Он раз за разом представлял, как побежит. Будет ли нападать на стражника, чтобы разжиться оружием, или нет, куда спрячется, в какую сторону пойдёт и каким образом будет добывать воду и пищу.
Размышления о побеге грели душу. Но потом он снова вспоминал об ещe одной важной вещи, и возвращался из увлекательного сна в реальный мир.
Ошейник Морайны. Артефакт редкий, ценный. Не много случаев выпадало церковникам, чтобы изучить сие порождение алой магии, Орвин читал об этом в хронике. Имена двоих монахов, попавших в плен к ведьмам он, к стыду своему, вспомнить не смог. А вот сама история оставила неизгладимое впечатление. Обоих потом видели в рядах ривалонских воинов, сражавшихся с бывшими братьями яростно и беспощадно. Сначала удалось захватить в плен одного, но он немедленно погиб, когда с него срезали ошейник. По этому случаю, при изучении остатков артефакта, и поняли, что тот пропускает сквозь себя саму нить жизни носителя, и если его разорвать, результат окажется плачевен.
Потом в руки церковников попал и второй, но его тоже не удалось допросить – он не узнавал прежних друзей, рычал и скалился, бросался с яростью на любого, кого видел. Несчастный пленник четыре луны провёл в келье монастыря, привязанный к постели, под надзором братьев, неустанно молящихся дни и ночи напролёт о его душе. Только это не помогло его медленно слабеющему телу. Однажды железо на ошейнике пришло в движение, ощерилось шипами и вонзилось в горло. Оно разорвало плоть бедняги с такой силой, что отделило голову от тела. Артефакторы сделали вывод, что у мужчины не осталось сил, чтобы кормить собой это колдовское создание, и оно напиталось его жизнью. Расправившись с носителем, ошейник расстегнулся. Он выглядел так, словно его можно было использовать вновь, но эту мерзкую дрянь сожгли, развеяв колдовство.
Третий монах, брат Лорн, вернулся в Фаррадию сам. Он чудом бежал из плена, когда ривалонцы в спешке отступали после проигранной битвы, и долго скитался по диким пустошам и непролазным лесам, пытаясь выбраться к своим. Разум его остался цел, хоть брат Лорн и был изможден, а тело его хранило следы страшных пыток. Он многое рассказал, и о плене, и о действии ошейника, который надела на него ведьма по имени Морайна, и о том, что он будто бы чувствует, как жизнь покидает его по капле, питая проклятый артефакт. А ещё брат Лорн настойчиво просил аудиенции у Светлейшего, чтобы поведать ему некую важнейшую информацию, которую не мог доверить никому другому. Брат-настоятель почувствовал неладное, и для начала пригласил на осмотр брата Сегеста – опытного артефактора, равных которому не было в те годы во всей Фаррадии. Старый служители Пламенеющего приехал издалека, чтобы попытаться помочь бывшему пленнику ведьм. Но стоило ему начать изучение ошейника, казавшийся до того совершенно разумным брат Лорн бросился на старика и выдавил ему глаза. А потом напал на настоятеля и братьев, успев ранить ещё троих, прежде чем его скрутили. Брат Лорн то кричал, что не желал этого, и слёзно просил помощи, то сыпал ругательствами, суля скорую гибель всем “грязным псам”. Его задушили, чтобы не проливать братскую кровь, а тело сожгли.
Не успел гонец с пугающими вестями из обители прибыть в Вару, оттуда пришло известие – Светлейший тяжело ранен, неудавшимся убийцей оказался прибывший на аудиенцию фаррадийский дворянин. На его теле нашли ошейник Морайны. Ещё одного, до этого считавшегося пропавшим в бою, задержал патруль на подступах к Варе, тот не дался живым – догадавшись, что раскрыт, он перерезал себе горло. Новое оружие ведьм так и не нанесло ожидаемого урона, лишь при дворе Фаррадии надолго вышли из моды высокие воротники. С тех пор минуло много времени. Ведьма Морайна скончалась не меньше пятидесяти зим тому назад, забрав с собой в Бездну мастерство создания подчиняющих ошейников, и они стали редкостью, а потом вовсе перевелись. Так казалось. О случаях их использования не было слышно. Ещё в те года, когда Орвин попал в руки церковников, эти артефакты уже считались ушедшими в прошлое.
