– Ах! Ну да… конечно…
Затем был божественно вкусный ужин, где Марат познакомился с отцом Малики – наипрекраснейшим человеком. Молодой брокер шутил и смех девушки эхом отражаясь от мрамора заливал весь дом. По счастливым взглядам родителей, Марат сразу подметил, что их дочь давно, а возможно даже и никогда, так от души не смеялась. Поэтому на десерт их оставили наедине. Волны смеха пошли на убыль, и на кухне воцарилась та мягкая тишина, в которой слышно было лишь голос Малики: она всё говорила и говорила, словно хотела выговориться за всё время своей молчаливой слепоты:
– А зубы как я чищу хочешь расскажу? Я выдавливаю зубную пасту сразу себе в рот, а не на щётку! Знаешь почему?
Марат отвечал, что догадывается и они опять смеялись.
– Давай, я тебе ещё чаю налью? – сказала она и сразу подскочила к плите.
Марат вжался в стул, когда из чайника прямо перед его носом потекла дымящаяся струя.
– Не бойся, трусишка. – сказала она спокойно. – Я специально держу его так высоко. По звуку я могу легко определить уровень кипятка в твоём стакане. Спорим, что ты с закрытыми глазами это провернуть не сможешь?
Марат спорить не стал, и они опять смеялись. Затем Малика рассказала сколько стран она посетила вместе с мамой чтобы найти врача, который смог бы вернуть ей зрение. Больше всего ей понравилась Япония, несмотря на один неприятный инцидент. Улыбка сползла с её лица.
– Расскажешь? – спросил Марат и аккуратно взял её за руку.
– Конечно расскажу! – мигом оживилась девушка. Видимо, так за руку её давно, а может, и никогда никто не брал. Она чуть крепче сжала его пальцы, словно боясь, что этот контакт разорвётся, и тихонько затараторила:
– Токио – удивительное место... даже если ты его не видишь, ты… ты чувствуешь его ритм, клянусь. Ушей для этого вполне достаточно. А ещё столько запахов в этом городе, м-м… словами и не передать. Запах стерильной чистоты можешь себе представить? За день до вылета, мы с мамой стояли на станции Синдзюку – это такой муравейник, где тысячи людей текут мимо тебя, как вода. Мы просто ждали поезд. Я прижалась к маме, вдыхала запах её духов и чувствовала себя в полной безопасности.
Малика на секунду замолчала и её брови дрогнули.
– И вдруг – удар. В правое плечо. Такой силы, будто в меня на полном ходу врезался поезд. Это первое что пришло на ум. Я и охнуть не успела – у меня даже кроссовок с ноги слетел. Затем я больно ударилась головой о бетон. Тогда я поняла, что боль в темноте ощущается иначе. Ярче что ли…
Она невольно коснулась затылка и продолжила:
– Мама тогда закричала, но не отпустила моей руки. А тот человек... он не ушёл. Я слышала его совсем рядом. Он смеялся. Представляешь? Громко, открыто, захлебываясь каким-то едким, торжествующим смехом. И кричал что-то маме на японском – злобно, как… как собака. Он издевался над ней… над нами… пока его не скрутили. То ли полицейские, то ли просто люди на станции, которым было не всё равно.
Малика вздохнула и чуть наклонила голову.
– Позже нам объяснили. Это был «буцукари-отоко». Мужчина-таран. В Токио это что-то вроде социальной болезни. Мужчины, которых жизнь заездила до состояния загнанных зверей, выплескивают свой стресс таким вот диким способом. Они выбирают тех, кто слабее, кто не даст им сдачи: женщин, стариков, инвалидов, таких как я... они специально врезаются в тебя в толпе, чтобы почувствовать себя «хозяевами жизни» хотя бы на секунду, пока ты лежишь на полу. Для них это извращённый способ самоутверждения – ударить того, кто беззащитен.
Малика горько усмехнулась, и её свободная рука непроизвольно сжалась в кулак.
– Сейчас японские дети ловят их на камеры чтобы потом выложить в ТикТок, набрать миллионы просмотров, опозорить… но тогда, на том перроне, я впервые поняла: даже в самом вежливом обществе есть люди, чей внутренний ад требует, чтобы ты упал. Просто потому, что эти «буцукари-отоко» сами давно на дне. Ты… ты меня понимаешь, Маратик?
