Я остановилась, обхватила себя руками и попыталась дышать. Глубоко. Медленно. Как учила мама, когда я была маленькой и плакала из-за разбитой коленки.
Не реви. Не смей. Ты сильная. Ты справишься.
Сзади послышались шаги. Тёма.
Он встал рядом, молча. Потом наклонился, подобрал с песка плоский камень и протянул мне.
— Брось в воду. Говорят, помогает.
Я взяла камень. Он был тёплый, гладкий, приятный на ощупь. Размахнулась и кинула — камень запрыгал по воде. Раз, два, три. Утонул.
И слёзы наконец потекли. Беззвучно, только плечи вздрагивали.
Тёма ничего не сказал. Просто шагнул ближе и осторожно обнял меня за плечи — одной рукой, по-дружески. От него пахло дымом и бензином.
— Ты сильная, Воронцова, — сказал он тихо. — Не показывай им.
Я вытерла лицо ладонями. Потом повернулась к нему.
— Зачем ты это загадал?
Он опустил глаза. Молчал долго, потом сказал тихо:
— Сам не знаю. Глупость ляпнул. Первое, что в голову пришло.
— Врёшь.
Он поднял взгляд. В лунном свете его глаза казались почти прозрачными.
— Может, и вру. Может, хотел, чтобы ты увидела. Не от меня — сама.
Я не нашлась, что ответить. Просто стояла и смотрела на него, а он на меня, и в этом молчании было больше правды, чем во всех словах, сказанных за вечер.
— Пошли обратно, — сказала я наконец. — А то заметят.
Он убрал руку и кивнул.
— Пошли.
* * *
У костра всё было по-прежнему. Лиза глядела в огонь, Соня снова взялась за гитару, Тёма подбросил веток. Я села на своё место, рядом с Максом. Он тут же повернулся ко мне.
— Ты в порядке?
— Да, — я улыбнулась. — Голова просто разболелась.
Он взял мою руку и переплёл наши пальцы. Его ладонь была тёплой, знакомой. Я сжала её в ответ.
А потом подняла глаза.
Макс не отрывал глаз от Сони. Она сидела напротив, перебирала струны и напевала что-то тихое, и пламя костра играло в её чёрных волосах, делая их похожими на жидкое золото. Его пальцы сжимали мою ладонь, но взгляд был там — прикован к ней.
Я не отдёрнула руку. Просто сидела и смотрела на него, а он даже не замечал.
Он держит мою руку. А смотрит на неё.
Вечер закончился тем, что Тёма залил костёр водой из канистры, и в воздух поднялось облако пара. Все разбрелись по машинам — Лиза уехала с Тёмой, Соня вызвала такси, а мы с Максом сели в его чёрный седан.
— Устала? — спросил он, заводя мотор.
— Немного.
Всю дорогу до моего дома мы молчали. Он пытался включить музыку, но передумал. Я смотрела на мелькающие фонари и чувствовала, как между нами вырастает стена — пока ещё прозрачная, но с каждой минутой всё более ощутимая. У подъезда он заглушил двигатель, поцеловал меня в лоб — быстро, почти по-братски.
— Спокойной ночи, Ань. Завтра наберу.
— Спокойной, — ответила я, выбралась из машины, и седан мягко отъехал, оставив меня в тишине двора.
Я ещё немного постояла, глядя на звёзды, и вдруг поняла, что ромашки, подаренные Максом, так и остались лежать на заднем сиденье. Он даже не заметил. И я не стала возвращаться.
Привычка
Аня
Я уже провалилась в сон — глубокий, без сновидений, какой бывает только после долгого дня на ногах, — когда телефон на тумбочке завибрировал, разрывая тишину спальни. Я дёрнулась, не сразу сообразив, где нахожусь, и вслепую нашарила мобильник. Экран слепил глаза: «Макс». Время — 01:47.
Сердце ёкнуло. Что-то случилось? Я провела пальцем по экрану и прохрипела в трубку:
— Алло?