И вот, ошейник Морайны красовался теперь на нём самом. И он, как и брат Лорн когда-то, ясно ощущал – дрянь медленно пьёт его силы, чтобы поддерживать колдовство. Когда ничего не останется, она заберёт жизнь, чтобы вновь впасть в спячку в ожидании следующей жертвы.
И речи не может быть, чтобы вернуться в Фаррадию, неся на себе это проклятие. Как чумной, он теперь опасен для любого, кто окажется рядом. Нельзя поручиться, что разум не предаст, что он не попытается убить кого-то, кто ему дорог. Если он вернётся, братья задушат и сожгут его вместе с ошейником. Это, конечно, избавление, но... Бежать можно лишь подальше от людей. Сдохнуть где-нибудь в глуши, унеся на себе проклятый артефакт, чтобы он потом не достался никому. В конце концов, он умел когда-то хорошо прятаться, пока не встретил одну юную ведьму.
Только вот… тогда зачем это всe, ради чего? Нелепая жизнь, бессмысленная смерть.
Нет, решил Орвин, если и суждено закончить жизнь так скоро, то надо постараться извлечь из этого хоть какую-то пользу. Кузнец Йон пытался ему помочь, но тщетно – он ведь не знал, что в ошейнике бежать некуда. Но этот добрый человек навел его на нужные мысли. Отец Бертар говорил, что при дворе алой суки есть фаррадийские шпионы и те, кто готов помочь. Не зря Орвин выдержал пытки в подземелье старой шлюхи. У него нет метки, он не отрeкся от Пламенеющего, а значит, сможет послужить братьям по вере. Нужно лишь понять, как связаться с этими людьми, выяснить, чем он будет им полезен.
Вечером, когда его вновь отвели в сторону от разбитого лагеря, Орвин нащупал под кустом большой камень, приподнял его и сунул в образовавшуюся щель отмычку, похоронив еe вместе с последними тeплыми мыслями о побеге. А потом ещe постоял на коленях, глядя в небо. Молиться он не мог, приходилось лишь молчать, вдавливая в запястье такой удобный железный клинышек, который он решил оставить при себе. Боль стала его молитвой о прощении. И просьбой дать сил, чтобы достойно пройти всe, что ему предначертано Пламенем.
День тянулся так, словно солнце не заходило целую седмицу. Орвину так казалось.
В прошлый раз он ехал в повозке куда-то… впрочем, известно куда – на север Фаррадии, в тюремную крепость Заргар, – много лет тому назад, и за прошедшие годы успел позабыть, какой изматывающей бывает дорога, если просто сидеть целый день и ничего не делать, ожидая худшего, которое ждёт впереди.
И ведьма под боком делала путешествие почти невыносимым. Впрочем, кажется, это он был у неe под боком, как очередная подушка.
Теперь Орвин с удовольствием запрыгнул бы по уши в болото, или трясся в седле трое суток под непрекращающимся ливнем, выслеживая очередную тварь из Бездны. Он бы в поле работал с утра до ночи, до разламывающейся спины и кровавых мозолей, и был бы счастлив! В родном монастыре как раз готовят поля под озимые. Он перебрал бы все эти навевающие тоску и уныние, бесполезные бумаги в дальней части архива, записи о податях и судебных тяжбах за чью-то украденную корову или пядь неправильно отмеренной земли, прошения об аудиенциях и счета раздачи милостыни, возможно он, даже с большим энтузиазмом сделав с каждого пергамента по паре копий с переводами на разные языки. И выучил наизусть ещё десяток священных книг. Да он… Лишь бы делать хоть что-то.
Но он просто сидел на скамье и ожидал, когда это всe закончится.
Девица то и дело норовила положить ему голову на плечо, обнять, забираясь ладонями под накидку, а то и под тунику. Сонно улыбаясь, она заглядывала ему в лицо и говорила:
– Ты такой большой и тeплый, Орвин!