Но Маратик тогда этого не понимал. Пока.
В тот день Малика полюбила его неосознанное тепло, а Марат был без ума от её слепой осознанности. Затем он каждый день благодарил счастливую случайность, которая привела его однажды в музей имени Кастеева.
Возвращаемся к тёмной и вонючей подсобке охранника Бакытжана.
– Подлецы всегда влюбляются в порядочных людей. – горько вслух произносит Марат сквозь ладони и его глаза всё-таки становятся мокрыми. – Эх, Фёдор Михайлович... что же мне теперь делать?
А ведь семья Маликуши, действительно, – самая порядочная семья…
– Ты… ты что это там бормочешь? – спрашивает с порога, вернувшийся с маяка, Баке. – С кем это ты там разговариваешь?
Марат поднимает заплаканные глаза, опускает руки на стол, а его желудок, тем временем, плюхается на пол.
Вот он! Тот самый момент! Та самая аура! Желудок знает самую суть, он знает даже больше, чем Баке…
Чтобы подавить подступающую тошноту, Марату приходится снова встать и продолжить свою прогулку по маленькой подсобке. А охранник за всем этим с интересом наблюдает, не отрывая своего заискивающего взгляда.
– Эй, начальник, а на Маяке-то всё спокойно! – пытается шутить Баке, поправляя свои берцы возле обогревателя. Но Марату не до смеха, он всё шагает и шагает в поисках изогнутой «кошачьей спинки». Этот момент пропустить ни в коем случае нельзя. Тем более сегодня.
Баке зачем-то решает снять и носки. Кладёт их сверху, на радиатор и вся подсобка опять начинает пропитываться вонью. Тошнота становится не выносимой, но пол всё никак не выгибается.
Какого чёрта я здесь вообще делаю?! С этим старым алкашом в этой вонючей дыре?!
Ему бы сейчас лежать у ног своего ангела, целовать её чудесные ступни и просить прощения за всё всё всё. А она тихо выслушала бы, конечно, простила и успокоила своим нежным, но таким уверенным голосом. Да, это всё чертовски грустно, да, именно сознание определяет наш быт, но…
… но не пошли бы вы все лесом? господа Марксы и Энгельсы!? И причём здесь вообще быт?
Да притом, что ангелам наплевать на серые оштукатуренные стены! Им плевать и на самые дешманские оконные занавески с распродажи! Главное, соседи чтобы в окна не заглядывали! Плевать им и на старый списанный (бог знает где) ламинат! Не класть же на пол линолеум, на котором так легко поскользнуться! Разве не так?? Слепым ведь наплевать и на ремонт, и на цвет стен в доме и на отсутствие мебели; им нужно лишь немного тепла и… заботы?
Спору нет, наш Марат – человек заботливый. А ещё – он настоящий везунчик по жизни. Ему неизменно сопутствует удача: благосклонность Бога и счастливый случай всегда на его стороне. Вот к примеру…
Марат получил от государства землю под индивидуальное жилищное строительство, а вместе с ней – строгое обязательство: возвести на участке дом в течение трёх лет. В противном случае земля была бы незамедлительно изъята. Впрочем, это вряд ли можно было назвать подарком; скорее, это стало чрезвычайной случайностью, сбоем в системе. Марат и Малика стояли в очереди на участок примерно на пятнадцатитысячном месте. Но в те годы, когда наше «прозрачное» государство отчаянно нуждалось в талантливых айтишниках, после хакерской атаки русских, они внезапно оказались на пятнадцатом месте. Скандал тогда разгорелся нешуточный, но землю Марату всё же отдали. Одним словом, это была невероятная удача.
Без женитьбы на Малике, то есть без участия её отца в постройке их крепкой семьи, Марат никогда не освоил бы этот священный клочок земли. По истечению трёх лет, у государства к Марату никаких претензий не возникло, ведь дом был возведён в срок, но, когда дело дошло до внутренней отделки и покупки мебели, произошло непредвиденное. Отец Малики, не мгновенно, но покинул эту землю из-за крепкого «удара». Настал его черёд объездить пол мира со своей женой в поисках врача, но также как и в случае с Маликой – безуспешно. Лечение в Германии, Израиле и Японии ему не помогло, но зато отняло у Марата какие-либо надежды о двадцатимиллиметровой дубовой паркетной доске, о кожаном диване в гостиной, о шторах с канделябрами и о многом другом.
