Перепрыгнув через турникет, Марат больно приземляется, подвернув лодыжку. Спешно проверяет её – все кости на месте, но сустав прошит болью. Похрамывая, он идёт к выходу: первая дверь открыта, вторая заперта, но ключ на месте.
– Маратик, подожди! – голос Баке откуда-то из древней Греции.
Дважды провернув ключ, Марат толкает дверь плечом и голову разрывает неистовый перезвон: ви-иу! ви-ииу! ви-и-иуууу!
Он осознал это лишь на середине парковки: сразу, по возвращению с Маяка, старый хрен зачем-то врубил сигнализацию. Марат шёл, зажав уши ладонями и не оглядываясь. Он пытался прибавить шагу, но от каждого рывка хромота становилась тяжелее, а боль вгрызалась в лодыжку. Сзади, сквозь монотонный вой сирены, летела отборная брань: старик орал что-то про ротовую полость отца Марата, поминая самые грязные подробности. А беглец лишь криво скалился сквозь тошноту. Для нашего народа подобные проклятия – обычное дело. К тому же, отца своего он почти не помнил. Так что почти и не обидно. Главное, что теперь он на свободе.
А вот и Маяк.
Проходя мимо пластиковой будки, Марат спешно отдал честь смотрителю, который от жары распахнул единственное окошко. Физиономию смотрителя не разобрать. Чёртов алкаш даже не соизволил выйти, когда заорала сирена – оно и понятно: такие инциденты с «базой» происходят систематически. Не разобрав благодарных слов за «накрытую поляну» что летели из окошка Маяка, Марат на автопилоте ныряет в ближайший тёмный двор чтобы опустошить свой желудок. В противном случае, буцукари может легко превратится в поножовщину.
Не дай боже.
Проспект Толе би – безупречный, идеальный союзник. Пульсирующая артерия современного мегаполиса. Ещё в девятнадцатом веке дальновидные люди прорубили эту улицу такой широкой, будто заранее знали: городское осиное гнездо не просто устремится ввысь, а превратится в единственное на всю страну жерло, куда неизбежно, чёрт пойми зачем, начнёт стекаться каждый второй.
Толе би лучше всего подходит для буцукари. В любое время суток улица полна прохожих, а главное – тротуары здесь расположены поодаль от проезжей части. Патрулю с мигалкой нужно крепко постараться, чтобы в темноте выхватить силуэт нашего «Рокки Бальбоа», который, заряжённый решимостью и надвинув на голову капюшон, исчезает в тени карагачей.
Марат с трудом поднял голову, но сразу понял где находится – это точно проспект Толе би: знакомое величественное здание на той стороне улицы. Массивные колоны сталинского ампира. Это однозначно – КБТУ. Бывший дом правительств глядел на Марата издалека и совсем не осуждал. А в ста шагах от него, – застыли в движении бронзовые казахские девушки – Алия и Маншук: им тоже наплевать на Марата; они застыли в гордом шаге и по их твёрдому взгляду ясно: счастливое будущее не за горами, оно где-то здесь, рядом, сразу за КБТУ, но добраться туда пешком можно только на бронзовых ногах. И лишь души студентов, боровшихся когда-то за независимость на этой площади, переживают за Марата, они шепчут ему на ухо: Вставай, Маратик, хватит киснуть, иначе памятник тебе никогда не поставят… вставай, нужно продолжать бой! У нас нет другого выбора!
А Марата снова выворачивает в снег, до слёз. Он совсем не помнит, как преодолел расстояние от офиса до «старой» площади». Но это не страшно, такие провалы в памяти в последнее время случаются всё чаще. Даже самые страшные вещи, когда становятся закономерностями, рано или поздно перестают пугать. Он вытирает глаза рукавами и долго смотрит на свой разноцветный экспрессионизм на снегу, где множество красок и прожилок. Марат начинает ржать на весь парк:
– Какой же я дурак! А-ахаха! Какой же я дурак!