— Ань, привет. — Его голос звучал непривычно: тихий, без обычной самоуверенности. — Разбудил, да?
— Есть немного. — Я села на кровати, пытаясь проснуться. — Ты чего в такое время? Что-то стряслось?
— Нет. — Он помолчал. — Просто не спится. Дома душно, батя с утра мозг выносил, а потом эта фигня у костра… В общем, я тут катался по городу и подумал: может, ты не спишь? Соскучился.
Я потёрла глаза, всё ещё пытаясь осознать происходящее. Макс Соколов никогда не звонил посреди ночи просто так. Он всегда был тем, кто ставил будильник на восемь утра и планировал день по минутам.
— И что ты предлагаешь? — спросила я, уже догадываясь об ответе.
— Выходи. Я у твоего подъезда. Поехали куда-нибудь. Ненадолго.
Я бросила взгляд на дверь. В квартире было тихо — Кирилл спал, родители тоже. Никто не узнает. Где-то глубоко внутри мелькнула мысль, что это неправильно, что завтра я буду жалеть, но я отмахнулась от неё, как от назойливой мухи.
— Ладно. Дай мне пять минут.
Я натянула джинсы и футболку, наспех пригладила волосы и на цыпочках выскользнула в коридор. В прихожей задержалась у зеркала — вид был помятый, но глаза уже горели. От предвкушения. От надежды, что всё ещё можно починить.
Во дворе стояла глубокая ночь. Фонарь у подъезда мигал, как всегда, и в его дрожащем свете блестел чёрный седан. Макс сидел за рулём, опустив стекло. Увидев меня, он улыбнулся — мягко, без обычной показной бравады. Я села на пассажирское сиденье, и он тут же накрыл мою ладонь своей.
— Спасибо, что вышла.
— Ты как будто сам не свой, — заметила я. — Точно всё в порядке?
— Теперь да. — Он сжал мои пальцы. — Поехали. Отец в отъезде, гараж свободен. Посидим, музыку послушаем. Я не хочу домой.
Я не стала спорить. Седан мягко тронулся и покатил по пустым улицам. За окном проплывали сонные дома, тёмные витрины, вывеска круглосуточной аптеки. В салоне пахло его одеколоном — цитрусовым, свежим — и немного ромашками, которые так и остались лежать на заднем сиденье. Я заметила их и улыбнулась про себя. Он даже не обратил внимания, что я забыла их.
Мы ехали по тёмной дороге, и свет фар выхватывал из черноты то придорожные кусты, то покосившийся столб, то блестящие глаза какой-то ночной зверушки. Макс держал руль одной рукой, а второй продолжал сжимать мою ладонь. Его пальцы были тёплыми, и он время от времени легонько поглаживал мои костяшки, будто проверяя, здесь ли я.
— Знаешь, — заговорил он вдруг, — я всю ночь думал. О нас. О том, что было у костра. Это всё глупости, Ань. Соня — просто знакомая. Она никого мне не заменит.
— Я знаю, — соврала я.
— Ты для меня самая важная. — Он бросил на меня быстрый взгляд, полный того самого обещания, которому я так хотела верить. — Я иногда сам не понимаю, что творю. Но когда я с тобой — я на своём месте. Понимаешь?
— Понимаю.
Внутри разлилось тепло. После всего, что было у озера — дурацкий поцелуй в щёку, мой фальшивый смех, слёзы у воды, — мне нужно было именно это. Просто быть с ним. Просто чувствовать, что мы ещё вместе.
За окном мелькали тёмные поля, пахло ночной травой и чем-то сладким — не то клевером, не то цветущей липой. Лето было в самом разгаре, густое, душное, полное обещаний.
Сегодня был хороший день. Очень хороший. И он ещё не закончился.
Гараж Соколовых стоял за домом — отдельное строение с железными воротами, выкрашенными в серый. Макс заглушил двигатель, вышел, повозился с замком и поднял створку. Внутри было темно, пахло сухим бетоном, старой кожей и едва уловимо — бензином. Он включил переноску, и жёлтый свет залил помещение: бетонный пол, стеллажи с инструментами, старый кожаный диван у стены и вторая машина мэра — серебристый внедорожник, накрытый чехлом.