«Любимый…» – постоянно твердила Малика. – «Да не переживай ты так. Без мебели мне даже легче передвигаться по дому, меньше ссадин и ушибов».
И вот уже второй год подряд стоит этот кирпичный исполин, пустой, лишённый мебели. Другая женщина на месте Малики давно бы источила мужа упрёками и проела плешь бесконечным нытьем. Но наш ангел лишь одаривала супруга теплом и улыбкой, полностью погрузившись в своё любимое дело.
Благодаря нашему чистейшему ангелу, в доме Марата царило изобилие картин и парфюма. Господи, разве этого недостаточно для счастья? Да, конечно, достаточно... но не хватало лишь толики тепла. Ирония в том, что остатки тепла этой вселенной в данный момент находились за сорок километров от ангела – в тёмной пещере Баке. Он, не теряя времени, уже до краёв наполнял рюмки последними каплями журавлей.
– Какой же я дурак! – произносит вслух Марат, позабыв про Баке. – Какой же я дурак!
А опытный Баке смекнул что его подопечный на грани. Он поплыл. Он меняется. Такие перемены до добра не доведут.
– Может тебе сгонять ещё за одной, а, братец? – в тоне охранника, на всякий случай, – авторитетная просьба с претензией на заботу о ближнем. – Я бы и сам сходил, но мне нельзя покидать свой пост, ты же знаешь. Так что, сгоняешь? У меня есть одна дельная мысля…
А Маратик смотрит на дверную ручку. Какой смысл тратить деньги на то, что выблюешь спустя мгновение? А выблевать придётся – иначе никак. Нужно сделать ещё пару кругов, чтобы ещё раз проверить: выгибается ли этот треклятый пол под ногами или нет.
– Маратик, ты только не обижайся на старика, хорошо? Но я тебе одну умную вещь скажу… – говорит охранник с грузинским акцентом. – Да сядь ты уже наконец! От тебя уже голова кругом идёт!
Маратик не садится, но кружить перестаёт. Именно в такие моменты Баке выдаёт самые дельные мысли.
– Послушай, друг мой, – душевно говорит он. – За моими плечами немало прожитых лет, и уж поверь, старик знает толк и в жизни, и особенно, – в женщинах. Я же тебе только добра желаю, Маратик, мамой своей клянусь! Ты послушай старика и всё-всё у тебя наладится, но… сперва надо выпить…
Последнее слово он произнёс с театральной неохотой. Баке подаёт Марату его рюмку, и они выпивают не чокаясь. Корнишоны с икрой уже закончились, а на втором этаже опять смеются гиены. Но никто в подсобке уже не обращает своего внимания на экран монитора.
– Самое главное в жизни каждого мужика, Маратик, это потомство. – произносит Баке с напряжённо-блаженным выражением лица. – И… вос-спитание… ик! этого самого потомства! А если Аллах тебе ещё и сына подарит… ик! так это вообще… короче говоря… лучше синица в руках, чем… как там у вас говорят? Ты же не забыл? Ты же не забыл, Маратик, что скоро ты станешь папашей!?
Маратик бросает на Баке грустный тягучий взгляд и спрашивает:
– Ты вообще себя слышишь, старый? Ты что вообще несёшь такое?
– Что такое? – искренне удивляется Баке.
– Я сижу здесь с тобой два часа, и ты раза три уже успел переобуться.
Баке сразу бросает косой взгляд на обогреватель, долго смотрит на поднимающееся от носков марево, но возвращается к своему подопечному, а тот готов уже сжечь его своим взглядом. Нужно менять тактику. Плавно, иначе это всё плохо кончится.
Он что-то там бормотал про «порядочных» людей? – думает Баке. Из порядочных людей в моём роду только Даурешка...