Смех нашего бедолаги привлекает «троих из ларца, одинаковых с лица», но они, лишь на мгновение замедлив шаг в темноте, проходят мимо, словно смеющиеся тени. У них намётан глаз на подобных «безнадёжных» романтиков, с которых и взять-то нечего. А Марат всё стоит на коленях, кашляет, смеётся, полощет свой рот снегом, смотрит на свою блевотину и думает об искусстве.
Чёрт, а ведь в её распоряжении имеются все ароматы из «Мон Ами»! Я заходил туда раз сто, не меньше и сам выбирал… сотни тысяч в этой богадельне оставил! И всё для чего? Для того, чтобы она смогла рисовать НОРМАЛЬНЫЕ картины, а не эти…
А сколько ночей я не спал? Чтобы все эти купленные в «Мон Ами» запахи превратить в цвета!
– Что ты чувствуешь? – заискивающе спросил однажды Марат у своего ангела, поднеся маленький флакон к её носу.
– Мм.. мне кажется, это цитрус?! – тоненький голос Малики дрожит от волнения.
Блаженный смех Марата забегал по голым стенам: не зря он взял отгул на работе и слетал в Ташкент.
– Я угадала, любимый? Я же угадала?
Её незрячие, чуть затуманенные глаза неподвижны, но в них искрилось неподдельное счастье. Вслепую шарит она по полу и когда находит свою любовь, крепко хватает её в свои объятья. Они смеялись, жарко обнимались и долго-долго целовались. Какое великое открытие! Ведь теперь Малика сможет рисовать «нормальные» картины, с нормальными формами и цветами. Нужно лишь потренироваться немного и все палитры станут доступны с помощью парфюма на основе эфирных масел.
Ну а пока, «цитрусовая» капля «Зидана» проникает в жерло тюбика с жёлтой масляной краской. Так Малика научилась рисовать солнце: настоящее, яркое и горячее. Она научилась видеть цвета с помощью своего носа. И никаких тебе больше мрачных и однотонных «Ответов», которые никто и никогда не оценит. И уж тем более не купит. Вместе со своим мужем Малика каждый вечер делала великие открытия, её мозг создавал в себе невероятные нейронные связи, а Марат всё чаще стал вслух размышлять о том, как же дорого могут стоить эти и все остальные пока ещё ненаписанные картины.
К слову, по глупости, сначала они добавляли парфюм из «Мон Ами» прямо в саму краску, но как оказалось, спирт разрушает масляную плёнку, тем самым ухудшая её сцепление с полотном. Первая «пахучая» картина получилась размытой, словно простояла пару минут под проливным дождём.
– Вот незадача… – в голосе Марата глубочайшее разочарование.
– Что такое, любимый? – Малика спешно поднялась на ноги.
– Дерьмо, блин… – все оттенки голоса – сплошное презрение. – Всё пропало…
Нельзя, нельзя, нельзя с такой интонацией произносить слова человеку чьё сознание заперто в тёмной комнате. Нельзя так ругаться в присутствии ангелов. И Марату бы успокоить её, которая со слезами на глазах шарит ладонями по «Хрустальному царству» – так они обозвали свой первый дышащий спиртом холст, но сознание Марата глубоко погружено в википедию.
– Рано мы с тобой радовались, дорогая…
А Малика уже опустилась коленями на пол, не замечая, как кимоно впитывает краску. Её дрожащие пальцы едва касались холста – она словно боялась причинить ему еще большую боль.
– Ты что это делаешь? – брезгливо спросил Марат.
– Может… может я могу ещё что-то исправить? – проговорила она сквозь слёзы.
Марат бросил на жену холодный взгляд:
– Оставь в покое это дерьмо, этому «шедевру уже не поможешь» …
И он вернулся к википедии, а Малика провела ладонью по изуродованной поверхности, пытаясь «сгладить» убийственное вмешательство спирта, но лишь сильнее размазала пёстрое месиво, окончательно прощаясь со своим творением.
Спустя час-другой, прошерстив вест интернет, Маратом было принято решение срочно отыскать ароматы на основе эфирных масел, которые легко растворяются в красках, не ухудшая их свойств. Это порядком облегчило бы необычной художнице её работу.
