Я спустилась до середины и села прямо на ступеньку, тёплую от дневного солнца. Внизу текла мутная, ленивая вода, пахло тиной и нагретым железом от старой баржи, приткнувшейся к тому берегу. Редкие чайки орали над отмелью, деля что-то невидимое.
Я сидела и смотрела на закат. Оранжевое солнце плавилось в воде, и в этом было что-то успокаивающее. Можно было просто дышать и ни о чём не думать.
Телефон зазвонил.
Макс.
Я ответила не сразу. Дала гудкам пройти три раза, просто чтобы собраться.
— Да.
— Ань, привет. Я освободился. Ты где?
— На речке. У старой лестницы.
— Я сейчас приеду. Пять минут.
И положил трубку. Даже не спросил, хочу ли я его видеть. Впрочем, я и сама не знала ответа.
Он появился быстрее, чем обещал. Я услышала шаги по бетону — торопливые, чуть сбивчивые. Обернулась. Макс спускался ко мне, перепрыгивая через ступеньки, и в руке у него был бумажный стаканчик с мороженым.
— Держи, — он протянул мне стаканчик, усаживаясь рядом. — Фисташковое. Твоё любимое.
Я взяла. Мороженое уже начало таять, и по стенкам текли зелёные капли.
— Спасибо.
Мы сидели молча. Он смотрел на воду, я — на него. Профиль знакомый до последней чёрточки, но сегодня в нём было что-то чужое. Может, виноватый изгиб плеч. Может, то, как он избегал моего взгляда.
— Ань, — начал он наконец. — Прости за сегодня. Я правда забыл тебе сказать про переезд. Всё как-то закрутилось. Она попросила помочь, я согласился, а потом уже понял, что мы с тобой договаривались.
— Понял, но не отменил, — сказала я тихо, ковыряя ложечкой подтаявшее мороженое.
— Не мог. Она… — он запнулся. — У неё бабушка старенькая, коробки тяжёлые. Я просто помог.
— Ты всегда всем помогаешь, — я наконец подняла на него глаза. — Только мне — в последнюю очередь.
Он вздохнул и провёл ладонью по лицу.
— Это не так.
— А как?
Он повернулся ко мне. Взял за руку — осторожно, будто боялся, что я отдёрну.
— Ты для меня важна. Самая важная. Просто я… я привык, что ты всегда рядом. Что ты понимаешь. Ждёшь. Не устраиваешь сцен.
— Понимающая, — повторила я его утреннее слово, и оно прозвучало горько.
— Да, — он не уловил горечи. — Ты такая. И я это ценю. Правда.
Он смотрел на меня — открыто, почти умоляюще. И я вдруг поняла, что устала злиться. Устала копаться в своих обидах, устала сравнивать его с Тёмой, устала ждать, что всё станет как раньше. Может, и не станет. Но прямо сейчас, на этой старой лестнице, с тающим мороженым в руках, я хотела просто быть с ним. Просто верить, что у нас всё получится.
— Иди сюда, — сказала я и потянула его за футболку.
Он подался вперёд, и наши губы встретились. Сначала — осторожно, будто пробуя. Потом — глубже, жаднее. Он запустил пальцы в мои волосы, притянул ближе, и я ответила — со всей тоской, со всем страхом, со всей надеждой, что это ещё можно спасти. Стаканчик с мороженым выпал из рук и покатился по ступенькам, оставляя зелёный след, но мне было плевать.
Мы целовались долго, пока воздух не кончился. Потом он отстранился, прижался лбом к моему лбу и прошептал:
— Прости меня. Я дурак.
— Дурак, — согласилась я, но губы уже улыбались.
Он засмеялся — тихо, облегчённо — и снова поцеловал меня, на этот раз легко, в уголок рта.
— Завтра — только ты и я. Никаких Сонь, никаких отцов. Обещаю.
— Обещаешь?
— Клянусь.
Я кивнула и положила голову ему на плечо. Он обнял меня, и мы сидели так, пока солнце окончательно не село и над рекой не зажглись первые фонари. От него пахло ванилью — чужой, сладкой, — но я запретила себе об этом думать.
Вот. Всё наладилось. Мы снова вместе, и он обещал. Значит, всё будет хорошо.
* * *
Домой меня отвёз Макс. У подъезда он снова поцеловал меня — нежно, обещающе — и сказал, что заедет завтра в одиннадцать. Я кивнула, помахала рукой и зашла в подъезд. В зеркале лифта увидела своё отражение: губы припухшие, глаза блестят, на щеке — след от его ладони.