Баке опускает последнюю пустую бутылку на пол. Затем становится критически серьёзным, думает долго и говорит:
– Маратик, родной мой человек, ты сам по суди, даже если твоя жена… этот твой а-ангел, когда-нибудь сможет родить тебе детей... какое воспитание они получат? Да что там воспитание… детей же кормить нужно, задницу им подтирать – но и это, по сути своей, – мелочи. А что, если твой годовалый сынишка подавится пуговицей и посинеет на полу в прихожей, захлебнувшись в собственной блевотине? Да, да, не удивляйся, ты так! Я много таких историй слышал. Вот посинеет он, а твой ангел этого даже и не увидит. Пройдет себе мимо. Ты прости меня, Маратик, за мои откровенности и… это всё, конечно, не по-христиански, но… у неё же… пробле-емы… она же…
– Сле-епая? – Марат напряжённо заканчивает мысль Баке.
Он меня слушает. Это уже хорошо. – думает Баке.
– Ну, да! Но подожди ты… не об этом речь сейчас, Маратик… – говорит Баке и против всех правил закуривает сигарету в «Помещении службы безопасности». Кажется, у него всё идёт не по плану. – Я сейчас о твоей коробочке говорю. – прищурившись, он бьёт указательным пальцем по своему виску. – Со-жа-ле-ни-е! Страшная вещь! Хуже любой отравы, по-ни-ма-ешь? Присядь-ка…
Настала очередь Баке ходить кругами и смотреть в пол.
– Слушай меня очень внимательно, Маратик… ты когда-нибудь вообще задумывался о сожалении? Странная вещь, да? Наши называют ее – м??, ну или – тоска, как тебе будет угодно… а если совсем по-умному сказать, то её называют – меланхолия…
Маратик берёт со стола пачку и беззвучно с болью смеётся: откуда этот хрен знает такие слова? Он вставляет в зубы сигарету и подкуривает. В другой день Баке за такое его в линолеум бы вкатал. Но сегодня день особенный.
– Только ты не путай её с этой модной сейчас депрессией. Депрессия – это болезнь. У меня вон, жиен, племянник мой – Даурен, он же психиатр, в Астане работает. Я тебе о нём рассказывал? Нет? Ну да ладно… он мне всё твердил: «Бакытжан ага, депрессия – это страшная болезнь, если вовремя помощь человеку не оказать, то беде не миновать». А я ему говорю: «Жиетай, жаным-ау, о чём ты? Депрессия же лечится – выпил таблеток, которые ты вон сам прописываешь, и через месяц ты снова здоров. «А с меланхолией что делать?» – спрашиваю я у него. С ней ведь к врачу не пойдёшь! Тем более наш брат… когда это казахи из-за тоски по врачам ходили? Даурешка тогда посмеялся надо мной, мол, откуда это мне известно слово – «меланхолия». А я-то слов много знаю… Зачем зря смеяться? Короче говоря, я вот что понял, Маратик… депрессия – как ураган, очень быстро проходит. А эта меланхолия… пакость такая! Я с ней знаком, она тихая… и самое страшное знаешь что? она неизлечима! она впитывается в твою кровь, сынок. И сожаление будет грызть тебя до самых костей, пока ты ходишь по этой земле.
Марат тушит сигарету в красной рыбьей жиже.
Бл*ть, поверить не могу, что я здесь нахожусь. – горько думает про себя Марат.
– А знаешь, в чем истинная суть сожаления? – Баке крепко вжился в роль философа. – Сначала ты будешь горевать о том, сколько всего ты потерял вокруг себя. А потом, – и это ужасно, ты начнёшь понимать, сколько тебя самого уже умерло внутри. Призраки того, что ты не сделал или сделал не так, с каждым днём будут становиться все реальней и реальней… сожаление обнажает саму суть… шайтанскую суть времени… Понимаешь?
– Ох… – Марат глубоко затягивается.
– Сожаление подарит тебе рост, в этом не сомневайся, да, оно заставит тебя лучше соображать, чувствовать, но… но оно же и запустит процесс умирания. Агония!
– Ох…
– Вечная мучительная агония! Парадокс, да?
Марат закрывает уши, но всё равно слышит голос Баке над своей головой. Или под ногами? Скользкая голодная змея шуршит по древнему линолеуму.