И спустя пару месяцев секрет одухотворения красок был разгадан. Теперь Марат всерьёз подумывал о том, чтобы бросить брокерскую службу, которая беспощадно съедала его драгоценное время. В голове зрел грандиозный план, как превратить ущербность своей жены в выигрышный лотерейный билет.
Ах! Деньги потекут рекой!
И публика не должна была видеть его лица; им ни к чему знать даже его имя. Зачем этим кретинам знать имя того, кто так аккуратно вычищает их карманы? Малика же, напротив, всегда будет под софитами. Она – идеальный симулякр, живой символ уникальности, у которой просто не может быть конкурентов. Её незрячие глаза и пахнущие полотна станут знамением «нового великого искусства». Великая сигнификация настоящего чуда. К чёрту ваш постмодерн, здесь зреет нечто иное! Кто откажется купить чудо, если его можно купить?
И пусть это искусство не такое уж великое – плевать! Зато оно, чёрт возьми, такое редкое! А за такую редкость, господа, извольте раскошелиться. Но вот незадача: чтобы потекли чужие денежки, нужно сначала пустить в ход свои. Круг замыкался на одном проклятом вопросе: где взять деньги?
Когда в семье вставали подобные вопросы, Марат на какое-то время превращался в доброго сладкоречивого призрака, для которого не существовало преград на пути к банковскому счёту тестя. Малика боготворила мужа со всей своей слепой преданностью, на которую была способна, даже не догадываясь о его новой личине. А отец Малики, в свою очередь, как и прежде жил лишь ради своей «святой» дочери. После той роковой аварии, навсегда лишившей её зрения, он уверовал, что в Малику вселился ангел – тихий, незрячий и чистый. А разве можно в чём-то отказать ангелу?
Марат праздновал триумф. Судьба в очередной раз благоволила ему.
Ташкентское солнце легко может расплавить кого угодно, но только не Маратика. Ведь у нашего алматинского брокера есть великая цель. Да и билеты сюда стоимостью как булка хлеба.
Базар Чорсу – исполинский рынок в Ташкенте. Маратик здесь уже в четвёртый раз. Только здесь можно купить самые качественные и самые дешёвые аттары. Если вам интересно, то аттары – это вершина парфюмерного искусства: духи на основе эфирных масел. Необъятный купол шатра над головой. А под этим куполом лучезарные узбечки и их добрые мужья, тут и там разливают благоухания из больших стеклянных сосудов в маленькие флакончики.
Ни одно солнце больше не потечёт и ни одно дерево не растает если ты подмешаешь аттар в краску. Марат всё это прекрасно знал, он изучил эту тему вдоль и поперёк. Он всё бродил и бродил под куполами узбекского базара с лицом учёного, а в руках у него при этом палитра со всеми цветами что есть на планете земля.
– Ой, угил бола, иди… иди сюда! Не надо мимо проходить, не надо стесняться!
Парфюмеры-торгаши всегда чувствуют людей с туго набитыми карманами. Они чувствуют тех, кто приходит сюда в четвёртый раз.
– Я и не стесняюсь, – защищается Марат. – Я просто…
Его вдруг хватают сзади за локоть и нежно вырывают из пучины.
– Ай-я-яй, ярамас! – плачет пылкий парфюмер в тюбетейке. – Это же мой клиент!
А сладкий голос толкает его вперёд по узкому проходу и шепчет на ухо:
– Я знаю, что тебе нужно, акяжон… что бы ты ни искал – всё у меня найдётся. Для такого красавца я лучший товар припрятала!
Когда сладкий голос замолчал, Марат обернулся и сразу понял – жизнь опять сдаёт ему козыри: прямая как стебель, точёное личико – прелестная юная узбечка, которая сможет продать ему даже рай.
– Мне нужен запах… – Марат слегка потерял дар речи. – Эм… как бы это сказать…
– Говори как есть, акяжон!
Марат обвёл губы языком и глубоко выдохнул:
– Зима…
– Ах! – одновременно удивление и восторг в этом звуке.
– Мне нужен запах зимы…
– Ах! – Марат словно заставил её вспомнить то, что давно забыто.
Единственная в Ташкенте узбечка, познавшая зиму, глядит на него своими огромными и холодными ресницами.