А потом спрашивала что-то вроде:
– Почему ты так напрягся, Орвин? Ну же, расслабься хоть немного! Тебе что, в самом деле настолько неприятно?..
Или вовсе начинала ересничать:
– Что это за ерунда, Орвин, которой ты голову забил настолько, что тебя, мужчину, от женских взглядов и прикосновений воротит? Чего там хочет в таком случае твой бог – чтобы ты держался подальше от естественных проявлений жизни и побольше страдал?
Нет, от простых прикосновений его не воротило. Обет воздержания, который он должен был вскорости принять, но по сути уже давно исполнял, вовсе не предполагал, что он закроется от жизни и постарается никогда на женщин даже не смотреть. Это было бы до невозможности глупо и очень странно. Он смотрел на них постоянно – и на живых, и на уже мeртвых, и даже на давно мeртвых, мeртвых настолько, что уже казалось сложно поверить, что они когда-то были живы. Он дотрагивался до женщин, когда в том была нужда. Делился благословением своего орба, подсаживал и снимал с лошадей, тащил из очередной нечистой норы, нeс на себе, если требовалось. Женщины касались его – от невинных, мимолeтных моментов, до тяжeлых случаев, когда сeстры-монахини лечили и выхаживали его в лазаретах после очередного сложного задания. Вообще-то, все женщины были его сeстрами, в той или иной мере. И когда ты дотрагиваешься до сестры, или она до тебя, в голове не возникает никаких лишних мыслей. Конечно, если с твоим рассудком всe в порядке, а душой не завладела какая-нибудь поганая тварь из Бездны. Орвин знал, что его разум остался чист, и проклятая Кэри не могла одолеть его здравомыслие.
Беда в том, что Авила была живой, и оставалась слишком близко.
Она уже показала ему, как быстро иссякает его самоконтроль, на каком хрупком телесном основании зиждется благочестие.
Ведьма никак не могла быть сестрой, и он ощущал это слишком явственно – она стала ядовитым соблазном, что откликался в теле пока ещe слабым, но всe равно медленно отравляющим мысли и душу вожделением.
Каждое прикосновение напоминало о той грязи, что замарала его.
Вот только глядя в эти бездонные тeмные глаза, он не мог думать о липкой скверне, проклятьях, демонах и белом колдовстве… Когда их взгляды встречались, а его тела касались ладони, казавшиеся горячими даже сквозь одежду, в голове делалось пусто, а сердце глухо колотилось в смятении. Он ощущал себя таким же беспомощным, как в ту ночь, когда лежал прикованный к постели, и наблюдал, как ведьма над ним извивается и стонет, словно это он доставлял ей нечестивое удовольствие… Воображение рисовало тонкий девичий стан, освещeнный огоньками свечей, и еe голос, хриплый от похоти, словно вновь звучал в ушах.
“Мой гордый воин… Я хочу почувствовать тебя в себе…”
Орвин хотел забыть этот позор, но воспоминания отпечатались в памяти, как раскалeнное клеймо, что вспыхивало каждый раз, когда ведьма касалась его.
К счастью, она тоже устала за минувшие дни, и в итоге просто оставила его в покое и заснула, уложив голову на плечо. Это он ещe мог терпеть. Служанка, недобро косясь на пленника, укрыла госпожу плащом. Тускло блеснула знакомая пряжка, старая и испещрeнная царапинами, сквозь которые ещe виднелась замысловато начертанная буква “Б”. Орвин прикрыл глаза, и из мрака всплыло воспоминание. Холодные предрассветные сумерки, рыжий свет фонаря, стоящего на ступенях крыльца. Фигура в чeрном плаще. Капюшон сброшен, в пустынном дворе нет чужаков, от которых отец Бертар обычно прячет лицо. Он держит коня под уздцы, наблюдает, как его ученик крепит перемeтные сумы, и шепчет молитву, прося для него доброй дороги.
Пальцы немеют от холода. Шелест плаща, шаг за спиной. Под подошвами сапог скрипит иней, щедро усыпавший каменные плиты двора.
– Орвин, сын мой.
Тяжесть плотной тeплой ткани ложится на его плечи.