Затем был божественно вкусный ужин, где Марат познакомился с отцом Малики – наипрекраснейшим человеком. Молодой брокер шутил и смех девушки эхом отражаясь от мрамора заливал весь дом. По счастливым взглядам родителей, Марат сразу подметил, что их дочь давно, а возможно даже и никогда, так от души не смеялась. Поэтому на десерт их оставили наедине. Волны смеха пошли на убыль, и на кухне воцарилась та мягкая тишина, в которой слышно было лишь голос Малики: она всё говорила и говорила, словно хотела выговориться за всё время своей молчаливой слепоты:
– А зубы как я чищу хочешь расскажу? Я выдавливаю зубную пасту сразу себе в рот, а не на щётку! Знаешь почему?
Марат отвечал, что догадывается и они опять смеялись.
– Давай, я тебе ещё чаю налью? – сказала она и сразу подскочила к плите.
Марат вжался в стул, когда из чайника прямо перед его носом потекла дымящаяся струя.
– Не бойся, трусишка. – сказала она спокойно. – Я специально держу его так высоко. По звуку я могу легко определить уровень кипятка в твоём стакане. Спорим, что ты с закрытыми глазами это провернуть не сможешь?
Марат спорить не стал, и они опять смеялись. Затем Малика рассказала сколько стран она посетила вместе с мамой чтобы найти врача, который смог бы вернуть ей зрение. Больше всего ей понравилась Япония, несмотря на один неприятный инцидент. Улыбка сползла с её лица.
– Расскажешь? – спросил Марат и аккуратно взял её за руку.
– Конечно расскажу! – мигом оживилась девушка. Видимо, так за руку её давно, а может, и никогда никто не брал. Она чуть крепче сжала его пальцы, словно боясь, что этот контакт разорвётся, и тихонько затараторила:
– Токио – удивительное место... даже если ты его не видишь, ты… ты чувствуешь его ритм, клянусь. Ушей для этого вполне достаточно. А ещё столько запахов в этом городе, м-м… словами и не передать. Запах стерильной чистоты можешь себе представить? За день до вылета, мы с мамой стояли на станции Синдзюку – это такой муравейник, где тысячи людей текут мимо тебя, как вода. Мы просто ждали поезд. Я прижалась к маме, вдыхала запах её духов и чувствовала себя в полной безопасности.
Малика на секунду замолчала и её брови дрогнули.
– И вдруг – удар. В правое плечо. Такой силы, будто в меня на полном ходу врезался поезд. Это первое что пришло на ум. Я и охнуть не успела – у меня даже кроссовок с ноги слетел. Затем я больно ударилась головой о бетон. Тогда я поняла, что боль в темноте ощущается иначе. Ярче что ли…
Она невольно коснулась затылка и продолжила:
– Мама тогда закричала, но не отпустила моей руки. А тот человек... он не ушёл. Я слышала его совсем рядом. Он смеялся. Представляешь? Громко, открыто, захлебываясь каким-то едким, торжествующим смехом. И кричал что-то маме на японском – злобно, как… как собака. Он издевался над ней… над нами… пока его не скрутили. То ли полицейские, то ли просто люди на станции, которым было не всё равно.
Малика вздохнула и чуть наклонила голову.
– Позже нам объяснили. Это был «буцукари-отоко». Мужчина-таран. В Токио это что-то вроде социальной болезни. Мужчины, которых жизнь заездила до состояния загнанных зверей, выплескивают свой стресс таким вот диким способом. Они выбирают тех, кто слабее, кто не даст им сдачи: женщин, стариков, инвалидов, таких как я... они специально врезаются в тебя в толпе, чтобы почувствовать себя «хозяевами жизни» хотя бы на секунду, пока ты лежишь на полу. Для них это извращённый способ самоутверждения – ударить того, кто беззащитен.
Малика горько усмехнулась, и её свободная рука непроизвольно сжалась в кулак.
– Сейчас японские дети ловят их на камеры чтобы потом выложить в ТикТок, набрать миллионы просмотров, опозорить… но тогда, на том перроне, я впервые поняла: даже в самом вежливом обществе есть люди, чей внутренний ад требует, чтобы ты упал. Просто потому, что эти «буцукари-отоко» сами давно на дне. Ты… ты меня понимаешь, Маратик?