— Проходи, — Макс кивнул на диван и принялся сгребать с него какие-то коробки. — Сейчас.
Я стояла у двери и смотрела, как он встряхивает плед — тот самый, клетчатый, с пикника, — и расстилает его на сиденье. В его движениях было что-то хозяйское, уверенное. Красивое. Он вообще был красивый — с этим вечным загаром, с тёмными волосами, растрёпанными после бессонной ночи, с линией челюсти, которую я могла бы узнать с закрытыми глазами.
Он повернулся, поймал мой взгляд и улыбнулся уже по-другому — не той дежурной улыбкой, которую дарил всем, а той, особенной, предназначенной только мне. По крайней мере, мне хотелось в это верить.
— Иди сюда.
Я подошла. Он взял моё лицо в ладони и поцеловал — нежно, медленно, будто пробуя на вкус. Его губы были мягкими, знакомыми, и я ответила, чувствуя, как внутри что-то оттаивает. Все тревоги, все обиды, все взгляды, брошенные на Соню, — всё это отступило, стало неважным. Здесь и сейчас были только мы.
Мы опустились на диван. Плед пах летом, костром и немного — его одеколоном. Макс убрал прядь волос с моего лица, провёл большим пальцем по скуле, по линии подбородка, по шее. От этих прикосновений по коже бежали мурашки, и я выгнулась навстречу, как кошка.
Он целовал мои губы, уголки рта, подбородок, спускался ниже — к шее, к ключицам. Его руки скользнули под тонкую ткань футболки, легли на талию, и я почувствовала, какие они горячие. Я запустила пальцы в его волосы, притянула ближе, и он тихо выдохнул мне в шею.
Футболка полетела на пол. За ней — его. Я провела ладонями по его груди, по знакомому рельефу мышц, по плечам, которые стали шире за последний год. Он перехватил мои запястья, завёл их мне за голову и поцеловал — глубоко, жадно, так, что воздух кончился.
Джинсы отправились туда же. Прохлада гаража коснулась разгорячённой кожи, и я вздрогнула. Макс прижался ближе, накрыл нас пледом, и его тепло окутало меня, как кокон.
Всё, что было потом, я помню обрывками — не как связную историю, а как набор ощущений. Его дыхание, сбившееся, громкое в тишине. Мой собственный стон, неожиданно низкий, почти чужой. Его ладонь на моём бедре, пальцы, сжимающиеся в такт движениям. Запах его кожи — мыло, бензин, что-то терпкое, мужское. Скрип старого дивана, размеренный, как ход маятника. Где-то капала вода из неплотно закрытого крана — кап, кап, кап, — и этот звук странным образом вплёлся в ритм, сделал его ещё острее.
Я закрыла глаза. В темноте ощущения стали острее — каждое прикосновение, каждый выдох. Внутри всё плавилось, горело, сжималось в тугую пружину. Его губы на моём плече, его шёпот — «Ань, Ань» — низкий, с хрипотцой, как заклинание. Мои ногти, впивающиеся в его спину, оставляющие полумесяцы. Наши пальцы, сплетённые над моей головой, — он держал мои руки, и от этой беспомощности становилось только острее.
Пружина сжалась до предела — и взорвалась. Волна тепла прокатилась от живота к кончикам пальцев, затопила всё, вымыла мысли, оставила только чистую, звенящую пустоту. Я выгнулась дугой, запрокинула голову, и из горла вырвался звук — не то всхлип, не то стон.
Макс замер, уткнулся лицом в мою шею, и я почувствовала, как его тело содрогается. Мы лежали, тяжело дыша, и его сердце колотилось где-то у моего уха — быстро, сильно, как после стометровки.
Хорошо. Нам было хорошо. Мы ещё можем быть счастливы.
