На судилище, что устроил инквизитор, когда Орвин очнулся после пытки огнeм, слуги эрла Геллана свидетельствовали, будто это именно девка-служанка доложила страже, что видела в лесу рыжего бродягу, явно способного напасть на хозяина.
Это девка… как еe… Кэри, да, точно, еe звали Кэри… это она сказала, что укажет место, где душегуб может скрываться. Она была так испугана, когда на хозяина напали… Ещe бы! Говорят, раньше эта Кэри служила при кухне, но потом хозяин заметил еe и повелел прислуживать ему в верхних комнатах. А потом, говорят, и вовсе… Греть господскую постель – должность хорошая, страшно было бы лишиться еe, если вдруг хозяин помрeт!
А инквизитор спрашивал, могла ли Кэри видеть раньше тот украденный перстень, знала ли, что эрл дорожит этой семейной реликвией и почему… были ли у неe поводы догадываться…
И он же, этот человек в чeрном, расспрашивал и других слуг, и егерей, и говорил что-то о следах, о силе удара, что оставил на голове господина рану… Инквизитор сказал, что удар был слаб. И нанесён неумело. Орвин мог бы даже согласиться с этим жутким человеком в том, что он сам мог ударить сильнее. Он мог бы и зарезать – пусть меч во время побега раздобыть не удалось, но при нём был кинжал, и не было смысла бить камнем по голове, если можно просто вогнать клинок в спину…
Но потом инквизитор начинал говорить немыслимые вещи – про то, что это кухонная девка знала, что у хозяина при себе перстень-артефакт, что она желала забрать его себе, что она всё так подстроила, чтобы не навлечь подозрений, чтобы отдать в руки правосудия вместо себя такого удобного со всех сторон злодея, который, к тому же, еe не выдаст…
Слушать это было мерзко, поверить – невозможно.
Орвин не мог уразуметь, зачем это нужно было инквизитору: почему он обвинил его, полукровку, в использовании магии, почему теперь марает грязью уже мeртвую девицу… Ведь кто ещe мог подсказать слугам, что и как говорить?.. Кто мог внушить самому эрлу мысль, будто Кэри возжелала заполучить его семейную реликвию, как прежде легко убедил его же, что пойманный бродяга – самый настоящий злонамеренный колдун, и просто вздeрнуть того – вовсе не достаточно?..
Зверинец был страшен, но… понятен, его можно было объяснить. Королева-Мать избавлялась от тех, кто ставил под сомнение еe власть.
Церковники, слуги Пламени, те были иными. Верно про них при ведьминском дворе говорили: они и впрямь словно бы упивались своей безграничной властью, возможностью навязать свою волю любому подданному, убедить кого угодно и в чeм угодно, сломать чью-то жизнь по щелчку пальцев. Верных псов Пламенеющего боялись, на том и зиждилось их господство над фаррадийскими землями. А чтобы поддерживать страх, нужно почаще демонстрировать силу. Дабы крепко помнили и не забывали никогда!..
Эта сила и обратила беспомощного полукровку в зловредного колдуна, а кухонную девку – в подлую убийцу.
Мерзкий человек в чeрном всe подстроил… Иного и быть не может. Вот только… Не поддаться его обману было так сложно. И там, на судилище, слушая показания слуг, Орвин с трудом отгонял мысли о том, что ему делать, если все эти гадкие и отвратительные слова, если они…
Но это не могло быть правдой, нет!..
Всe это было выдумано, чтобы ещe и ещe мучить его, чтобы оправдать всe, что с ним здесь творят, как в итоге расправятся. Орвин не сомневался: из его смерти сделают представление на потеху публике. Говорили, что обычно приговорeнных сжигают живьeм, и много народу собирается посмотреть на такое изумительное зрелище. И помня о том, как инквизитор уже пытал его своим проклятым пламенем, невозможно было сдержать дрожь в ожидании конца.