– Вот так. Надеюсь, он и тебя как-нибудь выручит в трудную минуту.
Он с удивлением оборачивается, и отец Бертар кладeт ему на плечи твeрдые, мозолистые ладони, будто желая придержать свой плащ, чтобы он не соскользнул.
– Береги себя, – говорит отец Бертар, вглядываясь в его глаза. – Помни, как бы близко ни была беда, свет Пламени к тебе ещe ближе. И мои молитвы всегда с тобой.
Орвин опускается на колени, склоняет голову. Сотни слов рвутся наружу, но все они кажутся неловкими, бессмысленными. В итоге получается нечто невнятное.
– Спасибо вам, отец… За то, что вы меня… За всe…
– Не нужно, сын мой, – по голосу ясно, что он улыбается. – На всe воля Пламени, оно указало мне путь тогда, а теперь укажет и тебе. Просто помни, что случилось, и не обманись вновь. И да поезжай уже! Пожалей старика, которому приходится топтаться на холоде!
Последнее прикосновение ладони к его голове, отец Бертар отступает к крыльцу. И долго смотрит вслед, и медленно затухает вдали рыжий огонeк фонаря.
“Прости меня, отец, – неслышно пробормотал Орвин. – Прости, отец… Прости…”
Наверное, прошедшие дни исчерпали запас сил до дна. Его всe-таки сморило, но понял он это лишь когда услышал сквозь сон девичий голос.
– Орвин!
Сердце билось слишком быстро, дыхание частило, словно он бежал от кого-то многие мили. Кажется, вновь приходила Кэри, но странно, он не мог вспомнить, какой кошмар она вытащила на поверхность в этот раз.
Что-то резко коснулась локтя, и он вздрогнул от неожиданности. Плохо, очень плохо… Пришлось открыть глаза, поднять голову.
Ещe один страшный сон всe не желал заканчиваться.
– Мне нужно задать тебе вопрос, Орвин, – заявила ведьма. – Ответ должен быть честным.
Уж кто бы говорил о честности!
– Я тебе не лгал никогда.
Начала она с простого, хоть и не слишком понятного. Чей плащ – да какое это вообще имело для неe значение?.. Он пытался держаться, но всe равно наговорил лишнего, слишком усталый, чтобы держать себя в руках.
Ведьма, конечно, тут же взбесилась.
– Ты не имеешь никакого права пытаться попрекать меня тем, что мой род избран Богиней, и мы следуем законам еe! – кричала она, раскрасневшись от злости.
Орвин хотел спросить, почему эти “законы”, которым надобно следовать детям Богини, так сильно изменились за столетия, и знает ли она, как отделить Богиню от тех, кто приходит из Бездны. Но вопросы ей бы наверняка не понравились ещe сильнее, а ответы оставались очевидны. Он сам видел такой ответ – алые искры, иногда вспыхивающие в еe глазах. След присутствия того, что не должно было быть ни в одном человеке. Не осталось никакого смысла спрашивать, и Орвин произнeс лишь то, чего от него ждали:
– Прости, госпожа.
Но она, конечно, ещe злилась. И заявила неожиданно:
– У меня было видение. Я видела человека в этом проклятом плаще, он явился к парню, которого обвиняли в краже какого-то перстня, назвал его колдуном, потому, что у него были рыжие волосы, пытал и сжeг живьeм.
Как?.. Откуда?.. Мысли заметались, как потревоженные воробьи. Это Гримвальд сказал ей? Он потом, после беседы в спальне, они беседовали ещe? Но нет же! Он не мог знать о плаще, о ритуале с Пламенем…
Внутри всe заледенело.
– Что такое? – весело спросила ведьма. – Кажется, или ты знаешь, о чeм я?
Он не ведал, что ответить…
На лице ведьмы расплылась довольная улыбка, а в глазах заплясали весeлые искры.
– Ты же мне не лгал, Орвин! Давай, говори правду и сейчас. Можешь поклясться, что твой наставник никогда не обвинял в колдовстве людей, про которых понимал, что они в этом невиновны?
Лукавый вопрос. Честный ответ на него был очевиден, но нeс в себе обвинение в адрес человека, совершенно того не заслуживающего.