Счастливая. Я выгляжу счастливой.
В квартире было тихо. Кирилл спал, родители смотрели телевизор в гостиной — молча, в разных углах дивана. Я прошла в свою комнату, закрыла дверь и села на кровать.
Телефон пискнул. Тёма.
«Как ты там? Не замёрзла на своей речке?»
Я улыбнулась, но отвечать не стала. Просто отложила телефон и легла.
Я открыла заметки. Пальцы набрали:
«Он поцеловал меня. Сказал, что я самая важная. Я поверила. Почти».
Перечитала. Слово «почти» жгло экран, но я не стёрла. Просто закрыла телефон и повернулась на бок, лицом к окну.
Завтра он заедет в одиннадцать. Завтра будет только он и я. Завтра всё наладится.
Наверное.
Вечер у костра
Аня
Утро началось с ромашек.
Я стояла у окна и смотрела, как чёрный седан Макса мягко тормозит у подъезда. Он вышел — не в привычной отглаженной рубашке, а в простой белой футболке, и в руке у него был букет. Не розы в целлофане, не дорогие лилии из магазина. Ромашки. Обыкновенные полевые ромашки, с кривоватыми стеблями и парой запутавшихся травинок.
— Куда это ты намылилась? — Кирилл выполз из своей комнаты, волоча за собой плед. — О, у нас тут цветочный магазин.
— Завидуй молча, — бросила я, хватая кеды.
— Я не завидую, я анализирую. — Он прислонился к косяку. — Вчера ты была готова ему голову оторвать, а сегодня — ромашки. Впечатляет.
— Он извинился.
— Он всегда извиняется. — Кирилл зевнул. — Ладно, беги. Только не ешь много сладкого, а то слипнется.
Я показала ему язык и выскользнула за дверь.
Макс ждал у машины, прокручивая брелок на пальце. Увидев меня, он расплылся в той самой улыбке, которая когда-то заставляла моё сердце выпрыгивать из груди. Сейчас она просто была приятной.
— Ты выглядишь... как лето, — сказал он, оглядев мой сарафан.
— Это комплимент?
— Это констатация факта. — Он открыл дверцу. — Прошу.
Я села в машину, положила ромашки на колени, и «гордость школы», мягко заурчав, выехала со двора. Всю дорогу мы болтали о пустяках: он жаловался на отца, который уже нашёл ему репетитора по экономике, а я рассказывала про Кирилла и его дурацкие привычки. Макс смеялся, и мне было хорошо. С ним, когда он был в настроении, всегда было легко и весело, как на американских горках — захватывало дух.
— Помнишь, как мы в девятом классе сбежали с алгебры и поехали на речку? — спросил он, сворачивая на просёлочную дорогу.
— Помню. Ты тогда проколол колесо, и мы три километра толкали велик до заправки.
— Зато искупались. — Он бросил на меня быстрый взгляд. — Эх, были времена.
Я кивнула, но внутри что-то дрогнуло. Были. Он говорил о них так, словно они уже в прошлом. А я всё ещё надеялась, что они продолжаются.
* * *
Оранжерею я не узнала.
Старый парк на окраине я помнила смутно — школьные субботники, кучи прелой листвы, скука. Но Макс свернул с главной аллеи на узкую тропку, заросшую крапивой и дикой малиной, и повёл меня вглубь.
— Куда мы? — спросила я, уворачиваясь от ветки.
— Увидишь.
Тропинка упёрлась в стеклянное здание, почти полностью укрытое плющом. Часть стёкол отсутствовала, часть затянуло зелёной плёнкой водорослей, но внутри, сквозь грязные рамы, пробивался свет — золотой, рассеянный, будто просеянный сквозь сито.
— Ого, — выдохнула я, заходя внутрь.
Воздух здесь был влажный, густой, пахло прелой землёй и цветущим где-то в углу шиповником. Повсюду вился дикий виноград, свешивался с потолочных балок, оплетал старую чугунную скамейку. Сквозь разбитую крышу виднелось небо — ярко-синее, с одним-единственным облаком.
— Как ты нашёл это место? — я повернулась к Максу.
Он стоял, прислонившись к ржавой колонне, и смотрел на меня.
