Пролог
...«Дай мне форму. Или дай мне забвение.
...Лишь бы не быть этим — между.»
Дехаар
Часы в камере смертников — это особый вид пытки.
Ты знаешь время, когда распахнётся дверь, и войдут Исполняющие в белых мантиях. И каждое движение стрелки приближает этот момент. И ничего нельзя с этим сделать. Только смотреть.
Время перестаёт быть абстракцией. Оно становится вполне материальным — медленным, как шаги старика на лестнице, и зудящим под кожей.
Илеара не могла оторвать взгляда от циферблата. Круглого, украшенного древней символикой. У Ведомства Исполнений со вкусом было плохо — они бы и ночной горшок украсили ритуальным орнаментом, если бы верили, что это придаст моменту должной торжественности.
Сейчас она сцепила зубы, сдерживая стон.
А от кого сдерживала? От часов на стене? Или от себя самой?
Приговорена.
Ещё два дня назад она была госпожой Дома Вальмерон. Высокородной. Собиралась на бал. Примеряла украшения.
А теперь — ждёт исполнения смертного приговора и смотрит на часы.
Жизнь кончилась не с приговором. А когда она стояла с окровавленным ножом для колки льда над телом своего мужа и в оцепенении наблюдала, как жизнь уходит из его тёмно-синих глаз. И думала лишь о том, зачем вообще Аурелин принёс в их спальню этот нож.
А зачем, и правда?
Зачем хмельному, весёлому, натешившемуся ласками двух красавиц мужчине возвращаться в супружескую спальню с ножом для колки льда? Обычно Аурелину не нужен был нож. Хватало ремня. Шарфа. Взгляда.
Он умел быть изысканным даже в жестокости.
Но нож? Должно быть, у него сменились вкусы. Или он решил, что теперь всё должно быть по-настоящему.
А вот узнать, как на самом деле, Илеара не успела.
Может быть, стоило… Стоило позволить ему совершить задуманное, и тогда не пришлось бы сейчас сидеть, смотреть на проклятые часы и без конца касаться недавно остриженных до плеч волос.
Длинные волосы всегда были гордостью Илеары. Теперь нет. Ни волос, ни гордости.
Но как же хотелось тогда, в полумраке спальни избавиться от вечного страха, от унизительной беспомощности перед человеком, которого она когда-то полюбила, а потом признала своим хозяином. Своим палачом.
В Илварине не бывает разводов среди представителей древних родов. Никогда. Только смерть разлучает супругов.
Иногда и такая.
Снова — взгляд на часы. Оставалось два часа до смерти. Два часа без двух минут.
Она надеялась, что за ней придут с барабанами. Или с проклятьями. Или хотя бы с цепью.
Почему-то казалось, что её смерть должна быть обставлена как-то по-особенному. При мысли об обыденности всё тело охватывала брезгливая дрожь. Нельзя. Нельзя это делать обыденно.
И стрелка часов как будто едва уловимо дёрнулась и замерла, когда в замке двери послышался скрежет ключа.
Но ведь ещё рано? Неужели и отведённое время у Илеары решили безжалостно отнять?
Дверь открылась, и вошли — не те. Не Исполняющие. Не в белом.
Чёрное. Серое. Золотые символы Перехода на перчатках.
Илеара смотрела и видела только детали, но никак не могла слить образы воедино. Понять, кто вошёл и что происходит.
Один — как протокол. Второй — как недописанный приговор. Невынесенный.
Она не видела людей, она видела лишь их функции.
Илеара подалась вперёд, ощущая, что ещё мгновение и она просто упадёт со своего стула. В голове стоял звон, в горле горело. По спине пробежал холодок, как будто кто-то провёл по коже ледяной рукой.
— Пастырь, — сказал один из них.
Илеара медленно повернула голову, словно хотела найти того, к кому обращался этот человек. Второй ткнул его локтем, и первый закашлялся и даже отступил на шаг назад.
— Простите. Ошибка.
Бюро. Это было Бюро. Что, демон разбери, им нужно в камере смертников?
— Гражданка Вальмерон. Проследуйте с нами.
Она смотрела на них — серых, сухих, чужих. Не Исполняющие. Не смерть.