Размышления о побеге грели душу. Но потом он снова вспоминал об ещe одной важной вещи, и возвращался из увлекательного сна в реальный мир.
Ошейник Морайны. Артефакт редкий, ценный. Не много случаев выпадало церковникам, чтобы изучить сие порождение алой магии, Орвин читал об этом в хронике. Имена двоих монахов, попавших в плен к ведьмам он, к стыду своему, вспомнить не смог. А вот сама история оставила неизгладимое впечатление. Обоих потом видели в рядах ривалонских воинов, сражавшихся с бывшими братьями яростно и беспощадно. Сначала удалось захватить в плен одного, но он немедленно погиб, когда с него срезали ошейник. По этому случаю, при изучении остатков артефакта, и поняли, что тот пропускает сквозь себя саму нить жизни носителя, и если его разорвать, результат окажется плачевен.
Потом в руки церковников попал и второй, но его тоже не удалось допросить – он не узнавал прежних друзей, рычал и скалился, бросался с яростью на любого, кого видел. Несчастный пленник четыре луны провёл в келье монастыря, привязанный к постели, под надзором братьев, неустанно молящихся дни и ночи напролёт о его душе. Только это не помогло его медленно слабеющему телу. Однажды железо на ошейнике пришло в движение, ощерилось шипами и вонзилось в горло. Оно разорвало плоть бедняги с такой силой, что отделило голову от тела. Артефакторы сделали вывод, что у мужчины не осталось сил, чтобы кормить собой это колдовское создание, и оно напиталось его жизнью. Расправившись с носителем, ошейник расстегнулся. Он выглядел так, словно его можно было использовать вновь, но эту мерзкую дрянь сожгли, развеяв колдовство.
Третий монах, брат Лорн, вернулся в Фаррадию сам. Он чудом бежал из плена, когда ривалонцы в спешке отступали после проигранной битвы, и долго скитался по диким пустошам и непролазным лесам, пытаясь выбраться к своим. Разум его остался цел, хоть брат Лорн и был изможден, а тело его хранило следы страшных пыток. Он многое рассказал, и о плене, и о действии ошейника, который надела на него ведьма по имени Морайна, и о том, что он будто бы чувствует, как жизнь покидает его по капле, питая проклятый артефакт. А ещё брат Лорн настойчиво просил аудиенции у Светлейшего, чтобы поведать ему некую важнейшую информацию, которую не мог доверить никому другому. Брат-настоятель почувствовал неладное, и для начала пригласил на осмотр брата Сегеста – опытного артефактора, равных которому не было в те годы во всей Фаррадии. Старый служители Пламенеющего приехал издалека, чтобы попытаться помочь бывшему пленнику ведьм. Но стоило ему начать изучение ошейника, казавшийся до того совершенно разумным брат Лорн бросился на старика и выдавил ему глаза. А потом напал на настоятеля и братьев, успев ранить ещё троих, прежде чем его скрутили. Брат Лорн то кричал, что не желал этого, и слёзно просил помощи, то сыпал ругательствами, суля скорую гибель всем “грязным псам”. Его задушили, чтобы не проливать братскую кровь, а тело сожгли.
Не успел гонец с пугающими вестями из обители прибыть в Вару, оттуда пришло известие – Светлейший тяжело ранен, неудавшимся убийцей оказался прибывший на аудиенцию фаррадийский дворянин. На его теле нашли ошейник Морайны. Ещё одного, до этого считавшегося пропавшим в бою, задержал патруль на подступах к Варе, тот не дался живым – догадавшись, что раскрыт, он перерезал себе горло. Новое оружие ведьм так и не нанесло ожидаемого урона, лишь при дворе Фаррадии надолго вышли из моды высокие воротники. С тех пор минуло много времени. Ведьма Морайна скончалась не меньше пятидесяти зим тому назад, забрав с собой в Бездну мастерство создания подчиняющих ошейников, и они стали редкостью, а потом вовсе перевелись. Так казалось. О случаях их использования не было слышно. Ещё в те года, когда Орвин попал в руки церковников, эти артефакты уже считались ушедшими в прошлое.