— Два года назад. Поссорился с отцом, взял его машину без спроса, поехал куда глаза глядят. Прав тогда ещё не было, так что ехал медленно, дворами. Заглох у этого парка, пошёл пешком и наткнулся. С тех пор приезжаю сюда, когда хочется… ну, не знаю. Побыть одному.
— Ты угнал машину? — я прищурилась.
— Одолжил, — он усмехнулся. — Батя потом орал, но это того стоило.
Я подошла и взяла его за руку.
— Спасибо, что показал.
Он сорвал с ближайшего куста маленькую дикую розу — бледно-розовую, почти белую — и осторожно вплел мне в волосы.
— Идёт тебе. Ты сегодня вообще очень красивая.
Я почувствовала, как щёки теплеют. Мы пошли вдоль оранжереи, держась за руки, и я думала: вот так должно быть всегда. Без фальши, без ролей. Просто он и я, и этот дикий сад, и лето.
— А Тёма знает про это место? — спросила я, сама не зная зачем.
— Нет. — Макс пожал плечами. — Я вообще мало кому показывал. Только тебе.
Я кивнула и почувствовала укол совести. Тёма бы оценил это место. Он, наверное, сказал бы что-то вроде: «Тут можно отличный гараж устроить». Я улыбнулась своим мыслям, и Макс заметил.
— Ты чего?
— Да так, о своём.
На скамейку мы сели уже не помню как. Просто оказались рядом, и он поцеловал меня — сначала легко, потом глубже. Его ладонь легла на мою щёку, вторая — на талию, и я ответила, забыв обо всём. О вчерашней обиде, о Соне, о Тёме. Был только он, его губы, его дыхание, его пальцы в моих волосах.
Когда мы оторвались друг от друга, он прижался лбом к моему лбу и сказал тихо:
— Знаешь, мне с тобой… спокойно. Я иногда сам не понимаю, что творю, а ты всегда рядом.
Я погладила его по щеке.
— Я всегда буду рядом. Слышишь?
Он кивнул и снова поцеловал меня, на этот раз — в висок. Я закрыла глаза.
Мы справимся. У нас всё получится.
* * *
После оранжереи мы поехали в центр. Макс припарковался у площади и повёл меня в кафе-мороженое с плетёной верандой и разноцветными зонтиками. Я заказала фисташковое, он — шоколадное, и мы сидели, болтали о пустяках, смеялись над каким-то голубем, который пытался утащить у меня салфетку.
— Кстати, — Макс лизнул ложечку, — ты заметила, что Лиза вчера была какая-то странная?
— Заметила, — кивнула я. — Она всегда тихая, но вчера вообще как в рот воды набрала.
— Может, случилось что? — Он пожал плечами. — Ты бы с ней поговорила. Всё-таки лучшая подруга.
— Поговорю. — Я задумчиво помешала мороженое. — Просто у них с родителями тоже непросто, а я лезу со своими проблемами.
— У всех непросто. — Макс вдруг помрачнел. — У Сони, например, с бабушкой какие-то тёрки. Она не рассказывает, но видно, что нервничает.
Я замерла. Соня. Опять Соня. Он даже не заметил, как легко её упомянул. Очевидно, мысли о ней не покидали его даже на нашем свидании.
— Ты много о ней думаешь? — спросила я, стараясь, чтобы голос звучал ровно.
— Да нет. — Он отвёл глаза. — Просто к слову пришлось. Она прикольная, но... не бери в голову.
Я не взяла. По крайней мере, сделала вид. Но холодок внутри поселился. Прикольная. Это слово застряло в голове на весь оставшийся день.
— Тёма звал всех вечером на озеро, — сказал Макс, меняя тему. — Костёр, гитара, всё как обычно. Поедем?
Я замерла. Там будет Соня. Мысль мелькнула и исчезла, но осадок остался. Я посмотрела на Макса — он ждал ответа, и в его глазах была надежда.
— Поедем, — сказала я. И тут же подумала: Зря.
* * *
К озеру мы приехали в начале седьмого.
Тёма возился с костровищем — раскладывал камни по кругу, подкладывал щепки. Лиза сидела на перевёрнутом ящике и нарезала хлеб, аккуратно, как она умела. Соня устроилась на расстеленной куртке и перебирала струны гитары — не Тёминой, а своей, с перламутровыми вставками.
Я подошла к Лизе, пока Макс направился к воде — мыть руки или просто полюбоваться закатом.