Но, видно, этому человеку в чeрном было мало того раза, может, он решил, что Орвин плохо запомнил, чего ему следует бояться. Сегодня… или же это осталось во вчерашнем дне?.. окна в камере не было, и он давно лишился понимания, день за стенами узилища или ночь… когда конвоиры пришли в прошлый раз, они заковали его как обычно, по рукам и ногам, но отвели в какой-то невиданный прежде зал, где очередная комиссия велела Орвину опустить руку в чашу с огнeм. Он не сделал этого добровольно, да ещe и сопротивлялся и кричал, но это, конечно, оказалось бесполезно. Стало так больно, что в итоге он лишился сознания.
Очнулся снова в камере, без единого воспоминания о том, как его приволокли сюда и вновь бросили на солому. И как давно это могло быть. Темнота и тишина казались теперь безопасными. Кое-как усевшись у стены, он попытался понять, что стало с рукой. Боль уже не ощущалась. Пальцы, кажется, двигались… Он ощупывал то, что должно было быть одной сплошной раной, но ничего не понимал.
Безвременье и темнота играли с ним – Орвин потерялся во времени, завяз во мраке, как-то странно ощущал собственное тело, а то и не ощущал вовсе. Беспокойно поeрзав на соломе, он вновь пошевелил рукой – железо тёрлось о запястье. Он чувствовал. А пальцы… двинулись ли? Коснулся предплечья другой руки и понял, что пальцы шевелятся и… дрожат. Хватка вышла неожиданно крепкой. Как такое возможно?.. Он ведь ощущал, как горит плоть, это было невыносимо…
Обострившийся слух уловил первые отзвуки приближающихся шагов за дверью. Сперва едва различимые шорохи, смутные, отдалeнные, они быстро обретали зловещую тяжесть, загрохотали, эхом отражаясь от стен.
Внутри всё сжалось.
Раздался железный лязг, снаружи отпирали дверь. Орвин невольно сжался, готовясь к тому, что цепи вновь потянут его вверх… Мелькнуло мимолётное изумление – он остался сидеть, вжавшись в стену так, будто старался слиться с ней. Вот только неожиданная иллюзия свободы ничем не могла помочь. Сердце колотилось где-то в горле. Сейчас они войдут. Схватят. Поволокут. Опять…
Дверь открылась. Свет из коридора обрисовал чёрную фигуру на пороге. Слишком знакомую, чтобы возникло хоть сомнение в том, кто это мог быть, хоть тень капюшона вновь закрывала лицо. Инквизитор вошёл, и дверь захлопнулась за ним с громким стуком, отрезая иные звуки. Но мрак не сомкнулся – в руках мужчина держал фонарь, обёрнутый грубой тканью, чтобы притушить свет. Не глядя, он протянул руку и повесил светильник на крюк в стене. Камеру заполнил мягкий, дрожащий полусвет, оставлявший слишком много воли длинным пляшущим теням.
Затаив дыхание, Орвин наблюдал, пытаясь понять, что происходит. Почему этот человек здесь один и что ему нужно? Происходило что-то новое, неведомое. К чему он не мог себя подготовить.
– Орвин, – позвал инквизитор. – Как ты?
Он не ответил. Собственное имя в устах врага звучало будто незнакомо. К тому же, этому человеку не было никакого толка в том, чтобы называть его по имени и интересоваться самочувствием. Сам видел, что узник в сознании. Так что ещe ему нужно?..
– Я пришeл с доброй вестью, – продолжал инквизитор, в голосе его слышалась совершенно неуместная мягкость. – Мучения твои закончены, трибунал вынес решение.
Орвин внутренне содрогнулся, отлично понимая, что за этим последует. Пришлось теснее прижаться к стене, чтобы скрыть предательскую дрожь. Столько ждал этого момента, а всe равно оказался не готов… Мелькнула мысль, что странно это. Почему инквизитор пришeл в камеру, чтобы сообщить приговор. Разве не полагается для этого какая-то… более официальная обстановка?..
Пока он судорожно размышлял, что это может значить, внезапно понял – инквизитор продолжал говорить.
– …позволило окончательно установить, что ты не несeшь в себе алых или чeрных даров, оттого по сути своей никак не можешь быть повинен в злонамеренном колдовстве. Обвинения сняты, а дело подлежит закрытию.