– Запах зимы… вы меня понимаете? – в голосе Марата отчаяние. – Я битый час хожу по этому базару, объясняю людям и они мне суют под нос всё подряд. Но я не чувствую зимы. Так много запахов, но ни один не подходит. А может и подходит, но я, кажется, уже совсем ничего не чувствую… всё перемешалось… вы меня понимаете? Чем может пахнуть зима?
На лице Марата – озадаченность, а в глазах узбечки – уверенная и надёжная ночь, которой подвластно всё. Какие же красивые глаза! Они посмеиваются, они что-то знают, но главное – они видят!
Они видят всё на свете. Вот если бы такие же глаза были у…
Она приказывает ему сесть, суёт цветастый платок в руки и бутылку воды.
– Промой…
– Что, простите?
– Смочи платок и промой хорошенько свой нос, акяжон. Как сделаешь, носом больше не дыши… дыши только ртом, понятно? Я скоро вернусь.
Она мгновенно испарилась. Ангел востока.
А Марат сидит на своей табуретке и глубоко вдыхает запах платка, в надежде найти там запах женщины. Но платок пахнет лишь платком; делать нечего, – нужно выполнять то, что она приказала.
Её нет долго. А этот огромный купол давит сверху. Подмышки вспотели от жары, но вони в этом мире, конечно, не слышно. Нет, подмышки мокрые от волнения, ведь Марат оказался не в своей тарелке. Его словно похитили пришельцы и скоро примутся проводить над ним свои жестокие опыты. Он всматривается в лица: нет – именно он здесь пришелец, а люди вокруг – самые настоящие из всех людей. Марат смочил платок холодной водой, скомкал его и зачем-то положил на переносицу. Как приятно!
Что делать если она вдруг не вернётся?
Бутылка выскальзывает из руки, Марат открывает глаза и видит, что узбекам вокруг нет до него дела, а туристы поглядывают на него как на потерпевшего. Кто-то спрашивает, кажется, по-французски: с вами всё хорошо? Может вам нужна помощь? А Марат мотает головой, хоть их слова ему и непонятны. Половина бутылки пролилась на горячий бетон. Остатками Марат снова пропитывает платок, сворачивает его в тампон и теперь уже толкает внутрь своего черепа, ибо это последний шанс. Вода уже не такая холодная.
Ведь не может красавица с такими ресницами обмануть кого-либо? Она точно вернётся…
– Хорошо, что ты не ушёл. – сладкий голос в его ухе спустя сотню лет и её тёплая рука касается плеча сзади. Нужно обязательно спросить её имя. Эту мысль, кажется, услышал весь базар и сотни голов одновременно повернулись к Марату. Пришелец дёрнулся, готовый вскочить, но твёрдая рука на плече не позволила ему подняться. На их глазах осуждение?
Постойте-ка! Вы! Покажите свои глаза! Покажите свои лица!
Нет, никто уже не смотрит на него. Все занимаются своими делами: кто-то разливает духи из больших стекляшек в маленькие, а кто-то тараторит на своём французском. Её тёплое дыхание сушит вспотевшую шею, и Марат закрывает глаза, ведь её молчание просит об этом.
Она наклоняется ниже и он чувствует тепло её тела всей своей спиной. А своим носом он чувствует…
Невероятно…
Липкая кожа в мгновение ока покрылась ледяными мурашками.
– Что скажешь?
Глубокий вдох.
За спиной сохраняется тепло, ведь ОНА всё ещё там, а весь остальной мир перед ним однозначно должен покрыться инеем.
– Я же говорила у меня есть то, что ты ищешь, акяжон.
Нет сил терпеть слепое неведение. Как же здесь холодно. Марат чуток приоткрывает глаза, на всякий случай, чтобы не ослепнуть, но сразу понимает, что мир вокруг не изменился. Лишь тонкая ручка перед его носом. И этот запах.
– Почему ты молчишь, акяжон?
Дрожь от пяток поднимается до самой промежности. Непреодолимое желание схватить эту руку чтобы вдохнуть запах глубже, но она одёргивает её. Девушка обходит табуретку и он видит её колени. Она наклоняется, поднимает к своим губам волшебное запястье и дует в лицо пришельцу.