Он скатился с меня, но не отпустил — притянул к себе, укрыл пледом. Я положила голову ему на грудь и слушала, как сердце постепенно успокаивается. Его пальцы лениво перебирали мои волосы.
— Замёрзла? — спросил он.
— Немного.
Он натянул плед выше, поцеловал меня в макушку. Я закрыла глаза и позволила себе просто быть — тёплой, расслабленной, любимой.
Через какое-то время Макс пошевелился, потянулся к джинсам, лежащим на полу. Достал пачку сигарет.
— Ты же не курил, — сказала я, приподнимаясь на локте.
— Начал, — он щёлкнул зажигалкой, и в тусклом свете поплыл сизый дым. — Не начинай. Глупая привычка.
Я смотрела, как огонёк сигареты разгорается в полумраке, и думала: когда он начал? Почему я не знала? Что ещё я о нём не знаю? Но эти мысли были далёкими, приглушёнными, как радиопомехи. Главное — он здесь. Со мной. И нам было хорошо.
Он затянулся, выпустил дым в сторону.
— Тёма, конечно, перегнул сегодня, — сказал он вдруг. — С этим поцелуем.
Я напряглась, но не показала.
— Игра есть игра.
— Ну да, — он затушил сигарету о край пепельницы, которую, видимо, держал здесь специально. — Но ты же знаешь, что это ничего не значит?
Я взглянула на него. В полумраке его лицо казалось чужим, но глаза были те же — карие, с золотыми искрами.
— Знаю.
Он улыбнулся и снова притянул меня к себе.
— Вот и хорошо. Поехали домой? Поздно уже.
— Поехали.
Мы оделись в тишине — не напряжённой, а уютной, как после долгого дня. Макс помог мне застегнуть молнию на джинсах, я поправила ему воротник. Он выключил свет, закрыл гараж, и мы поехали сквозь ночной город.
В машине он держал мою руку. Его ладонь была тёплой, и я сжимала её, не желая отпускать. У подъезда он поцеловал меня в губы, мягко, обещающе.
— Спи, — сказал он. — Завтра наберу.
Я кивнула и вышла. Машина отъехала, и я осталась одна в свете подъездного фонаря.
* * *
В ванной я включила горячую воду и забралась под душ. Струи били по плечам, смывали запах дыма, бензина, его кожи. Я стояла, закрыв глаза, и чувствовала приятную истому в мышцах. Всё тело пело — уставшее, но довольное.
Я выключила воду, вытерлась и подошла к зеркалу. Протёрла ладонью запотевшее стекло. Оттуда на меня смотрела девушка с мокрыми волосами, облепившими лицо, и раскрасневшимися щеками. Глаза блестели, губы припухли. Она выглядела счастливой.
Я улыбнулась своему отражению. Сегодня был хороший день. Очень хороший.
В комнате я села на кровать, не зажигая свет. Телефон лежал на тумбочке, экран горел. Сообщение.
Тёма.
«Спишь?»
Я уставилась на экран. В голове вдруг всплыли его слова у озера — те, что он сказал, когда я спросила, зачем он загадал Соне поцеловать Макса.
«Может, хотел, чтобы ты увидела. Не от меня — сама».
Я смотрела на сообщение и чувствовала, как что-то царапает изнутри. Увидела что? Что Макс смотрит на Соню? Я и так это знаю. Сегодня он был со мной. По-настоящему. Мы были счастливы.
Но слова не отпускали. Они сидели где-то под рёбрами, как заноза.
Я взяла телефон, открыла заметки. Под вчерашней записью «Он держал мою руку. А смотрел на неё» появилась новая.
«Сегодня он был моим. Я это чувствовала. А слова Тёмы… это просто слова. Завтра всё продолжится».
Перечитала. Добавила в конце: «Наверное».
Потом вернулась к сообщению Тёмы и набрала коротко: «Не сплю. А ты чего?»
Он ответил почти сразу: «Да так. Проверяю, жива ли ты после костра».
«Жива», — написала я и добавила смайлик.
«Ну и отлично. Спокойной ночи, Воронцова».