Что?.. Что он сказал сейчас? Слов было так много, но смысл ускользал.
– Трибунал также постановил проверить мои показания о том, что Пламя не причинило тебе вреда, и свидетельство это нашло подтверждение, зафиксированное комиссией, посему был сделан вывод, что имеет место неясный промысел высших сил, и вмешиваться в него людским рукам не пристало…
Речь звучала, как шум воды – совершенно бессмысленно.
– Ты слышишь меня, Орвин?
Это был вопрос, а на вопросы он уже привык отвечать, даже не задумываясь.
– Да, господин.
– Ты понимаешь, о чeм я говорю? Тебя признали невиновным.
В ушах зазвенело.
Орвин снизу вверх глядел в густую тень под капюшоном. Казалось, что у инквизитора вовсе нет лица, вместо него клубится бездонный мрак.
А он дорого бы отдал сейчас, чтобы увидеть это лицо. Различить на нeм злорадную ухмылку жестокого шутника… Или ещe хоть что-то. Какую-то примету, по которой можно понять истинное значение прозвучавших только что слов. Это насмешка? Какая-то ловушка? Изощрeнная пытка – дать надежду, а позже отобрать уже навсегда?..
– Что это значит? – спросил он.
– Тебе больше нечего бояться, – был ответ. Очевидно, лживый, потому что дальше становилось лишь страшнее – от зыбкой непределeнности, таящейся за словами инквизитора.
Он мог болтать сейчас что угодно – Орвин уже знал на своей шкуре, что этот человек говорит то, что ему выгодно. Достаточно вспомнить, по чьей милости он вообще попал в эту камеру.
– Обычно решения оглашаются в присутствии трибунала и собрания свидетелей, и позже тебя отведут в зал суда, чтобы соблюсти установленный порядок, – сказал инквизитор. – Но оправдательный приговор уже вынесен, и я настоял на том, чтобы ознакомить тебя с ним заранее, и таким образом избежать… недопонимания. Кажется, ты слишком испуган, чтобы понять…
Орвин напрягся, когда мужчина шагнул к нему и внезапно присел на корточки, оказавшись напротив. Слишком близко. С шорохом откуда-то из складок его одеяния возник свeрнутый пергамент.
– Ты можешь удостовериться во всeм сейчас же.
Инквизитор протянул документ, и Орвин послушно принял свиток, даже не понимая толком, что делает. Пальцы ощутили шероховатую поверхность листа, пока он медленно, неверными движениями разворачивал то, что слишком походило на официальный документ. Глаза приспособились к полумраку настолько, чтобы можно было кое-как различить строки. Начертания букв петляли на фаррадийский манер – они складывались в слова, но понять смысл было сложно.
Орвин всe равно попытался прочесть.
Опустил глаза к последним строкам. “Дело подлежит закрытию, ибо установлено, что выдвинутое обвинение не имеет под собой достаточных оснований…”
Ниже стояли подписи и чeрная гербовая печать, изображающая языки пламени. Она выглядела… слишком настоящей. Орвин осторожно провeл кончиком пальца, но печать осталась на месте, лишь тускло засветилась рыжим от прикосновения, будто ещe тлела. Палец уколола боль – как от настоящего огня. Документ был защищeн от подделки всe той же дрянью, что у церковников звалась Священным Пламенем.
– И, разумеется, обвинения в покушении на жизнь эрла Геллана и краже родовой реликвии были сняты с тебя ещe раньше, – продолжил инквизитор. – Доказательства оговора, что предоставлены мной светскому суду, были исчерпывающими. Истинная виновница установлена, хоть и не понесeт теперь законного наказания за свои злодеяния – она наказала себя сама. А ты… Теперь ты чист перед Церковью и Законом.
Инквизитор молчал, давая ему время осознать. Но не выходило, как ни старайся.
– И ещe я пришeл, потому что главное нужно было сказать тебе лично, Орвин. Мне очень жаль, что всe так вышло.