Но Маратик тогда этого не понимал. Пока.
В тот день Малика полюбила его неосознанное тепло, а Марат был без ума от её слепой осознанности. Затем он каждый день благодарил счастливую случайность, которая привела его однажды в музей имени Кастеева.
Возвращаемся к тёмной и вонючей подсобке охранника Бакытжана.
– Подлецы всегда влюбляются в порядочных людей. – горько вслух произносит Марат сквозь ладони и его глаза всё-таки становятся мокрыми. – Эх, Фёдор Михайлович... что же мне теперь делать?
А ведь семья Маликуши, действительно, – самая порядочная семья…
– Ты… ты что это там бормочешь? – спрашивает с порога, вернувшийся с маяка, Баке. – С кем это ты там разговариваешь?
Марат поднимает заплаканные глаза, опускает руки на стол, а его желудок, тем временем, плюхается на пол.
Вот он! Тот самый момент! Та самая аура! Желудок знает самую суть, он знает даже больше, чем Баке…
Чтобы подавить подступающую тошноту, Марату приходится снова встать и продолжить свою прогулку по маленькой подсобке. А охранник за всем этим с интересом наблюдает, не отрывая своего заискивающего взгляда.
– Эй, начальник, а на Маяке-то всё спокойно! – пытается шутить Баке, поправляя свои берцы возле обогревателя. Но Марату не до смеха, он всё шагает и шагает в поисках изогнутой «кошачьей спинки». Этот момент пропустить ни в коем случае нельзя. Тем более сегодня.
Баке зачем-то решает снять и носки. Кладёт их сверху, на радиатор и вся подсобка опять начинает пропитываться вонью. Тошнота становится не выносимой, но пол всё никак не выгибается.
Какого чёрта я здесь вообще делаю?! С этим старым алкашом в этой вонючей дыре?!
Ему бы сейчас лежать у ног своего ангела, целовать её чудесные ступни и просить прощения за всё всё всё. А она тихо выслушала бы, конечно, простила и успокоила своим нежным, но таким уверенным голосом. Да, это всё чертовски грустно, да, именно сознание определяет наш быт, но…
… но не пошли бы вы все лесом? господа Марксы и Энгельсы!? И причём здесь вообще быт?
Да притом, что ангелам наплевать на серые оштукатуренные стены! Им плевать и на самые дешманские оконные занавески с распродажи! Главное, соседи чтобы в окна не заглядывали! Плевать им и на старый списанный (бог знает где) ламинат! Не класть же на пол линолеум, на котором так легко поскользнуться! Разве не так?? Слепым ведь наплевать и на ремонт, и на цвет стен в доме и на отсутствие мебели; им нужно лишь немного тепла и… заботы?
Спору нет, наш Марат – человек заботливый. А ещё – он настоящий везунчик по жизни. Ему неизменно сопутствует удача: благосклонность Бога и счастливый случай всегда на его стороне. Вот к примеру…
Марат получил от государства землю под индивидуальное жилищное строительство, а вместе с ней – строгое обязательство: возвести на участке дом в течение трёх лет. В противном случае земля была бы незамедлительно изъята. Впрочем, это вряд ли можно было назвать подарком; скорее, это стало чрезвычайной случайностью, сбоем в системе. Марат и Малика стояли в очереди на участок примерно на пятнадцатитысячном месте. Но в те годы, когда наше «прозрачное» государство отчаянно нуждалось в талантливых айтишниках, после хакерской атаки русских, они внезапно оказались на пятнадцатом месте. Скандал тогда разгорелся нешуточный, но землю Марату всё же отдали. Одним словом, это была невероятная удача.
Без женитьбы на Малике, то есть без участия её отца в постройке их крепкой семьи, Марат никогда не освоил бы этот священный клочок земли. По истечению трёх лет, у государства к Марату никаких претензий не возникло, ведь дом был возведён в срок, но, когда дело дошло до внутренней отделки и покупки мебели, произошло непредвиденное. Отец Малики, не мгновенно, но покинул эту землю из-за крепкого «удара». Настал его черёд объездить пол мира со своей женой в поисках врача, но также как и в случае с Маликой – безуспешно. Лечение в Германии, Израиле и Японии ему не помогло, но зато отняло у Марата какие-либо надежды о двадцатимиллиметровой дубовой паркетной доске, о кожаном диване в гостиной, о шторах с канделябрами и о многом другом.