«Спокойной».
Я отложила телефон. Странно: после разговора с ним всегда становится чуть легче. Даже когда не знаешь, что именно тебя гложет.
Повернулась на бок и натянула одеяло до подбородка. За окном стрекотали сверчки, и этот звук был похож на колыбельную. Перед тем как провалиться в сон, я подумала: интересно, а о чём он думает сейчас, когда вот так же лежит в темноте?
Улыбнулась сама себе и закрыла глаза.
Завтра будет новый день. И, может быть, завтра я наконец пойму, что со мной происходит.
Тайная прогулка
Аня
Я натягивала шорты, когда телефон завибрировал на тумбочке. Макс.
— Привет, — его голос был сонным, но тёплым. — Разбудил?
— Нет, я уже встала. На пробежку собираюсь с Лизой.
— Ого, спортсменка, — он усмехнулся. — Я просто хотел сказать… доброе утро. И извиниться, что вчера так мало говорили. День дурацкий был.
— Ничего, — я прижала трубку плечом к уху, пытаясь завязать шнурки. — У всех бывает.
— Вечером наберу, ладно? Расскажу, как батя меня опять запряг.
— Договорились.
— Люблю тебя, Ань.
— И я тебя.
Я положила трубку и посмотрела на своё отражение. «И я тебя» — сказала на автомате. А ведь когда-то эти слова заставляли сердце биться чаще. Я вспомнила вчерашнюю ночь, гараж, его руки, его шёпот.
Не реви. Не смей. Ты сильная. Ты справишься.
Сзади послышались шаги. Тёма.
Он встал рядом, молча. Потом наклонился, подобрал с песка плоский камень и протянул мне.
— Брось в воду. Говорят, помогает.
Я взяла камень. Он был тёплый, гладкий, приятный на ощупь. Размахнулась и кинула — камень запрыгал по воде. Раз, два, три. Утонул.
И слёзы наконец потекли. Беззвучно, только плечи вздрагивали.
Тёма ничего не сказал. Просто шагнул ближе и осторожно обнял меня за плечи — одной рукой, по-дружески. От него пахло дымом и бензином.
— Ты сильная, Воронцова, — сказал он тихо. — Не показывай им.
Я вытерла лицо ладонями. Потом повернулась к нему.
— Зачем ты это загадал?
Он опустил глаза. Молчал долго, потом сказал тихо:
— Сам не знаю. Глупость ляпнул. Первое, что в голову пришло.
— Врёшь.
Он поднял взгляд. В лунном свете его глаза казались почти прозрачными.
— Может, и вру. Может, хотел, чтобы ты увидела. Не от меня — сама.
Я не нашлась, что ответить. Просто стояла и смотрела на него, а он на меня, и в этом молчании было больше правды, чем во всех словах, сказанных за вечер.
— Пошли обратно, — сказала я наконец. — А то заметят.
Он убрал руку и кивнул.
— Пошли.
* * *
У костра всё было по-прежнему. Лиза глядела в огонь, Соня снова взялась за гитару, Тёма подбросил веток. Я села на своё место, рядом с Максом. Он тут же повернулся ко мне.
— Ты в порядке?
— Да, — я улыбнулась. — Голова просто разболелась.
Он взял мою руку и переплёл наши пальцы. Его ладонь была тёплой, знакомой. Я сжала её в ответ.
А потом подняла глаза.
Макс не отрывал глаз от Сони. Она сидела напротив, перебирала струны и напевала что-то тихое, и пламя костра играло в её чёрных волосах, делая их похожими на жидкое золото. Его пальцы сжимали мою ладонь, но взгляд был там — прикован к ней.
Я не отдёрнула руку. Просто сидела и смотрела на него, а он даже не замечал.
Он держит мою руку. А смотрит на неё.
Вечер закончился тем, что Тёма залил костёр водой из канистры, и в воздух поднялось облако пара. Все разбрелись по машинам — Лиза уехала с Тёмой, Соня вызвала такси, а мы с Максом сели в его чёрный седан.