— Привет, — я присела рядом на корточки. — Как дела?
— Нормально. — Лиза пожала плечами, не поднимая глаз от хлеба. — А у тебя? Вы вчера вроде ругались с Максом?
— Помирились. — Я взяла огурец из пакета. — Он обещал, что сегодня будет только мой день.
— И как, получается?
Я не ответила, и Лиза, кажется, всё поняла без слов. Она отложила нож и вдруг спросила:
— Ань, а ты счастлива? С ним?
Я замерла. Вопрос был простой, но от него что-то сжалось в груди.
— Конечно, — сказала я слишком быстро. — А почему ты спрашиваешь?
— Просто. — Лиза тряхнула головой, и несколько прядей выбились из хвоста. — Иногда человек улыбается, а глаза грустные. У тебя так часто бывает.
Я хотела возразить, но Тёма заорал: «Котова, хватит болтать, у нас костёр без хвороста!» — и Лиза побежала к нему, оставив меня в растерянности. Грустные глаза? Разве это так заметно? Я провела пальцем по щеке, будто проверяя, не проступает ли там печаль.
Через несколько минут подтянулись остальные. Макс, вытирая руки о джинсы, плюхнулся со мной рядом на расстеленный плед и шёпотом спросил:
— Что там Лиза говорила? Вы такие серьёзные были.
— Да так, о девчачьем. — Я прислонилась к его плечу, но ощущение, что он всё время где-то не здесь, не проходило.
Увидев нас, Соня помахала рукой.
— О, герой-носильщик коробок! Привет!
Макс улыбнулся и махнул в ответ. Я почувствовала, как его пальцы, державшие мою ладонь, чуть ослабли. Совсем чуть-чуть. Но я заметила.
Тёма наконец раздул пламя, и оно весело затрещало, выстреливая искрами в густеющее небо. Соня тронула струны и заиграла что-то тихое, меланхоличное. У неё был хороший голос, я не могла этого не признать, он обволакивал, как дым.
Я взяла палочку с зефиром и стала жарить, краем глаза наблюдая за Максом. Его взгляд скользил по костру, по Лизе, по мне — и возвращался к Соне. Не задерживался, не пялился. Просто… возвращался.
Ничего такого. Просто смотрит. Мы сегодня были счастливы. Я не буду ревновать. Это просто друзья.
Зефир подгорел. Я сняла его и отложила в сторону.
* * *
Когда стемнело и костёр стал единственным источником света, Тёма достал пустую бутылку из-под лимонада.
— Ну что, господа, сыграем?
— Во что? — Соня отложила гитару.
— В «правду или действие». Старая добрая классика.
Лиза закатила глаза, но пересела ближе. Я пожала плечами. Макс кивнул.
Первые круги были смешными. Лиза, когда бутылка указала на неё, выбрала правду и под дружный хохот призналась, что списывала у меня алгебру весь десятый класс. Тёма, под улюлюканье, изобразил пингвина, который пытается взлететь. Соня рассказала, что в Москве однажды перепутала этаж и полчаса пыталась открыть чужую квартиру. Даже я расслабилась и смеялась вместе со всеми.
А потом бутылка указала на Соню.
— Действие, — сказала она, не раздумывая. — Правда — уже скучно.
Тёма на секунду задумался. В отблесках костра его лицо казалось странно серьёзным. Потом он усмехнулся — но как-то криво — и сказал:
— Поцелуй Макса в щёку.
Внутри у меня всё оборвалось. Я посмотрела на Тёму, но он избегал моего взгляда.
Соня не колебалась ни секунды. Она медленно наклонилась к Максу — её волосы скользнули по его плечу, — и губы коснулись его щеки. И замерли. На секунду, на две, на целую вечность.
Она смотрела при этом не на него.
На меня.
Прямо в глаза, с лёгкой, едва заметной усмешкой.
Макс покраснел. Лиза резко отвернулась к огню. Тёма нахмурился, будто сам пожалел о своей затее.
А я… я засмеялась.
— Ой, да ладно, игра есть игра! — мой голос прозвучал звонко и фальшиво, как треснувший колокольчик. — Чего вы все напряглись?
Макс взглянул на меня — виновато, растерянно. Я улыбнулась ему. Широко, открыто, как будто мне и правда всё равно.
Внутри меня рушился мир.
* * *
— Я сейчас, — сказала я, поднимаясь. — Проветрюсь.