«Любимый…» – постоянно твердила Малика. – «Да не переживай ты так. Без мебели мне даже легче передвигаться по дому, меньше ссадин и ушибов».
И вот уже второй год подряд стоит этот кирпичный исполин, пустой, лишённый мебели. Другая женщина на месте Малики давно бы источила мужа упрёками и проела плешь бесконечным нытьем. Но наш ангел лишь одаривала супруга теплом и улыбкой, полностью погрузившись в своё любимое дело.
Благодаря нашему чистейшему ангелу, в доме Марата царило изобилие картин и парфюма. Господи, разве этого недостаточно для счастья? Да, конечно, достаточно... но не хватало лишь толики тепла. Ирония в том, что остатки тепла этой вселенной в данный момент находились за сорок километров от ангела – в тёмной пещере Баке. Он, не теряя времени, уже до краёв наполнял рюмки последними каплями журавлей.
– Какой же я дурак! – произносит вслух Марат, позабыв про Баке. – Какой же я дурак!
А опытный Баке смекнул что его подопечный на грани. Он поплыл. Он меняется. Такие перемены до добра не доведут.
– Может тебе сгонять ещё за одной, а, братец? – в тоне охранника, на всякий случай, – авторитетная просьба с претензией на заботу о ближнем. – Я бы и сам сходил, но мне нельзя покидать свой пост, ты же знаешь. Так что, сгоняешь? У меня есть одна дельная мысля…
А Маратик смотрит на дверную ручку. Какой смысл тратить деньги на то, что выблюешь спустя мгновение? А выблевать придётся – иначе никак. Нужно сделать ещё пару кругов, чтобы ещё раз проверить: выгибается ли этот треклятый пол под ногами или нет.
– Маратик, ты только не обижайся на старика, хорошо? Но я тебе одну умную вещь скажу… – говорит охранник с грузинским акцентом. – Да сядь ты уже наконец! От тебя уже голова кругом идёт!
Маратик не садится, но кружить перестаёт. Именно в такие моменты Баке выдаёт самые дельные мысли.
– Послушай, друг мой, – душевно говорит он. – За моими плечами немало прожитых лет, и уж поверь, старик знает толк и в жизни, и особенно, – в женщинах. Я же тебе только добра желаю, Маратик, мамой своей клянусь! Ты послушай старика и всё-всё у тебя наладится, но… сперва надо выпить…
Последнее слово он произнёс с театральной неохотой. Баке подаёт Марату его рюмку, и они выпивают не чокаясь. Корнишоны с икрой уже закончились, а на втором этаже опять смеются гиены. Но никто в подсобке уже не обращает своего внимания на экран монитора.
– Самое главное в жизни каждого мужика, Маратик, это потомство. – произносит Баке с напряжённо-блаженным выражением лица. – И… вос-спитание… ик! этого самого потомства! А если Аллах тебе ещё и сына подарит… ик! так это вообще… короче говоря… лучше синица в руках, чем… как там у вас говорят? Ты же не забыл? Ты же не забыл, Маратик, что скоро ты станешь папашей!?
Маратик бросает на Баке грустный тягучий взгляд и спрашивает:
– Ты вообще себя слышишь, старый? Ты что вообще несёшь такое?
– Что такое? – искренне удивляется Баке.
– Я сижу здесь с тобой два часа, и ты раза три уже успел переобуться.
Баке сразу бросает косой взгляд на обогреватель, долго смотрит на поднимающееся от носков марево, но возвращается к своему подопечному, а тот готов уже сжечь его своим взглядом. Нужно менять тактику. Плавно, иначе это всё плохо кончится.
Он что-то там бормотал про «порядочных» людей? – думает Баке. Из порядочных людей в моём роду только Даурешка...