– Маратик, подожди! – голос Баке откуда-то из древней Греции.
Дважды провернув ключ, Марат толкает дверь плечом и голову разрывает неистовый перезвон: ви-иу! ви-ииу! ви-и-иуууу!
Он осознал это лишь на середине парковки: сразу, по возвращению с Маяка, старый хрен зачем-то врубил сигнализацию. Марат шёл, зажав уши ладонями и не оглядываясь. Он пытался прибавить шагу, но от каждого рывка хромота становилась тяжелее, а боль вгрызалась в лодыжку. Сзади, сквозь монотонный вой сирены, летела отборная брань: старик орал что-то про ротовую полость отца Марата, поминая самые грязные подробности. А беглец лишь криво скалился сквозь тошноту. Для нашего народа подобные проклятия – обычное дело. К тому же, отца своего он почти не помнил. Так что почти и не обидно. Главное, что теперь он на свободе.
А вот и Маяк.
Проходя мимо пластиковой будки, Марат спешно отдал честь смотрителю, который от жары распахнул единственное окошко. Физиономию смотрителя не разобрать. Чёртов алкаш даже не соизволил выйти, когда заорала сирена – оно и понятно: такие инциденты с «базой» происходят систематически. Не разобрав благодарных слов за «накрытую поляну» что летели из окошка Маяка, Марат на автопилоте ныряет в ближайший тёмный двор чтобы опустошить свой желудок. В противном случае, буцукари может легко превратится в поножовщину.
Не дай боже.
***
Проспект Толе би – безупречный, идеальный союзник. Пульсирующая артерия современного мегаполиса. Ещё в девятнадцатом веке дальновидные люди прорубили эту улицу такой широкой, будто заранее знали: городское осиное гнездо не просто устремится ввысь, а превратится в единственное на всю страну жерло, куда неизбежно, чёрт пойми зачем, начнёт стекаться каждый второй.
Толе би лучше всего подходит для буцукари. В любое время суток улица полна прохожих, а главное – тротуары здесь расположены поодаль от проезжей части. Патрулю с мигалкой нужно крепко постараться, чтобы в темноте выхватить силуэт нашего «Рокки Бальбоа», который, заряжённый решимостью и надвинув на голову капюшон, исчезает в тени карагачей.
Марат с трудом поднял голову, но сразу понял где находится – это точно проспект Толе би: знакомое величественное здание на той стороне улицы. Массивные колоны сталинского ампира. Это однозначно – КБТУ. Бывший дом правительств глядел на Марата издалека и совсем не осуждал. А в ста шагах от него, – застыли в движении бронзовые казахские девушки – Алия и Маншук: им тоже наплевать на Марата; они застыли в гордом шаге и по их твёрдому взгляду ясно: счастливое будущее не за горами, оно где-то здесь, рядом, сразу за КБТУ, но добраться туда пешком можно только на бронзовых ногах. И лишь души студентов, боровшихся когда-то за независимость на этой площади, переживают за Марата, они шепчут ему на ухо: Вставай, Маратик, хватит киснуть, иначе памятник тебе никогда не поставят… вставай, нужно продолжать бой! У нас нет другого выбора!
А Марата снова выворачивает в снег, до слёз. Он совсем не помнит, как преодолел расстояние от офиса до «старой» площади». Но это не страшно, такие провалы в памяти в последнее время случаются всё чаще. Даже самые страшные вещи, когда становятся закономерностями, рано или поздно перестают пугать. Он вытирает глаза рукавами и долго смотрит на свой разноцветный экспрессионизм на снегу, где множество красок и прожилок. Марат начинает ржать на весь парк:
– Какой же я дурак! А-ахаха! Какой же я дурак!
Смех нашего бедолаги привлекает «троих из ларца, одинаковых с лица», но они, лишь на мгновение замедлив шаг в темноте, проходят мимо, словно смеющиеся тени. У них намётан глаз на подобных «безнадёжных» романтиков, с которых и взять-то нечего. А Марат всё стоит на коленях, кашляет, смеётся, полощет свой рот снегом, смотрит на свою блевотину и думает об искусстве.