Значит — что?
Надежда — мерзкое, непрошеное чувство. Оно впивается в горло как рыбья кость. Надежда пугала. Потому что вполне могла оказаться напрасной.
— Вставайте же! — нетерпеливо сказал тот, что помоложе. — Вас ждут.
Коридоры были длинными и мрачными. Грубая кладка стен, потёки плесени в углах, тусклое освещение. И запах отчаяния.
Крыло приговорённых. Отсюда редко выходят обратно.
Потом — обыденность. Клерки с папками, скрип дверей, плохо вымытые окна. Контраст бил по нервам.
Сотрудники Бюро подвели Илеару к ничем не примечательной двери и жестом велели заходить, а сами остались стоять.
Она толкнула дверь и оказалась внутри обычного кабинета канцелярии. Одного из множества унылых и безликих кабинетов.
А за столом сидел высокий худой мужчина с гладко зачёсанными назад чёрными с проседью волосами и невозмутимым лицом записного бюрократа.
Но было в этом лице что-то, что заставило Илеару поверить: на визитных карточках этого человека есть неприметная надпись: «Судьба».
Он тот, кто решает. И на очень высоком уровне.
Нельзя вращаться в самых высоких кругах общества и не научиться видеть таких.
— Госпожа Вальмерон, — тихим и ровным голосом приветствовал её человек-судьба. — Садитесь.
Он медленно поправил перчатку на кисти, точно готовился подписывать смертный приговор. Пять колец на его пальцах — пять печатей. Пять заключённых Контрактов высочайшего уровня.
Илеара невольно вспомнила восторженные рассказы Аурелина о тех, кто носил хотя бы одно такое кольцо…
Сейчас ей хотелось только одного — исчезнуть отсюда, прежде чем заговорит он.
Она осторожно присела на краешек стула и, посмотрев прямо, столкнулась с внимательным взглядом светло-серых, очень холодных глаз.
— Моё имя Айбрис Деларан. Должность — Арбитр Перехода. Глава Бюро. Ко мне предписано обращаться Ваша Светлость.
Илеара не сдержала истеричного смешка. Сам глава всесильного Бюро. Подумать только.
— Воды? — холодно предложил Деларан. — Платок? Соберитесь, госпожа Вальмерон. Если я тут, ваш смертный приговор… скажем так, заморожен. Пока. Поэтому извольте предоставить мне всё ваше внимание и всю вашу знаменитую сдержанность.
«Пока». Это «пока» снова напомнило ей о часах в камере смертников.
— Прошу прощения, Ваша Светлость, — кивнула Илеара.
— Я понимаю ваше волнение, — чуть улыбнулся Арбитр, и в его улыбке не было ничего живого, только формальная любезность. — Но к делу. Рассмотрев ваше дело, Бюро приняло решение сделать вам предложение, которое заменит смертную казнь на служение обществу.
Служение.
Илеара судорожно вцепилась в подлокотники стула. Служение здесь могло означать что угодно. Рабство. Или нечто похуже.
— Вы… хотите предложить мне стать Пастырем? — выдавила Илеара с трудом. — Контракт?
— Именно. Самого высокого уровня. Отмена приговора, восстановление имени и предельно жёсткие обязательства. И предельная же секретность. Эти условия не обсуждаются. Они или принимаются, или нет. Целиком. В вашей ситуации о торге речи быть не может, вы это понимаете? Поэтому, прежде чем я обрисую вам детали, вы должны либо принять моё предложение, либо отказаться. И нет, не смейте даже думать задавать мне вопросы сейчас. Я слушаю ваш ответ.
Ответ?
Да много ли людей способны сказать: «Нет, лучше казните меня», даже если на другой чаше весов пугающая неизвестность? И Бюро. И так называемая «служба обществу».
Рабство? Скорее всего, да. Но Пастыри служат, как правило, несколько лет. А в обмен — жизнь. Пусть и другая, пусть и с ограничениями, но жизнь. И потом, возможно, свобода.
Илеара выпрямила спину, расправила плечи, слушая в голове голос наставницы по этикету. Голос из прошлого, но сейчас способный дать хоть каплю достоинства. Как якорь, за который можно держаться, чтобы не унесло ветрами паники.