Баке опускает последнюю пустую бутылку на пол. Затем становится критически серьёзным, думает долго и говорит:
– Маратик, родной мой человек, ты сам по суди, даже если твоя жена… этот твой а-ангел, когда-нибудь сможет родить тебе детей... какое воспитание они получат? Да что там воспитание… детей же кормить нужно, задницу им подтирать – но и это, по сути своей, – мелочи. А что, если твой годовалый сынишка подавится пуговицей и посинеет на полу в прихожей, захлебнувшись в собственной блевотине? Да, да, не удивляйся, ты так! Я много таких историй слышал. Вот посинеет он, а твой ангел этого даже и не увидит. Пройдет себе мимо. Ты прости меня, Маратик, за мои откровенности и… это всё, конечно, не по-христиански, но… у неё же… пробле-емы… она же…
– Сле-епая? – Марат напряжённо заканчивает мысль Баке.
Он меня слушает. Это уже хорошо. – думает Баке.
– Ну, да! Но подожди ты… не об этом речь сейчас, Маратик… – говорит Баке и против всех правил закуривает сигарету в «Помещении службы безопасности». Кажется, у него всё идёт не по плану. – Я сейчас о твоей коробочке говорю. – прищурившись, он бьёт указательным пальцем по своему виску. – Со-жа-ле-ни-е! Страшная вещь! Хуже любой отравы, по-ни-ма-ешь? Присядь-ка…
Настала очередь Баке ходить кругами и смотреть в пол.
– Слушай меня очень внимательно, Маратик… ты когда-нибудь вообще задумывался о сожалении? Странная вещь, да? Наши называют ее – м??, ну или – тоска, как тебе будет угодно… а если совсем по-умному сказать, то её называют – меланхолия…
Маратик берёт со стола пачку и беззвучно с болью смеётся: откуда этот хрен знает такие слова? Он вставляет в зубы сигарету и подкуривает. В другой день Баке за такое его в линолеум бы вкатал. Но сегодня день особенный.
– Только ты не путай её с этой модной сейчас депрессией. Депрессия – это болезнь. У меня вон, жиен, племянник мой – Даурен, он же психиатр, в Астане работает. Я тебе о нём рассказывал? Нет? Ну да ладно… он мне всё твердил: «Бакытжан ага, депрессия – это страшная болезнь, если вовремя помощь человеку не оказать, то беде не миновать». А я ему говорю: «Жиетай, жаным-ау, о чём ты? Депрессия же лечится – выпил таблеток, которые ты вон сам прописываешь, и через месяц ты снова здоров. «А с меланхолией что делать?» – спрашиваю я у него. С ней ведь к врачу не пойдёшь! Тем более наш брат… когда это казахи из-за тоски по врачам ходили? Даурешка тогда посмеялся надо мной, мол, откуда это мне известно слово – «меланхолия». А я-то слов много знаю… Зачем зря смеяться? Короче говоря, я вот что понял, Маратик… депрессия – как ураган, очень быстро проходит. А эта меланхолия… пакость такая! Я с ней знаком, она тихая… и самое страшное знаешь что? она неизлечима! она впитывается в твою кровь, сынок. И сожаление будет грызть тебя до самых костей, пока ты ходишь по этой земле.
Марат тушит сигарету в красной рыбьей жиже.
Бл*ть, поверить не могу, что я здесь нахожусь. – горько думает про себя Марат.
– А знаешь, в чем истинная суть сожаления? – Баке крепко вжился в роль философа. – Сначала ты будешь горевать о том, сколько всего ты потерял вокруг себя. А потом, – и это ужасно, ты начнёшь понимать, сколько тебя самого уже умерло внутри. Призраки того, что ты не сделал или сделал не так, с каждым днём будут становиться все реальней и реальней… сожаление обнажает саму суть… шайтанскую суть времени… Понимаешь?
– Ох… – Марат глубоко затягивается.
– Сожаление подарит тебе рост, в этом не сомневайся, да, оно заставит тебя лучше соображать, чувствовать, но… но оно же и запустит процесс умирания. Агония!
– Ох…
– Вечная мучительная агония! Парадокс, да?
Марат закрывает уши, но всё равно слышит голос Баке над своей головой. Или под ногами? Скользкая голодная змея шуршит по древнему линолеуму.