Он нахмурился, пытаясь сообразить, о чeм вообще этот человек ведeт речь. Сожалеет, что приговор не совпал с его обвинением? Ну, это не нуждалось в пояснениях… Орвин не понимал, как себя держать – какую бы бумагу ему не показали, всё равно он оставался в полной власти этих безумных чудовищ – в камере, в цепях.
– Я сожалею, конечно же, не о том, что помог тебе избежать виселицы, – продолжал инквизитор. – В этом была моя верность клятве Ордена и убеждeнность в том, что сей поступок будет правильным. И не о том сожалею, что провeл следствие и какими методами это сделал. Такова необходимость, потому что приспешники Алой Матери коварны, они умеют притворяться, пряча зло под маской невинности. Мы делаем всe возможное ради установления истины.
Голос звучал сухо, – как говорят, предлагая неоспоримые факты, с которыми нужно просто смириться, – но без прежней холодной властности и железной уверенности. Орвин не видел, но сейчас особенно остро ощущал на себе пристальный взгляд этого человека. И прямо смотрел в темноту под капюшоном – надеясь хоть на то, что по его собственному лицу этот тот прочтeт мнение о своих словах.
– Мне жаль, что единственным методом спасения в твоeм деле стала заведомая ложь, – сказал инквизитор. – Возможно, кто-то другой мог бы поступить иначе, но Пламенеющий возложил это дело на меня, и я не сумел найти другого решения. Мне жаль, что ради спасения от одной клеветы, мне пришлось возложить на тебя другую.
Он замолчал, будто ждал чего-то. Орвину казалось, что тело окаменело от напряжения. Он не смог бы пошевелиться, даже если бы хотел. А инквизитор вдруг переместился ближе, встав на колени, протянул руку и взял его за запястье. В тусклом свете блеснул ключ, который мужчина ловко вставил в замок на браслете кандалов и повернул. Раздался щелчок, и хватка железа на запястье ослабела. Орвин наблюдал за этим будто со стороны – как мужчина осторожно забирает у него пергамент и откладывает в сторону, берeт за вторую руку и отпирает замок. Кандалы с глухим стуком упали в солому. Орвин тут же отпрянул, попытался отодвинуться дальше, дрожащими руками растирая запястья.
Инквизитор чуть повернул голову вслед за ним, но больше не шелохнулся, так и остался стоять на коленях с опущенными руками.
– Говорят, что цель оправдывает средства, – сказал он, и в голосе впервые послышалась тень какого-то чувства. – И это действительно так. Но некоторые средства… они пятнают и того, кто применил их, и того, к кому их применили. Я покаюсь за это деяние перед Пламенеющим, но и перед тобой должен.
Орвин судорожно вздохнул.
– А Кэри?..
Сначала услышал свой глухой, хрипловатый голос, и лишь потом осознал, что произнeс это вслух – слова вырвались сами. Успел даже испугаться. Инквизитор молчал. На мгновение показалось, что теперь-то его изощрeнному спектаклю придeт конец. Он разозлится и перестанет изображать кающегося святошу. И Орвин представил, что могло бы случиться сейчас…
– Я скажу ей те же слова не раньше, чем сама она раскается в содеянном. Лишь одна сила в этом мире извращает само понятие любви и священного союза меж женщиной и мужчиной и поощряет к совершению страшных предательств. Дары Матери разъедают носителя изнутри, вытравливают всe, за что его ещe можно было бы счесть человеком. Остаeтся лишь вечно голодная погань, которая нигде и никогда не найдeт покоя. Та, о ком спрашиваешь меня, отправила тебя на муки и гибель, без сомнений, без попыток исправить своe ужасное преступление. И получила в итоге то, что заслужила. Шанс есть всегда, пока есть разум, но… – инквизитор замолчал на мгновение, потом сказал уже совсем другим, настороженным тоном: – Ты привязался к ней, парень. А значит, она ещe может прийти к тебе по этой невидимой нити.
– Что?.. – выдохнул Орвин.
– Безвременная гибель не даст душе покоя. Эта девка может явиться к тебе. Но вряд ли за тем, чтобы попросить прощения. Ты должен быть настороже. Она не добра желает. Не дай жалости взять верх, иначе она сама одолеет тебя, и не успокоится, пока со свету не сживeт. Ты должен понимать… Как это зовeтся при дворе Королевы – “пособниками”?..