Чёрт, а ведь в её распоряжении имеются все ароматы из «Мон Ами»! Я заходил туда раз сто, не меньше и сам выбирал… сотни тысяч в этой богадельне оставил! И всё для чего? Для того, чтобы она смогла рисовать НОРМАЛЬНЫЕ картины, а не эти…
А сколько ночей я не спал? Чтобы все эти купленные в «Мон Ами» запахи превратить в цвета!
– Что ты чувствуешь? – заискивающе спросил однажды Марат у своего ангела, поднеся маленький флакон к её носу.
– Мм.. мне кажется, это цитрус?! – тоненький голос Малики дрожит от волнения.
Блаженный смех Марата забегал по голым стенам: не зря он взял отгул на работе и слетал в Ташкент.
– Я угадала, любимый? Я же угадала?
Её незрячие, чуть затуманенные глаза неподвижны, но в них искрилось неподдельное счастье. Вслепую шарит она по полу и когда находит свою любовь, крепко хватает её в свои объятья. Они смеялись, жарко обнимались и долго-долго целовались. Какое великое открытие! Ведь теперь Малика сможет рисовать «нормальные» картины, с нормальными формами и цветами. Нужно лишь потренироваться немного и все палитры станут доступны с помощью парфюма на основе эфирных масел.
Ну а пока, «цитрусовая» капля «Зидана» проникает в жерло тюбика с жёлтой масляной краской. Так Малика научилась рисовать солнце: настоящее, яркое и горячее. Она научилась видеть цвета с помощью своего носа. И никаких тебе больше мрачных и однотонных «Ответов», которые никто и никогда не оценит. И уж тем более не купит. Вместе со своим мужем Малика каждый вечер делала великие открытия, её мозг создавал в себе невероятные нейронные связи, а Марат всё чаще стал вслух размышлять о том, как же дорого могут стоить эти и все остальные пока ещё ненаписанные картины.
К слову, по глупости, сначала они добавляли парфюм из «Мон Ами» прямо в саму краску, но как оказалось, спирт разрушает масляную плёнку, тем самым ухудшая её сцепление с полотном. Первая «пахучая» картина получилась размытой, словно простояла пару минут под проливным дождём.
– Вот незадача… – в голосе Марата глубочайшее разочарование.
– Что такое, любимый? – Малика спешно поднялась на ноги.
– Дерьмо, блин… – все оттенки голоса – сплошное презрение. – Всё пропало…
Нельзя, нельзя, нельзя с такой интонацией произносить слова человеку чьё сознание заперто в тёмной комнате. Нельзя так ругаться в присутствии ангелов. И Марату бы успокоить её, которая со слезами на глазах шарит ладонями по «Хрустальному царству» – так они обозвали свой первый дышащий спиртом холст, но сознание Марата глубоко погружено в википедию.
– Рано мы с тобой радовались, дорогая…
А Малика уже опустилась коленями на пол, не замечая, как кимоно впитывает краску. Её дрожащие пальцы едва касались холста – она словно боялась причинить ему еще большую боль.
– Ты что это делаешь? – брезгливо спросил Марат.
– Может… может я могу ещё что-то исправить? – проговорила она сквозь слёзы.
Марат бросил на жену холодный взгляд:
– Оставь в покое это дерьмо, этому «шедевру уже не поможешь» …
И он вернулся к википедии, а Малика провела ладонью по изуродованной поверхности, пытаясь «сгладить» убийственное вмешательство спирта, но лишь сильнее размазала пёстрое месиво, окончательно прощаясь со своим творением.
Спустя час-другой, прошерстив вест интернет, Маратом было принято решение срочно отыскать ароматы на основе эфирных масел, которые легко растворяются в красках, не ухудшая их свойств. Это порядком облегчило бы необычной художнице её работу.
И спустя пару месяцев секрет одухотворения красок был разгадан. Теперь Марат всерьёз подумывал о том, чтобы бросить брокерскую службу, которая беспощадно съедала его драгоценное время. В голове зрел грандиозный план, как превратить ущербность своей жены в выигрышный лотерейный билет.