— Я согласна, — и не удержалась всё-таки. — Вы думали, что может быть иначе, Ваша Светлость?
Арбитр усмехнулся.
— Нет. Не думал. Но важно, чтобы в вашей голове мелькнуло и сомнение. Мелькнуло ведь? На миг? Страх?
— Да. Теперь я могу задать вопросы?
— Можете. Не на все я смогу ответить сейчас, но — да.
— Срок Контракта?
— Стандартные десять лет. Но с пометкой об одностороннем перезаключении. О продлении в случае необходимости.
— Бессрочный, стало быть, — Илеара тонко улыбнулась. — Кто будет моим Источником? Учитывая мою историю, наверняка есть что-то, что заставило вас принять подобное решение. Не на каждый Контракт приходит сам глава Бюро.
Деларан покачал головой, и на миг в его глазах Илеара увидела проблески чего-то похожего на жизнь. Интерес, и, возможно, немного уважения.
— Вы правы, — сказал он. — Знаете, как говорят обо мне? Когда он входит, в комнате становится больше воздуха и меньше выбора. Я нахожу это метким изречением. Но и вы прекрасно осведомлены. Впрочем, высшие Дома Илварина всегда добросовестно относятся к образованию своих отпрысков. Ваш Источник — древний инкарн. Могущественный. Капризный. И он сам вас выбрал.
— То есть? Он вот прямо сказал: хочу в Пастыри Илеару Вальмерон?
— Так и есть. Так и сказал. Предвосхищая ваш следующий вопрос, мы вопросов ему не задавали по этому поводу.
— Допустим, — Илеара склонила голову. — Но как быть… с тем, что я обвинена в убийстве мужа? Общество…
Арбитр слегка картинно округлил глаза.
— А с чего вы взяли, что общество осведомлено о деталях случайной и такой неожиданной смерти вашего супруга? Такой прискорбный несчастный случай, — он помолчал, а потом добавил уже жёстко и холодно: — Ваше преступление стёрто из этой истории, Илеара. Официально вас не существует. Даже если вы передумаете на любом из этапов, вас уничтожат без официального регламента. Приняв в самом начале наше предложение, вы стали единицей, которая больше не подчиняется законам Илварина. Теперь ваш закон — это Бюро. И моё слово. Вы уже Пастырь, госпожа Вальмерон. И ритуал лишь подтвердит это.
На языке у Илеары крутилось множество вопросов, но все они едва ли получат ответ. Надо подождать, надо набраться терпения. Да и какая, собственно, разница?
— Когда ритуал? — коротко спросила она.
— Сегодня. Всё уже подготовлено, и экипаж ждёт нас у ворот.
Прода от 09.10.2025, 17:11
Глава 1
...«Ты — мой сосуд. Или моя клетка. Пока я не решу.»
Дехаар.
Главное здание Бюро не спутать ни с каким другим зданием в Солл-Аран. Каждый житель столицы знает — пока стоит это здание, мир ещё не сорвался в Сопряжение.
Башня Регистра возвышается над городом, будто гвоздь, прибивающий реальность к Куполу. В её окнах не отражается небо. Никогда. Даже когда ясно. Даже когда рассвет окрашивает алым и золотым небо и Купол.
Говорят, её спроектировали не люди. Говорят, в основании лежат кости последних неушедших из народа Ассарим. Говорят, стены шепчут — если стоять достаточно близко.
Но никто не стоит там. Не принято и, наверное, страшно.
Детям в Низинах и в кварталах знати — в Аэрархе — рассказывают одну и ту же страшилку: если трижды посмотреть на шпиль Регистра и не отвести глаз, твой инкарн проснётся раньше срока. И придёт, чтобы найти тебя.
Никто не знает, откуда пошла эта сказка. Но никто и не проверяет.
Как, оказывается, удивительно, что в голову сейчас приходят такие мысли. Как будто тебя не собирались казнить несколько часов назад. Как будто не сообщили, что ты теперь принадлежишь Бюро.
Илеара стояла у входа. Длинная, идеально вычищенная лестница вела наверх — к резной, почти органической арке. Похожей на застывший в камне цветущий кустарник. В каменных завитках серебрилась пыль.