Это девка… как еe… Кэри, да, точно, еe звали Кэри… это она сказала, что укажет место, где душегуб может скрываться. Она была так испугана, когда на хозяина напали… Ещe бы! Говорят, раньше эта Кэри служила при кухне, но потом хозяин заметил еe и повелел прислуживать ему в верхних комнатах. А потом, говорят, и вовсе… Греть господскую постель – должность хорошая, страшно было бы лишиться еe, если вдруг хозяин помрeт!
А инквизитор спрашивал, могла ли Кэри видеть раньше тот украденный перстень, знала ли, что эрл дорожит этой семейной реликвией и почему… были ли у неe поводы догадываться…
И он же, этот человек в чeрном, расспрашивал и других слуг, и егерей, и говорил что-то о следах, о силе удара, что оставил на голове господина рану… Инквизитор сказал, что удар был слаб. И нанесён неумело. Орвин мог бы даже согласиться с этим жутким человеком в том, что он сам мог ударить сильнее. Он мог бы и зарезать – пусть меч во время побега раздобыть не удалось, но при нём был кинжал, и не было смысла бить камнем по голове, если можно просто вогнать клинок в спину…
Но потом инквизитор начинал говорить немыслимые вещи – про то, что это кухонная девка знала, что у хозяина при себе перстень-артефакт, что она желала забрать его себе, что она всё так подстроила, чтобы не навлечь подозрений, чтобы отдать в руки правосудия вместо себя такого удобного со всех сторон злодея, который, к тому же, еe не выдаст…
Слушать это было мерзко, поверить – невозможно.
Орвин не мог уразуметь, зачем это нужно было инквизитору: почему он обвинил его, полукровку, в использовании магии, почему теперь марает грязью уже мeртвую девицу… Ведь кто ещe мог подсказать слугам, что и как говорить?.. Кто мог внушить самому эрлу мысль, будто Кэри возжелала заполучить его семейную реликвию, как прежде легко убедил его же, что пойманный бродяга – самый настоящий злонамеренный колдун, и просто вздeрнуть того – вовсе не достаточно?..
Зверинец был страшен, но… понятен, его можно было объяснить. Королева-Мать избавлялась от тех, кто ставил под сомнение еe власть.
Церковники, слуги Пламени, те были иными. Верно про них при ведьминском дворе говорили: они и впрямь словно бы упивались своей безграничной властью, возможностью навязать свою волю любому подданному, убедить кого угодно и в чeм угодно, сломать чью-то жизнь по щелчку пальцев. Верных псов Пламенеющего боялись, на том и зиждилось их господство над фаррадийскими землями. А чтобы поддерживать страх, нужно почаще демонстрировать силу. Дабы крепко помнили и не забывали никогда!..
Эта сила и обратила беспомощного полукровку в зловредного колдуна, а кухонную девку – в подлую убийцу.
Мерзкий человек в чeрном всe подстроил… Иного и быть не может. Вот только… Не поддаться его обману было так сложно. И там, на судилище, слушая показания слуг, Орвин с трудом отгонял мысли о том, что ему делать, если все эти гадкие и отвратительные слова, если они…
Но это не могло быть правдой, нет!..
Всe это было выдумано, чтобы ещe и ещe мучить его, чтобы оправдать всe, что с ним здесь творят, как в итоге расправятся. Орвин не сомневался: из его смерти сделают представление на потеху публике. Говорили, что обычно приговорeнных сжигают живьeм, и много народу собирается посмотреть на такое изумительное зрелище. И помня о том, как инквизитор уже пытал его своим проклятым пламенем, невозможно было сдержать дрожь в ожидании конца.
Но, видно, этому человеку в чeрном было мало того раза, может, он решил, что Орвин плохо запомнил, чего ему следует бояться. Сегодня… или же это осталось во вчерашнем дне?.. окна в камере не было, и он давно лишился понимания, день за стенами узилища или ночь… когда конвоиры пришли в прошлый раз, они заковали его как обычно, по рукам и ногам, но отвели в какой-то невиданный прежде зал, где очередная комиссия велела Орвину опустить руку в чашу с огнeм. Он не сделал этого добровольно, да ещe и сопротивлялся и кричал, но это, конечно, оказалось бесполезно. Стало так больно, что в итоге он лишился сознания.