И вот, ошейник Морайны красовался теперь на нём самом. И он, как и брат Лорн когда-то, ясно ощущал – дрянь медленно пьёт его силы, чтобы поддерживать колдовство. Когда ничего не останется, она заберёт жизнь, чтобы вновь впасть в спячку в ожидании следующей жертвы.
И речи не может быть, чтобы вернуться в Фаррадию, неся на себе это проклятие. Как чумной, он теперь опасен для любого, кто окажется рядом. Нельзя поручиться, что разум не предаст, что он не попытается убить кого-то, кто ему дорог. Если он вернётся, братья задушат и сожгут его вместе с ошейником. Это, конечно, избавление, но... Бежать можно лишь подальше от людей. Сдохнуть где-нибудь в глуши, унеся на себе проклятый артефакт, чтобы он потом не достался никому. В конце концов, он умел когда-то хорошо прятаться, пока не встретил одну юную ведьму.
Только вот… тогда зачем это всe, ради чего? Нелепая жизнь, бессмысленная смерть.
Нет, решил Орвин, если и суждено закончить жизнь так скоро, то надо постараться извлечь из этого хоть какую-то пользу. Кузнец Йон пытался ему помочь, но тщетно – он ведь не знал, что в ошейнике бежать некуда. Но этот добрый человек навел его на нужные мысли. Отец Бертар говорил, что при дворе алой суки есть фаррадийские шпионы и те, кто готов помочь. Не зря Орвин выдержал пытки в подземелье старой шлюхи. У него нет метки, он не отрeкся от Пламенеющего, а значит, сможет послужить братьям по вере. Нужно лишь понять, как связаться с этими людьми, выяснить, чем он будет им полезен.
Вечером, когда его вновь отвели в сторону от разбитого лагеря, Орвин нащупал под кустом большой камень, приподнял его и сунул в образовавшуюся щель отмычку, похоронив еe вместе с последними тeплыми мыслями о побеге. А потом ещe постоял на коленях, глядя в небо. Молиться он не мог, приходилось лишь молчать, вдавливая в запястье такой удобный железный клинышек, который он решил оставить при себе. Боль стала его молитвой о прощении. И просьбой дать сил, чтобы достойно пройти всe, что ему предначертано Пламенем.
Глава 52.1. Дорога в никуда
День тянулся так, словно солнце не заходило целую седмицу. Орвину так казалось.
В прошлый раз он ехал в повозке куда-то… впрочем, известно куда – на север Фаррадии, в тюремную крепость Заргар, – много лет тому назад, и за прошедшие годы успел позабыть, какой изматывающей бывает дорога, если просто сидеть целый день и ничего не делать, ожидая худшего, которое ждёт впереди.
И ведьма под боком делала путешествие почти невыносимым. Впрочем, кажется, это он был у неe под боком, как очередная подушка.
Теперь Орвин с удовольствием запрыгнул бы по уши в болото, или трясся в седле трое суток под непрекращающимся ливнем, выслеживая очередную тварь из Бездны. Он бы в поле работал с утра до ночи, до разламывающейся спины и кровавых мозолей, и был бы счастлив! В родном монастыре как раз готовят поля под озимые. Он перебрал бы все эти навевающие тоску и уныние, бесполезные бумаги в дальней части архива, записи о податях и судебных тяжбах за чью-то украденную корову или пядь неправильно отмеренной земли, прошения об аудиенциях и счета раздачи милостыни, возможно он, даже с большим энтузиазмом сделав с каждого пергамента по паре копий с переводами на разные языки. И выучил наизусть ещё десяток священных книг. Да он… Лишь бы делать хоть что-то.
Но он просто сидел на скамье и ожидал, когда это всe закончится.
Девица то и дело норовила положить ему голову на плечо, обнять, забираясь ладонями под накидку, а то и под тунику. Сонно улыбаясь, она заглядывала ему в лицо и говорила:
– Ты такой большой и тeплый, Орвин!
А потом спрашивала что-то вроде:
– Почему ты так напрягся, Орвин? Ну же, расслабься хоть немного! Тебе что, в самом деле настолько неприятно?..