Когда-то эту арку поставили Ассарим. Как утверждали архивисты. И как всем нравилось думать.
Илеара никогда раньше не поднималась по этим ступеням. Даже во времена, когда ещё носила кольцо мужа, когда перед ней открывались двери в любые кабинеты и салоны, — даже тогда её не приглашали сюда. И слава Куполу.
Первый вход. Первый раз. И сразу — без обратного билета.
Она положила ладонь на перила, покрытые чем-то, что не было камнем. Бархатистая поверхность приласкала ладонь.
И сделала шаг.
Она была одна. Арбитр стремительно унёсся вперёд, бросив что-то вроде: «Надумаете, заходите». Должно быть, у него всё-таки было чувство юмора, хотя и своеобразное.
Или же он знал. Знал, что новоявленный Пастырь должен забрать себе эти несколько минут перед шагом на лестницу. Просто ещё несколько мгновений побыть собой и наедине с собой.
Потому что потом одиночество станет недоступной роскошью.
Кто станет её Источником? Дехаар — пока только имя. Чьё тело будет сосудом магической энергии Плана? Мужчина, женщина? Тот, кто умер молодым, и теперь своим телом послужит для общества.
Это считается честью, это почётно. Это одобряется. Но Илеаре всегда казалось это… неприятным и страшным. Аурелин смеялся над её страхами. Говорил, что мёртвым всё равно — обратиться в прах или же быть вместилищем инкарна, а главное — вместилищем его магии. Такой нужной и полезной. Муж ещё добавлял со злой иронией, что не всё равно родне усопшего, так как за тела Илварин платит весьма щедро, а соседи приходят выразить и скорбь, и восхищение.
История полна иронии. Когда-то армии инкарнов — существ яростного и алчного Плана, охотящихся за чужими мирами — собирались захватить этот. Мир Илеары.
Ассарим, древний народ, знали: вторжение неизбежно. Они начали строить Купол — защиту, способную удержать План. Не успели. Сопряжение всё равно случилось — и едва не уничтожило оба мира.
Инкарны потеряли тела. Люди — устойчивость реальности.
И изначальным врагам пришлось договариваться. Захватчики стали Источниками. Люди — Сосудами. Не живые, разумеется. Только мёртвые тела, подготовленные по протоколу.
Так появилось Бюро. И Порядок. Официальный. Утверждённый. Закреплённый печатями.
С тех пор всё вроде бы работает. Вроде бы. Но иногда, особенно в тишине, кажется: этот порядок держится на не слишком крепких нитях. И кто-то уже слышит, как скрипит шов.
Теперь же чьё-то тело, и инкарн в нём будут рядом с Илеарой. Каждый миг. Минимум десять лет. Или всю жизнь. Пастырь — это не человек с красивым титулом. И даже не сотрудник Бюро. Это функция. Одна из множества, обеспечивающих нормальное существование общества.
Илеара никогда раньше не задумывалась, о чём могут думать и сожалеть Пастыри. Вежливо склоняла перед ними голову на приёмах, отводила глаза от их Источников, так похожих на людей, но только если не приглядываться. А приглядываться не хотелось.
Но отведёшь ли так запросто глаза от своего?..
***
Лестница кончилась слишком быстро. Арка пропустила под свод. Двери распахнулись словно сами собой. Бесцветный невыразительный слуга в серо-чёрном форменном сюртуке поклонился и отступил в сторону.
— Вам в зал Ритуала, госпожа Пастырь. Это налево по коридору. До упора. Вас уже ждут.
Зал Ритуала оказался… странным. Потолок не взмывал ввысь, как в залах заседаний или храмов. Он давил, нависал. Плоский свод, покрытый геометрическим узором, напоминал гигантскую крышку саркофага.
Свет не исходил от ламп. Он поднимался из самого пола — как будто камень светился от напряжения. Или от страха. Руны дрожали в круге, вырезанном точно и жестоко. В центре — главный. Он даже не был самым большим. Но он… давил. Не видом — ощущением. От него ползли печати к трём меньшим, по краям. Как сосуды, готовые принять что-то или кого-то.