Очнулся снова в камере, без единого воспоминания о том, как его приволокли сюда и вновь бросили на солому. И как давно это могло быть. Темнота и тишина казались теперь безопасными. Кое-как усевшись у стены, он попытался понять, что стало с рукой. Боль уже не ощущалась. Пальцы, кажется, двигались… Он ощупывал то, что должно было быть одной сплошной раной, но ничего не понимал.
Безвременье и темнота играли с ним – Орвин потерялся во времени, завяз во мраке, как-то странно ощущал собственное тело, а то и не ощущал вовсе. Беспокойно поeрзав на соломе, он вновь пошевелил рукой – железо тёрлось о запястье. Он чувствовал. А пальцы… двинулись ли? Коснулся предплечья другой руки и понял, что пальцы шевелятся и… дрожат. Хватка вышла неожиданно крепкой. Как такое возможно?.. Он ведь ощущал, как горит плоть, это было невыносимо…
Обострившийся слух уловил первые отзвуки приближающихся шагов за дверью. Сперва едва различимые шорохи, смутные, отдалeнные, они быстро обретали зловещую тяжесть, загрохотали, эхом отражаясь от стен.
Внутри всё сжалось.
Раздался железный лязг, снаружи отпирали дверь. Орвин невольно сжался, готовясь к тому, что цепи вновь потянут его вверх… Мелькнуло мимолётное изумление – он остался сидеть, вжавшись в стену так, будто старался слиться с ней. Вот только неожиданная иллюзия свободы ничем не могла помочь. Сердце колотилось где-то в горле. Сейчас они войдут. Схватят. Поволокут. Опять…
Дверь открылась. Свет из коридора обрисовал чёрную фигуру на пороге. Слишком знакомую, чтобы возникло хоть сомнение в том, кто это мог быть, хоть тень капюшона вновь закрывала лицо. Инквизитор вошёл, и дверь захлопнулась за ним с громким стуком, отрезая иные звуки. Но мрак не сомкнулся – в руках мужчина держал фонарь, обёрнутый грубой тканью, чтобы притушить свет. Не глядя, он протянул руку и повесил светильник на крюк в стене. Камеру заполнил мягкий, дрожащий полусвет, оставлявший слишком много воли длинным пляшущим теням.
Затаив дыхание, Орвин наблюдал, пытаясь понять, что происходит. Почему этот человек здесь один и что ему нужно? Происходило что-то новое, неведомое. К чему он не мог себя подготовить.
– Орвин, – позвал инквизитор. – Как ты?
Он не ответил. Собственное имя в устах врага звучало будто незнакомо. К тому же, этому человеку не было никакого толка в том, чтобы называть его по имени и интересоваться самочувствием. Сам видел, что узник в сознании. Так что ещe ему нужно?..
– Я пришeл с доброй вестью, – продолжал инквизитор, в голосе его слышалась совершенно неуместная мягкость. – Мучения твои закончены, трибунал вынес решение.
Орвин внутренне содрогнулся, отлично понимая, что за этим последует. Пришлось теснее прижаться к стене, чтобы скрыть предательскую дрожь. Столько ждал этого момента, а всe равно оказался не готов… Мелькнула мысль, что странно это. Почему инквизитор пришeл в камеру, чтобы сообщить приговор. Разве не полагается для этого какая-то… более официальная обстановка?..
Пока он судорожно размышлял, что это может значить, внезапно понял – инквизитор продолжал говорить.
– …позволило окончательно установить, что ты не несeшь в себе алых или чeрных даров, оттого по сути своей никак не можешь быть повинен в злонамеренном колдовстве. Обвинения сняты, а дело подлежит закрытию.
Что?.. Что он сказал сейчас? Слов было так много, но смысл ускользал.