И пошла к воде, не дожидаясь ответа.
У озера было темно. Луна висела низко, и от неё по глади бежала серебряная дорожка.
Я сидела и смотрела на закат. Оранжевое солнце плавилось в воде, и в этом было что-то успокаивающее. Можно было просто дышать и ни о чём не думать.
Телефон зазвонил.
Макс.
Я ответила не сразу. Дала гудкам пройти три раза, просто чтобы собраться.
— Да.
— Ань, привет. Я освободился. Ты где?
— На речке. У старой лестницы.
— Я сейчас приеду. Пять минут.
И положил трубку. Даже не спросил, хочу ли я его видеть. Впрочем, я и сама не знала ответа.
Он появился быстрее, чем обещал. Я услышала шаги по бетону — торопливые, чуть сбивчивые. Обернулась. Макс спускался ко мне, перепрыгивая через ступеньки, и в руке у него был бумажный стаканчик с мороженым.
— Держи, — он протянул мне стаканчик, усаживаясь рядом. — Фисташковое. Твоё любимое.
Я взяла. Мороженое уже начало таять, и по стенкам текли зелёные капли.
— Спасибо.
Мы сидели молча. Он смотрел на воду, я — на него. Профиль знакомый до последней чёрточки, но сегодня в нём было что-то чужое. Может, виноватый изгиб плеч. Может, то, как он избегал моего взгляда.
— Ань, — начал он наконец. — Прости за сегодня. Я правда забыл тебе сказать про переезд. Всё как-то закрутилось. Она попросила помочь, я согласился, а потом уже понял, что мы с тобой договаривались.
— Понял, но не отменил, — сказала я тихо, ковыряя ложечкой подтаявшее мороженое.
— Не мог. Она… — он запнулся. — У неё бабушка старенькая, коробки тяжёлые. Я просто помог.
— Ты всегда всем помогаешь, — я наконец подняла на него глаза. — Только мне — в последнюю очередь.
Он вздохнул и провёл ладонью по лицу.
— Это не так.
— А как?
Он повернулся ко мне. Взял за руку — осторожно, будто боялся, что я отдёрну.
— Ты для меня важна. Самая важная. Просто я… я привык, что ты всегда рядом. Что ты понимаешь. Ждёшь. Не устраиваешь сцен.
— Понимающая, — повторила я его утреннее слово, и оно прозвучало горько.
— Да, — он не уловил горечи. — Ты такая. И я это ценю. Правда.
Он смотрел на меня — открыто, почти умоляюще. И я вдруг поняла, что устала злиться. Устала копаться в своих обидах, устала сравнивать его с Тёмой, устала ждать, что всё станет как раньше. Может, и не станет. Но прямо сейчас, на этой старой лестнице, с тающим мороженым в руках, я хотела просто быть с ним. Просто верить, что у нас всё получится.
— Иди сюда, — сказала я и потянула его за футболку.
Он подался вперёд, и наши губы встретились. Сначала — осторожно, будто пробуя. Потом — глубже, жаднее. Он запустил пальцы в мои волосы, притянул ближе, и я ответила — со всей тоской, со всем страхом, со всей надеждой, что это ещё можно спасти. Стаканчик с мороженым выпал из рук и покатился по ступенькам, оставляя зелёный след, но мне было плевать.
Мы целовались долго, пока воздух не кончился. Потом он отстранился, прижался лбом к моему лбу и прошептал:
— Прости меня. Я дурак.
— Дурак, — согласилась я, но губы уже улыбались.
Он засмеялся — тихо, облегчённо — и снова поцеловал меня, на этот раз легко, в уголок рта.
— Завтра — только ты и я. Никаких Сонь, никаких отцов. Обещаю.
— Обещаешь?
— Клянусь.
Я кивнула и положила голову ему на плечо. Он обнял меня, и мы сидели так, пока солнце окончательно не село и над рекой не зажглись первые фонари. От него пахло ванилью — чужой, сладкой, — но я запретила себе об этом думать.
Вот. Всё наладилось. Мы снова вместе, и он обещал. Значит, всё будет хорошо.
* * *
Домой меня отвёз Макс. У подъезда он снова поцеловал меня — нежно, обещающе — и сказал, что заедет завтра в одиннадцать. Я кивнула, помахала рукой и зашла в подъезд. В зеркале лифта увидела своё отражение: губы припухшие, глаза блестят, на щеке — след от его ладони.