Или вовсе начинала ересничать:
– Что это за ерунда, Орвин, которой ты голову забил настолько, что тебя, мужчину, от женских взглядов и прикосновений воротит? Чего там хочет в таком случае твой бог – чтобы ты держался подальше от естественных проявлений жизни и побольше страдал?
Нет, от простых прикосновений его не воротило. Обет воздержания, который он должен был вскорости принять, но по сути уже давно исполнял, вовсе не предполагал, что он закроется от жизни и постарается никогда на женщин даже не смотреть. Это было бы до невозможности глупо и очень странно. Он смотрел на них постоянно – и на живых, и на уже мeртвых, и даже на давно мeртвых, мeртвых настолько, что уже казалось сложно поверить, что они когда-то были живы. Он дотрагивался до женщин, когда в том была нужда. Делился благословением своего орба, подсаживал и снимал с лошадей, тащил из очередной нечистой норы, нeс на себе, если требовалось. Женщины касались его – от невинных, мимолeтных моментов, до тяжeлых случаев, когда сeстры-монахини лечили и выхаживали его в лазаретах после очередного сложного задания. Вообще-то, все женщины были его сeстрами, в той или иной мере. И когда ты дотрагиваешься до сестры, или она до тебя, в голове не возникает никаких лишних мыслей. Конечно, если с твоим рассудком всe в порядке, а душой не завладела какая-нибудь поганая тварь из Бездны. Орвин знал, что его разум остался чист, и проклятая Кэри не могла одолеть его здравомыслие.
Беда в том, что Авила была живой, и оставалась слишком близко.
Она уже показала ему, как быстро иссякает его самоконтроль, на каком хрупком телесном основании зиждется благочестие.
Ведьма никак не могла быть сестрой, и он ощущал это слишком явственно – она стала ядовитым соблазном, что откликался в теле пока ещe слабым, но всe равно медленно отравляющим мысли и душу вожделением.
Каждое прикосновение напоминало о той грязи, что замарала его.
Вот только глядя в эти бездонные тeмные глаза, он не мог думать о липкой скверне, проклятьях, демонах и белом колдовстве… Когда их взгляды встречались, а его тела касались ладони, казавшиеся горячими даже сквозь одежду, в голове делалось пусто, а сердце глухо колотилось в смятении. Он ощущал себя таким же беспомощным, как в ту ночь, когда лежал прикованный к постели, и наблюдал, как ведьма над ним извивается и стонет, словно это он доставлял ей нечестивое удовольствие… Воображение рисовало тонкий девичий стан, освещeнный огоньками свечей, и еe голос, хриплый от похоти, словно вновь звучал в ушах.
“Мой гордый воин… Я хочу почувствовать тебя в себе…”
Орвин хотел забыть этот позор, но воспоминания отпечатались в памяти, как раскалeнное клеймо, что вспыхивало каждый раз, когда ведьма касалась его.
К счастью, она тоже устала за минувшие дни, и в итоге просто оставила его в покое и заснула, уложив голову на плечо. Это он ещe мог терпеть. Служанка, недобро косясь на пленника, укрыла госпожу плащом. Тускло блеснула знакомая пряжка, старая и испещрeнная царапинами, сквозь которые ещe виднелась замысловато начертанная буква “Б”. Орвин прикрыл глаза, и из мрака всплыло воспоминание. Холодные предрассветные сумерки, рыжий свет фонаря, стоящего на ступенях крыльца. Фигура в чeрном плаще. Капюшон сброшен, в пустынном дворе нет чужаков, от которых отец Бертар обычно прячет лицо. Он держит коня под уздцы, наблюдает, как его ученик крепит перемeтные сумы, и шепчет молитву, прося для него доброй дороги.
Пальцы немеют от холода. Шелест плаща, шаг за спиной. Под подошвами сапог скрипит иней, щедро усыпавший каменные плиты двора.
– Орвин, сын мой.
Тяжесть плотной тeплой ткани ложится на его плечи.
– Вот так. Надеюсь, он и тебя как-нибудь выручит в трудную минуту.