— Устала? — спросил он, заводя мотор.
— Немного.
Всю дорогу до моего дома мы молчали. Он пытался включить музыку, но передумал. Я смотрела на мелькающие фонари и чувствовала, как между нами вырастает стена — пока ещё прозрачная, но с каждой минутой всё более ощутимая. У подъезда он заглушил двигатель, поцеловал меня в лоб — быстро, почти по-братски.
— Спокойной ночи, Ань. Завтра наберу.
— Спокойной, — ответила я, выбралась из машины, и седан мягко отъехал, оставив меня в тишине двора.
Я ещё немного постояла, глядя на звёзды, и вдруг поняла, что ромашки, подаренные Максом, так и остались лежать на заднем сиденье. Он даже не заметил. И я не стала возвращаться.
Глава 7.
Привычка
Аня
Я уже провалилась в сон — глубокий, без сновидений, какой бывает только после долгого дня на ногах, — когда телефон на тумбочке завибрировал, разрывая тишину спальни. Я дёрнулась, не сразу сообразив, где нахожусь, и вслепую нашарила мобильник. Экран слепил глаза: «Макс». Время — 01:47.
Сердце ёкнуло. Что-то случилось? Я провела пальцем по экрану и прохрипела в трубку:
— Алло?
— Ань, привет. — Его голос звучал непривычно: тихий, без обычной самоуверенности. — Разбудил, да?
— Есть немного. — Я села на кровати, пытаясь проснуться. — Ты чего в такое время? Что-то стряслось?
— Нет. — Он помолчал. — Просто не спится. Дома душно, батя с утра мозг выносил, а потом эта фигня у костра… В общем, я тут катался по городу и подумал: может, ты не спишь? Соскучился.
Я потёрла глаза, всё ещё пытаясь осознать происходящее. Макс Соколов никогда не звонил посреди ночи просто так. Он всегда был тем, кто ставил будильник на восемь утра и планировал день по минутам.
— И что ты предлагаешь? — спросила я, уже догадываясь об ответе.
— Выходи. Я у твоего подъезда. Поехали куда-нибудь. Ненадолго.
Я бросила взгляд на дверь. В квартире было тихо — Кирилл спал, родители тоже. Никто не узнает. Где-то глубоко внутри мелькнула мысль, что это неправильно, что завтра я буду жалеть, но я отмахнулась от неё, как от назойливой мухи.
— Ладно. Дай мне пять минут.
Я натянула джинсы и футболку, наспех пригладила волосы и на цыпочках выскользнула в коридор. В прихожей задержалась у зеркала — вид был помятый, но глаза уже горели. От предвкушения. От надежды, что всё ещё можно починить.
Во дворе стояла глубокая ночь. Фонарь у подъезда мигал, как всегда, и в его дрожащем свете блестел чёрный седан. Макс сидел за рулём, опустив стекло. Увидев меня, он улыбнулся — мягко, без обычной показной бравады. Я села на пассажирское сиденье, и он тут же накрыл мою ладонь своей.
— Спасибо, что вышла.
— Ты как будто сам не свой, — заметила я. — Точно всё в порядке?
— Теперь да. — Он сжал мои пальцы. — Поехали. Отец в отъезде, гараж свободен. Посидим, музыку послушаем. Я не хочу домой.
Я не стала спорить. Седан мягко тронулся и покатил по пустым улицам. За окном проплывали сонные дома, тёмные витрины, вывеска круглосуточной аптеки. В салоне пахло его одеколоном — цитрусовым, свежим — и немного ромашками, которые так и остались лежать на заднем сиденье. Я заметила их и улыбнулась про себя. Он даже не обратил внимания, что я забыла их.
Мы ехали по тёмной дороге, и свет фар выхватывал из черноты то придорожные кусты, то покосившийся столб, то блестящие глаза какой-то ночной зверушки. Макс держал руль одной рукой, а второй продолжал сжимать мою ладонь. Его пальцы были тёплыми, и он время от времени легонько поглаживал мои костяшки, будто проверяя, здесь ли я.