Ах! Деньги потекут рекой!
И публика не должна была видеть его лица; им ни к чему знать даже его имя. Зачем этим кретинам знать имя того, кто так аккуратно вычищает их карманы? Малика же, напротив, всегда будет под софитами. Она – идеальный симулякр, живой символ уникальности, у которой просто не может быть конкурентов. Её незрячие глаза и пахнущие полотна станут знамением «нового великого искусства». Великая сигнификация настоящего чуда. К чёрту ваш постмодерн, здесь зреет нечто иное! Кто откажется купить чудо, если его можно купить?
И пусть это искусство не такое уж великое – плевать! Зато оно, чёрт возьми, такое редкое! А за такую редкость, господа, извольте раскошелиться. Но вот незадача: чтобы потекли чужие денежки, нужно сначала пустить в ход свои. Круг замыкался на одном проклятом вопросе: где взять деньги?
Когда в семье вставали подобные вопросы, Марат на какое-то время превращался в доброго сладкоречивого призрака, для которого не существовало преград на пути к банковскому счёту тестя. Малика боготворила мужа со всей своей слепой преданностью, на которую была способна, даже не догадываясь о его новой личине. А отец Малики, в свою очередь, как и прежде жил лишь ради своей «святой» дочери. После той роковой аварии, навсегда лишившей её зрения, он уверовал, что в Малику вселился ангел – тихий, незрячий и чистый. А разве можно в чём-то отказать ангелу?
Марат праздновал триумф. Судьба в очередной раз благоволила ему.
Ташкентское солнце легко может расплавить кого угодно, но только не Маратика. Ведь у нашего алматинского брокера есть великая цель. Да и билеты сюда стоимостью как булка хлеба.
Базар Чорсу – исполинский рынок в Ташкенте. Маратик здесь уже в четвёртый раз. Только здесь можно купить самые качественные и самые дешёвые аттары. Если вам интересно, то аттары – это вершина парфюмерного искусства: духи на основе эфирных масел. Необъятный купол шатра над головой. А под этим куполом лучезарные узбечки и их добрые мужья, тут и там разливают благоухания из больших стеклянных сосудов в маленькие флакончики.
Ни одно солнце больше не потечёт и ни одно дерево не растает если ты подмешаешь аттар в краску. Марат всё это прекрасно знал, он изучил эту тему вдоль и поперёк. Он всё бродил и бродил под куполами узбекского базара с лицом учёного, а в руках у него при этом палитра со всеми цветами что есть на планете земля.
– Ой, угил бола, иди… иди сюда! Не надо мимо проходить, не надо стесняться!
Парфюмеры-торгаши всегда чувствуют людей с туго набитыми карманами. Они чувствуют тех, кто приходит сюда в четвёртый раз.
– Я и не стесняюсь, – защищается Марат. – Я просто…
Его вдруг хватают сзади за локоть и нежно вырывают из пучины.
– Ай-я-яй, ярамас! – плачет пылкий парфюмер в тюбетейке. – Это же мой клиент!
А сладкий голос толкает его вперёд по узкому проходу и шепчет на ухо:
– Я знаю, что тебе нужно, акяжон… что бы ты ни искал – всё у меня найдётся. Для такого красавца я лучший товар припрятала!
Когда сладкий голос замолчал, Марат обернулся и сразу понял – жизнь опять сдаёт ему козыри: прямая как стебель, точёное личико – прелестная юная узбечка, которая сможет продать ему даже рай.
– Мне нужен запах… – Марат слегка потерял дар речи. – Эм… как бы это сказать…
– Говори как есть, акяжон!
Марат обвёл губы языком и глубоко выдохнул:
– Зима…
– Ах! – одновременно удивление и восторг в этом звуке.
– Мне нужен запах зимы…
– Ах! – Марат словно заставил её вспомнить то, что давно забыто.
Единственная в Ташкенте узбечка, познавшая зиму, глядит на него своими огромными и холодными ресницами.