Счастливая. Я выгляжу счастливой.
В квартире было тихо. Кирилл спал, родители смотрели телевизор в гостиной — молча, в разных углах дивана. Я прошла в свою комнату, закрыла дверь и села на кровать.
Телефон пискнул. Тёма.
«Как ты там? Не замёрзла на своей речке?»
Я улыбнулась, но отвечать не стала. Просто отложила телефон и легла.
Я открыла заметки. Пальцы набрали:
«Он поцеловал меня. Сказал, что я самая важная. Я поверила. Почти».
Перечитала. Слово «почти» жгло экран, но я не стёрла. Просто закрыла телефон и повернулась на бок, лицом к окну.
Завтра он заедет в одиннадцать. Завтра будет только он и я. Завтра всё наладится.
Наверное.
Глава 6.
Вечер у костра
Аня
Утро началось с ромашек.
Я стояла у окна и смотрела, как чёрный седан Макса мягко тормозит у подъезда. Он вышел — не в привычной отглаженной рубашке, а в простой белой футболке, и в руке у него был букет. Не розы в целлофане, не дорогие лилии из магазина. Ромашки. Обыкновенные полевые ромашки, с кривоватыми стеблями и парой запутавшихся травинок.
— Куда это ты намылилась? — Кирилл выполз из своей комнаты, волоча за собой плед. — О, у нас тут цветочный магазин.
— Завидуй молча, — бросила я, хватая кеды.
— Я не завидую, я анализирую. — Он прислонился к косяку. — Вчера ты была готова ему голову оторвать, а сегодня — ромашки. Впечатляет.
— Он извинился.
— Он всегда извиняется. — Кирилл зевнул. — Ладно, беги. Только не ешь много сладкого, а то слипнется.
Я показала ему язык и выскользнула за дверь.
Макс ждал у машины, прокручивая брелок на пальце. Увидев меня, он расплылся в той самой улыбке, которая когда-то заставляла моё сердце выпрыгивать из груди. Сейчас она просто была приятной.
— Ты выглядишь... как лето, — сказал он, оглядев мой сарафан.
— Это комплимент?
— Это констатация факта. — Он открыл дверцу. — Прошу.
Я села в машину, положила ромашки на колени, и «гордость школы», мягко заурчав, выехала со двора. Всю дорогу мы болтали о пустяках: он жаловался на отца, который уже нашёл ему репетитора по экономике, а я рассказывала про Кирилла и его дурацкие привычки. Макс смеялся, и мне было хорошо. С ним, когда он был в настроении, всегда было легко и весело, как на американских горках — захватывало дух.
— Помнишь, как мы в девятом классе сбежали с алгебры и поехали на речку? — спросил он, сворачивая на просёлочную дорогу.
— Помню. Ты тогда проколол колесо, и мы три километра толкали велик до заправки.
— Зато искупались. — Он бросил на меня быстрый взгляд. — Эх, были времена.
Я кивнула, но внутри что-то дрогнуло. Были. Он говорил о них так, словно они уже в прошлом. А я всё ещё надеялась, что они продолжаются.
* * *
Оранжерею я не узнала.
Старый парк на окраине я помнила смутно — школьные субботники, кучи прелой листвы, скука. Но Макс свернул с главной аллеи на узкую тропку, заросшую крапивой и дикой малиной, и повёл меня вглубь.
— Куда мы? — спросила я, уворачиваясь от ветки.
— Увидишь.
Тропинка упёрлась в стеклянное здание, почти полностью укрытое плющом. Часть стёкол отсутствовала, часть затянуло зелёной плёнкой водорослей, но внутри, сквозь грязные рамы, пробивался свет — золотой, рассеянный, будто просеянный сквозь сито.
— Ого, — выдохнула я, заходя внутрь.
Воздух здесь был влажный, густой, пахло прелой землёй и цветущим где-то в углу шиповником. Повсюду вился дикий виноград, свешивался с потолочных балок, оплетал старую чугунную скамейку. Сквозь разбитую крышу виднелось небо — ярко-синее, с одним-единственным облаком.
— Как ты нашёл это место? — я повернулась к Максу.
Он стоял, прислонившись к ржавой колонне, и смотрел на меня.
— Два года назад. Поссорился с отцом, взял его машину без спроса, поехал куда глаза глядят. Прав тогда ещё не было, так что ехал медленно, дворами. Заглох у этого парка, пошёл пешком и наткнулся. С тех пор приезжаю сюда, когда хочется… ну, не знаю. Побыть одному.