– Трибунал также постановил проверить мои показания о том, что Пламя не причинило тебе вреда, и свидетельство это нашло подтверждение, зафиксированное комиссией, посему был сделан вывод, что имеет место неясный промысел высших сил, и вмешиваться в него людским рукам не пристало…
Речь звучала, как шум воды – совершенно бессмысленно.
– Ты слышишь меня, Орвин?
Это был вопрос, а на вопросы он уже привык отвечать, даже не задумываясь.
– Да, господин.
– Ты понимаешь, о чeм я говорю? Тебя признали невиновным.
В ушах зазвенело.
Орвин снизу вверх глядел в густую тень под капюшоном. Казалось, что у инквизитора вовсе нет лица, вместо него клубится бездонный мрак.
А он дорого бы отдал сейчас, чтобы увидеть это лицо. Различить на нeм злорадную ухмылку жестокого шутника… Или ещe хоть что-то. Какую-то примету, по которой можно понять истинное значение прозвучавших только что слов. Это насмешка? Какая-то ловушка? Изощрeнная пытка – дать надежду, а позже отобрать уже навсегда?..
– Что это значит? – спросил он.
– Тебе больше нечего бояться, – был ответ. Очевидно, лживый, потому что дальше становилось лишь страшнее – от зыбкой непределeнности, таящейся за словами инквизитора.
Он мог болтать сейчас что угодно – Орвин уже знал на своей шкуре, что этот человек говорит то, что ему выгодно. Достаточно вспомнить, по чьей милости он вообще попал в эту камеру.
– Обычно решения оглашаются в присутствии трибунала и собрания свидетелей, и позже тебя отведут в зал суда, чтобы соблюсти установленный порядок, – сказал инквизитор. – Но оправдательный приговор уже вынесен, и я настоял на том, чтобы ознакомить тебя с ним заранее, и таким образом избежать… недопонимания. Кажется, ты слишком испуган, чтобы понять…
Орвин напрягся, когда мужчина шагнул к нему и внезапно присел на корточки, оказавшись напротив. Слишком близко. С шорохом откуда-то из складок его одеяния возник свeрнутый пергамент.
– Ты можешь удостовериться во всeм сейчас же.
Инквизитор протянул документ, и Орвин послушно принял свиток, даже не понимая толком, что делает. Пальцы ощутили шероховатую поверхность листа, пока он медленно, неверными движениями разворачивал то, что слишком походило на официальный документ. Глаза приспособились к полумраку настолько, чтобы можно было кое-как различить строки. Начертания букв петляли на фаррадийский манер – они складывались в слова, но понять смысл было сложно.
Орвин всe равно попытался прочесть.
Опустил глаза к последним строкам. “Дело подлежит закрытию, ибо установлено, что выдвинутое обвинение не имеет под собой достаточных оснований…”
Ниже стояли подписи и чeрная гербовая печать, изображающая языки пламени. Она выглядела… слишком настоящей. Орвин осторожно провeл кончиком пальца, но печать осталась на месте, лишь тускло засветилась рыжим от прикосновения, будто ещe тлела. Палец уколола боль – как от настоящего огня. Документ был защищeн от подделки всe той же дрянью, что у церковников звалась Священным Пламенем.
– И, разумеется, обвинения в покушении на жизнь эрла Геллана и краже родовой реликвии были сняты с тебя ещe раньше, – продолжил инквизитор. – Доказательства оговора, что предоставлены мной светскому суду, были исчерпывающими. Истинная виновница установлена, хоть и не понесeт теперь законного наказания за свои злодеяния – она наказала себя сама. А ты… Теперь ты чист перед Церковью и Законом.
Инквизитор молчал, давая ему время осознать. Но не выходило, как ни старайся.
– И ещe я пришeл, потому что главное нужно было сказать тебе лично, Орвин. Мне очень жаль, что всe так вышло.
Он нахмурился, пытаясь сообразить, о чeм вообще этот человек ведeт речь. Сожалеет, что приговор не совпал с его обвинением? Ну, это не нуждалось в пояснениях… Орвин не понимал, как себя держать – какую бы бумагу ему не показали, всё равно он оставался в полной власти этих безумных чудовищ – в камере, в цепях.