Он с удивлением оборачивается, и отец Бертар кладeт ему на плечи твeрдые, мозолистые ладони, будто желая придержать свой плащ, чтобы он не соскользнул.
– Береги себя, – говорит отец Бертар, вглядываясь в его глаза. – Помни, как бы близко ни была беда, свет Пламени к тебе ещe ближе. И мои молитвы всегда с тобой.
Орвин опускается на колени, склоняет голову. Сотни слов рвутся наружу, но все они кажутся неловкими, бессмысленными. В итоге получается нечто невнятное.
– Спасибо вам, отец… За то, что вы меня… За всe…
– Не нужно, сын мой, – по голосу ясно, что он улыбается. – На всe воля Пламени, оно указало мне путь тогда, а теперь укажет и тебе. Просто помни, что случилось, и не обманись вновь. И да поезжай уже! Пожалей старика, которому приходится топтаться на холоде!
Последнее прикосновение ладони к его голове, отец Бертар отступает к крыльцу. И долго смотрит вслед, и медленно затухает вдали рыжий огонeк фонаря.
“Прости меня, отец, – неслышно пробормотал Орвин. – Прости, отец… Прости…”
Наверное, прошедшие дни исчерпали запас сил до дна. Его всe-таки сморило, но понял он это лишь когда услышал сквозь сон девичий голос.
– Орвин!
Сердце билось слишком быстро, дыхание частило, словно он бежал от кого-то многие мили. Кажется, вновь приходила Кэри, но странно, он не мог вспомнить, какой кошмар она вытащила на поверхность в этот раз.
Что-то резко коснулась локтя, и он вздрогнул от неожиданности. Плохо, очень плохо… Пришлось открыть глаза, поднять голову.
Ещe один страшный сон всe не желал заканчиваться.
– Мне нужно задать тебе вопрос, Орвин, – заявила ведьма. – Ответ должен быть честным.
Уж кто бы говорил о честности!
– Я тебе не лгал никогда.
Начала она с простого, хоть и не слишком понятного. Чей плащ – да какое это вообще имело для неe значение?.. Он пытался держаться, но всe равно наговорил лишнего, слишком усталый, чтобы держать себя в руках.
Ведьма, конечно, тут же взбесилась.
– Ты не имеешь никакого права пытаться попрекать меня тем, что мой род избран Богиней, и мы следуем законам еe! – кричала она, раскрасневшись от злости.
Орвин хотел спросить, почему эти “законы”, которым надобно следовать детям Богини, так сильно изменились за столетия, и знает ли она, как отделить Богиню от тех, кто приходит из Бездны. Но вопросы ей бы наверняка не понравились ещe сильнее, а ответы оставались очевидны. Он сам видел такой ответ – алые искры, иногда вспыхивающие в еe глазах. След присутствия того, что не должно было быть ни в одном человеке. Не осталось никакого смысла спрашивать, и Орвин произнeс лишь то, чего от него ждали:
– Прости, госпожа.
Но она, конечно, ещe злилась. И заявила неожиданно:
– У меня было видение. Я видела человека в этом проклятом плаще, он явился к парню, которого обвиняли в краже какого-то перстня, назвал его колдуном, потому, что у него были рыжие волосы, пытал и сжeг живьeм.
Как?.. Откуда?.. Мысли заметались, как потревоженные воробьи. Это Гримвальд сказал ей? Он потом, после беседы в спальне, они беседовали ещe? Но нет же! Он не мог знать о плаще, о ритуале с Пламенем…
Внутри всe заледенело.
– Что такое? – весело спросила ведьма. – Кажется, или ты знаешь, о чeм я?
Он не ведал, что ответить…
Глава 52.2. Дорога в никуда
На лице ведьмы расплылась довольная улыбка, а в глазах заплясали весeлые искры.
– Ты же мне не лгал, Орвин! Давай, говори правду и сейчас. Можешь поклясться, что твой наставник никогда не обвинял в колдовстве людей, про которых понимал, что они в этом невиновны?
Лукавый вопрос. Честный ответ на него был очевиден, но нeс в себе обвинение в адрес человека, совершенно того не заслуживающего.