— Ты угнал машину? — я прищурилась.
— Одолжил, — он усмехнулся. — Батя потом орал, но это того стоило.
Я подошла и взяла его за руку.
— Спасибо, что показал.
Он сорвал с ближайшего куста маленькую дикую розу — бледно-розовую, почти белую — и осторожно вплел мне в волосы.
— Идёт тебе. Ты сегодня вообще очень красивая.
Я почувствовала, как щёки теплеют. Мы пошли вдоль оранжереи, держась за руки, и я думала: вот так должно быть всегда. Без фальши, без ролей. Просто он и я, и этот дикий сад, и лето.
— А Тёма знает про это место? — спросила я, сама не зная зачем.
— Нет. — Макс пожал плечами. — Я вообще мало кому показывал. Только тебе.
Я кивнула и почувствовала укол совести. Тёма бы оценил это место. Он, наверное, сказал бы что-то вроде: «Тут можно отличный гараж устроить». Я улыбнулась своим мыслям, и Макс заметил.
— Ты чего?
— Да так, о своём.
На скамейку мы сели уже не помню как. Просто оказались рядом, и он поцеловал меня — сначала легко, потом глубже. Его ладонь легла на мою щёку, вторая — на талию, и я ответила, забыв обо всём. О вчерашней обиде, о Соне, о Тёме. Был только он, его губы, его дыхание, его пальцы в моих волосах.
Когда мы оторвались друг от друга, он прижался лбом к моему лбу и сказал тихо:
— Знаешь, мне с тобой… спокойно. Я иногда сам не понимаю, что творю, а ты всегда рядом.
Я погладила его по щеке.
— Я всегда буду рядом. Слышишь?
Он кивнул и снова поцеловал меня, на этот раз — в висок. Я закрыла глаза.
Мы справимся. У нас всё получится.
* * *
После оранжереи мы поехали в центр. Макс припарковался у площади и повёл меня в кафе-мороженое с плетёной верандой и разноцветными зонтиками. Я заказала фисташковое, он — шоколадное, и мы сидели, болтали о пустяках, смеялись над каким-то голубем, который пытался утащить у меня салфетку.
— Кстати, — Макс лизнул ложечку, — ты заметила, что Лиза вчера была какая-то странная?
— Заметила, — кивнула я. — Она всегда тихая, но вчера вообще как в рот воды набрала.
— Может, случилось что? — Он пожал плечами. — Ты бы с ней поговорила. Всё-таки лучшая подруга.
— Поговорю. — Я задумчиво помешала мороженое. — Просто у них с родителями тоже непросто, а я лезу со своими проблемами.
— У всех непросто. — Макс вдруг помрачнел. — У Сони, например, с бабушкой какие-то тёрки. Она не рассказывает, но видно, что нервничает.
Я замерла. Соня. Опять Соня. Он даже не заметил, как легко её упомянул. Очевидно, мысли о ней не покидали его даже на нашем свидании.
— Ты много о ней думаешь? — спросила я, стараясь, чтобы голос звучал ровно.
— Да нет. — Он отвёл глаза. — Просто к слову пришлось. Она прикольная, но... не бери в голову.
Я не взяла. По крайней мере, сделала вид. Но холодок внутри поселился. Прикольная. Это слово застряло в голове на весь оставшийся день.
— Тёма звал всех вечером на озеро, — сказал Макс, меняя тему. — Костёр, гитара, всё как обычно. Поедем?
Я замерла. Там будет Соня. Мысль мелькнула и исчезла, но осадок остался. Я посмотрела на Макса — он ждал ответа, и в его глазах была надежда.
— Поедем, — сказала я. И тут же подумала: Зря.
* * *
К озеру мы приехали в начале седьмого.
Тёма возился с костровищем — раскладывал камни по кругу, подкладывал щепки. Лиза сидела на перевёрнутом ящике и нарезала хлеб, аккуратно, как она умела. Соня устроилась на расстеленной куртке и перебирала струны гитары — не Тёминой, а своей, с перламутровыми вставками.
Я подошла к Лизе, пока Макс направился к воде — мыть руки или просто полюбоваться закатом.
— Привет, — я присела рядом на корточки. — Как дела?
— Нормально. — Лиза пожала плечами, не поднимая глаз от хлеба. — А у тебя? Вы вчера вроде ругались с Максом?
