан помолчал, подбирая слова. Гномы не любили лжи.
– Помощь.
– Помощь? – Торбен выпустил дым, прищурился. – Гномы помогают за плату. Или за честь. Что ты предлагаешь?
– В городе люди. Их везут в цепях. Пятеро. Мужчины и женщины. Я хочу их освободить.
Гном смотрел на него долго. Молча. В его глазах не было осуждения, только расчет. Он оценивал риски. Вмешательство в дела Гильдии – это война. Война означает потери. Торбеном двигала не жалость, а баланс.
– Я знаю, – сказал он наконец.
– Что? – Итан подался вперед.
– Я знаю про товар. Мы видели, как их грузили в лесу. Вчера. Перед тем как войти в город. – Торбен сунул трубку в карман, лицо стало жестким. – Мы не вмешиваемся, человек. Это не наша война. Мы – торговцы.
– А если я попрошу? Не как торговец. Как человек.
– Ты просишь? – Торбен наклонил голову. – Просить у гнома – значит брать долг. Долг нужно возвращать.
– Прошу.
Гном смотрел на Итана. В его глазах не было удивления. Только спокойная, древняя мудрость, которая видела сотни таких просьб и сотни отказов.
– Ты знаешь, что будет, если тебя поймают? – спросил Торбен тихо. – Гильдия не судит. Они вешают. Или продают в рудники. Там ты не проживешь и года.
– Знаю.
– И все равно идешь?
– Иду. Мне некуда больше идти.
Торбен долго молчал. Слышно было только, как шумит ручей и жуют траву пони. Потом он повернулся к спутнику, сказал что-то на своем языке, гортанное и отрывистое. Тот кивнул, без вопросов начал собирать лагерь. Сворачивать пришлось быстро, но аккуратно.
– У нас есть личные счеты с Гильдией. Времени осталось до заката, –сказал Торбен, возвращаясь к Итану. Он взял свой молот, тяжелый, с длинной рукоятью.