– Я сожалею, конечно же, не о том, что помог тебе избежать виселицы, – продолжал инквизитор. – В этом была моя верность клятве Ордена и убеждeнность в том, что сей поступок будет правильным. И не о том сожалею, что провeл следствие и какими методами это сделал. Такова необходимость, потому что приспешники Алой Матери коварны, они умеют притворяться, пряча зло под маской невинности. Мы делаем всe возможное ради установления истины.
Голос звучал сухо, – как говорят, предлагая неоспоримые факты, с которыми нужно просто смириться, – но без прежней холодной властности и железной уверенности. Орвин не видел, но сейчас особенно остро ощущал на себе пристальный взгляд этого человека. И прямо смотрел в темноту под капюшоном – надеясь хоть на то, что по его собственному лицу этот тот прочтeт мнение о своих словах.
– Мне жаль, что единственным методом спасения в твоeм деле стала заведомая ложь, – сказал инквизитор. – Возможно, кто-то другой мог бы поступить иначе, но Пламенеющий возложил это дело на меня, и я не сумел найти другого решения. Мне жаль, что ради спасения от одной клеветы, мне пришлось возложить на тебя другую.
Он замолчал, будто ждал чего-то. Орвину казалось, что тело окаменело от напряжения. Он не смог бы пошевелиться, даже если бы хотел. А инквизитор вдруг переместился ближе, встав на колени, протянул руку и взял его за запястье. В тусклом свете блеснул ключ, который мужчина ловко вставил в замок на браслете кандалов и повернул. Раздался щелчок, и хватка железа на запястье ослабела. Орвин наблюдал за этим будто со стороны – как мужчина осторожно забирает у него пергамент и откладывает в сторону, берeт за вторую руку и отпирает замок. Кандалы с глухим стуком упали в солому. Орвин тут же отпрянул, попытался отодвинуться дальше, дрожащими руками растирая запястья.
Инквизитор чуть повернул голову вслед за ним, но больше не шелохнулся, так и остался стоять на коленях с опущенными руками.
– Говорят, что цель оправдывает средства, – сказал он, и в голосе впервые послышалась тень какого-то чувства. – И это действительно так. Но некоторые средства… они пятнают и того, кто применил их, и того, к кому их применили. Я покаюсь за это деяние перед Пламенеющим, но и перед тобой должен.
Орвин судорожно вздохнул.
– А Кэри?..
Сначала услышал свой глухой, хрипловатый голос, и лишь потом осознал, что произнeс это вслух – слова вырвались сами. Успел даже испугаться. Инквизитор молчал. На мгновение показалось, что теперь-то его изощрeнному спектаклю придeт конец. Он разозлится и перестанет изображать кающегося святошу. И Орвин представил, что могло бы случиться сейчас…
– Я скажу ей те же слова не раньше, чем сама она раскается в содеянном. Лишь одна сила в этом мире извращает само понятие любви и священного союза меж женщиной и мужчиной и поощряет к совершению страшных предательств. Дары Матери разъедают носителя изнутри, вытравливают всe, за что его ещe можно было бы счесть человеком. Остаeтся лишь вечно голодная погань, которая нигде и никогда не найдeт покоя. Та, о ком спрашиваешь меня, отправила тебя на муки и гибель, без сомнений, без попыток исправить своe ужасное преступление. И получила в итоге то, что заслужила. Шанс есть всегда, пока есть разум, но… – инквизитор замолчал на мгновение, потом сказал уже совсем другим, настороженным тоном: – Ты привязался к ней, парень. А значит, она ещe может прийти к тебе по этой невидимой нити.
– Что?.. – выдохнул Орвин.
– Безвременная гибель не даст душе покоя. Эта девка может явиться к тебе. Но вряд ли за тем, чтобы попросить прощения. Ты должен быть настороже. Она не добра желает. Не дай жалости взять верх, иначе она сама одолеет тебя, и не успокоится, пока со свету не сживeт. Ты должен понимать… Как это зовeтся при дворе Королевы – “пособниками”?..