— Помирились. — Я взяла огурец из пакета. — Он обещал, что сегодня будет только мой день.
— И как, получается?
Я не ответила, и Лиза, кажется, всё поняла без слов. Она отложила нож и вдруг спросила:
— Ань, а ты счастлива? С ним?
Я замерла. Вопрос был простой, но от него что-то сжалось в груди.
— Конечно, — сказала я слишком быстро. — А почему ты спрашиваешь?
— Просто. — Лиза тряхнула головой, и несколько прядей выбились из хвоста. — Иногда человек улыбается, а глаза грустные. У тебя так часто бывает.
Я хотела возразить, но Тёма заорал: «Котова, хватит болтать, у нас костёр без хвороста!» — и Лиза побежала к нему, оставив меня в растерянности. Грустные глаза? Разве это так заметно? Я провела пальцем по щеке, будто проверяя, не проступает ли там печаль.
Через несколько минут подтянулись остальные. Макс, вытирая руки о джинсы, плюхнулся со мной рядом на расстеленный плед и шёпотом спросил:
— Что там Лиза говорила? Вы такие серьёзные были.
— Да так, о девчачьем. — Я прислонилась к его плечу, но ощущение, что он всё время где-то не здесь, не проходило.
Увидев нас, Соня помахала рукой.
— О, герой-носильщик коробок! Привет!
Макс улыбнулся и махнул в ответ. Я почувствовала, как его пальцы, державшие мою ладонь, чуть ослабли. Совсем чуть-чуть. Но я заметила.
Тёма наконец раздул пламя, и оно весело затрещало, выстреливая искрами в густеющее небо. Соня тронула струны и заиграла что-то тихое, меланхоличное. У неё был хороший голос, я не могла этого не признать, он обволакивал, как дым.
Я взяла палочку с зефиром и стала жарить, краем глаза наблюдая за Максом. Его взгляд скользил по костру, по Лизе, по мне — и возвращался к Соне. Не задерживался, не пялился. Просто… возвращался.
Ничего такого. Просто смотрит. Мы сегодня были счастливы. Я не буду ревновать. Это просто друзья.
Зефир подгорел. Я сняла его и отложила в сторону.
* * *
Когда стемнело и костёр стал единственным источником света, Тёма достал пустую бутылку из-под лимонада.
— Ну что, господа, сыграем?
— Во что? — Соня отложила гитару.
— В «правду или действие». Старая добрая классика.
Лиза закатила глаза, но пересела ближе. Я пожала плечами. Макс кивнул.
Первые круги были смешными. Лиза, когда бутылка указала на неё, выбрала правду и под дружный хохот призналась, что списывала у меня алгебру весь десятый класс. Тёма, под улюлюканье, изобразил пингвина, который пытается взлететь. Соня рассказала, что в Москве однажды перепутала этаж и полчаса пыталась открыть чужую квартиру. Даже я расслабилась и смеялась вместе со всеми.
А потом бутылка указала на Соню.
— Действие, — сказала она, не раздумывая. — Правда — уже скучно.
Тёма на секунду задумался. В отблесках костра его лицо казалось странно серьёзным. Потом он усмехнулся — но как-то криво — и сказал:
— Поцелуй Макса в щёку.
Внутри у меня всё оборвалось. Я посмотрела на Тёму, но он избегал моего взгляда.
Соня не колебалась ни секунды. Она медленно наклонилась к Максу — её волосы скользнули по его плечу, — и губы коснулись его щеки. И замерли. На секунду, на две, на целую вечность.
Она смотрела при этом не на него.
На меня.
Прямо в глаза, с лёгкой, едва заметной усмешкой.
Макс покраснел. Лиза резко отвернулась к огню. Тёма нахмурился, будто сам пожалел о своей затее.
А я… я засмеялась.
— Ой, да ладно, игра есть игра! — мой голос прозвучал звонко и фальшиво, как треснувший колокольчик. — Чего вы все напряглись?
Макс взглянул на меня — виновато, растерянно. Я улыбнулась ему. Широко, открыто, как будто мне и правда всё равно.
Внутри меня рушился мир.
* * *
— Я сейчас, — сказала я, поднимаясь. — Проветрюсь.
И пошла к воде, не дожидаясь ответа.
У озера было темно. Луна висела низко, и от неё по глади бежала серебряная дорожка.