– Запах зимы… вы меня понимаете? – в голосе Марата отчаяние. – Я битый час хожу по этому базару, объясняю людям и они мне суют под нос всё подряд. Но я не чувствую зимы. Так много запахов, но ни один не подходит. А может и подходит, но я, кажется, уже совсем ничего не чувствую… всё перемешалось… вы меня понимаете? Чем может пахнуть зима?
На лице Марата – озадаченность, а в глазах узбечки – уверенная и надёжная ночь, которой подвластно всё. Какие же красивые глаза! Они посмеиваются, они что-то знают, но главное – они видят!
Они видят всё на свете. Вот если бы такие же глаза были у…
Она приказывает ему сесть, суёт цветастый платок в руки и бутылку воды.
– Промой…
– Что, простите?
– Смочи платок и промой хорошенько свой нос, акяжон. Как сделаешь, носом больше не дыши… дыши только ртом, понятно? Я скоро вернусь.
Она мгновенно испарилась. Ангел востока.
А Марат сидит на своей табуретке и глубоко вдыхает запах платка, в надежде найти там запах женщины. Но платок пахнет лишь платком; делать нечего, – нужно выполнять то, что она приказала.
Её нет долго. А этот огромный купол давит сверху. Подмышки вспотели от жары, но вони в этом мире, конечно, не слышно. Нет, подмышки мокрые от волнения, ведь Марат оказался не в своей тарелке. Его словно похитили пришельцы и скоро примутся проводить над ним свои жестокие опыты. Он всматривается в лица: нет – именно он здесь пришелец, а люди вокруг – самые настоящие из всех людей. Марат смочил платок холодной водой, скомкал его и зачем-то положил на переносицу. Как приятно!
Что делать если она вдруг не вернётся?
Бутылка выскальзывает из руки, Марат открывает глаза и видит, что узбекам вокруг нет до него дела, а туристы поглядывают на него как на потерпевшего. Кто-то спрашивает, кажется, по-французски: с вами всё хорошо? Может вам нужна помощь? А Марат мотает головой, хоть их слова ему и непонятны. Половина бутылки пролилась на горячий бетон. Остатками Марат снова пропитывает платок, сворачивает его в тампон и теперь уже толкает внутрь своего черепа, ибо это последний шанс. Вода уже не такая холодная.
Ведь не может красавица с такими ресницами обмануть кого-либо? Она точно вернётся…
– Хорошо, что ты не ушёл. – сладкий голос в его ухе спустя сотню лет и её тёплая рука касается плеча сзади. Нужно обязательно спросить её имя. Эту мысль, кажется, услышал весь базар и сотни голов одновременно повернулись к Марату. Пришелец дёрнулся, готовый вскочить, но твёрдая рука на плече не позволила ему подняться. На их глазах осуждение?
Постойте-ка! Вы! Покажите свои глаза! Покажите свои лица!
Нет, никто уже не смотрит на него. Все занимаются своими делами: кто-то разливает духи из больших стекляшек в маленькие, а кто-то тараторит на своём французском. Её тёплое дыхание сушит вспотевшую шею, и Марат закрывает глаза, ведь её молчание просит об этом.
Она наклоняется ниже и он чувствует тепло её тела всей своей спиной. А своим носом он чувствует…
Невероятно…
Липкая кожа в мгновение ока покрылась ледяными мурашками.
– Что скажешь?
Глубокий вдох.
За спиной сохраняется тепло, ведь ОНА всё ещё там, а весь остальной мир перед ним однозначно должен покрыться инеем.
– Я же говорила у меня есть то, что ты ищешь, акяжон.
Нет сил терпеть слепое неведение. Как же здесь холодно. Марат чуток приоткрывает глаза, на всякий случай, чтобы не ослепнуть, но сразу понимает, что мир вокруг не изменился. Лишь тонкая ручка перед его носом. И этот запах.
– Почему ты молчишь, акяжон?
Дрожь от пяток поднимается до самой промежности. Непреодолимое желание схватить эту руку чтобы вдохнуть запах глубже, но она одёргивает её. Девушка обходит табуретку и он видит её колени. Она наклоняется, поднимает к своим губам волшебное запястье и дует в лицо пришельцу.