— Знаешь, — заговорил он вдруг, — я всю ночь думал. О нас. О том, что было у костра. Это всё глупости, Ань. Соня — просто знакомая. Она никого мне не заменит.
— Я знаю, — соврала я.
— Ты для меня самая важная. — Он бросил на меня быстрый взгляд, полный того самого обещания, которому я так хотела верить. — Я иногда сам не понимаю, что творю. Но когда я с тобой — я на своём месте. Понимаешь?
— Понимаю.
Внутри разлилось тепло. После всего, что было у озера — дурацкий поцелуй в щёку, мой фальшивый смех, слёзы у воды, — мне нужно было именно это. Просто быть с ним. Просто чувствовать, что мы ещё вместе.
За окном мелькали тёмные поля, пахло ночной травой и чем-то сладким — не то клевером, не то цветущей липой. Лето было в самом разгаре, густое, душное, полное обещаний.
Сегодня был хороший день. Очень хороший. И он ещё не закончился.
Гараж Соколовых стоял за домом — отдельное строение с железными воротами, выкрашенными в серый. Макс заглушил двигатель, вышел, повозился с замком и поднял створку. Внутри было темно, пахло сухим бетоном, старой кожей и едва уловимо — бензином. Он включил переноску, и жёлтый свет залил помещение: бетонный пол, стеллажи с инструментами, старый кожаный диван у стены и вторая машина мэра — серебристый внедорожник, накрытый чехлом.
— Проходи, — Макс кивнул на диван и принялся сгребать с него какие-то коробки. — Сейчас.
Я стояла у двери и смотрела, как он встряхивает плед — тот самый, клетчатый, с пикника, — и расстилает его на сиденье. В его движениях было что-то хозяйское, уверенное. Красивое. Он вообще был красивый — с этим вечным загаром, с тёмными волосами, растрёпанными после бессонной ночи, с линией челюсти, которую я могла бы узнать с закрытыми глазами.
Он повернулся, поймал мой взгляд и улыбнулся уже по-другому — не той дежурной улыбкой, которую дарил всем, а той, особенной, предназначенной только мне. По крайней мере, мне хотелось в это верить.
— Иди сюда.
Я подошла. Он взял моё лицо в ладони и поцеловал — нежно, медленно, будто пробуя на вкус. Его губы были мягкими, знакомыми, и я ответила, чувствуя, как внутри что-то оттаивает. Все тревоги, все обиды, все взгляды, брошенные на Соню, — всё это отступило, стало неважным. Здесь и сейчас были только мы.
Мы опустились на диван. Плед пах летом, костром и немного — его одеколоном. Макс убрал прядь волос с моего лица, провёл большим пальцем по скуле, по линии подбородка, по шее. От этих прикосновений по коже бежали мурашки, и я выгнулась навстречу, как кошка.
Он целовал мои губы, уголки рта, подбородок, спускался ниже — к шее, к ключицам. Его руки скользнули под тонкую ткань футболки, легли на талию, и я почувствовала, какие они горячие. Я запустила пальцы в его волосы, притянула ближе, и он тихо выдохнул мне в шею.
Футболка полетела на пол. За ней — его. Я провела ладонями по его груди, по знакомому рельефу мышц, по плечам, которые стали шире за последний год. Он перехватил мои запястья, завёл их мне за голову и поцеловал — глубоко, жадно, так, что воздух кончился.
Джинсы отправились туда же. Прохлада гаража коснулась разгорячённой кожи, и я вздрогнула. Макс прижался ближе, накрыл нас пледом, и его тепло окутало меня, как кокон.
Всё, что было потом, я помню обрывками — не как связную историю, а как набор ощущений. Его дыхание, сбившееся, громкое в тишине. Мой собственный стон, неожиданно низкий, почти чужой. Его ладонь на моём бедре, пальцы, сжимающиеся в такт движениям. Запах его кожи — мыло, бензин, что-то терпкое, мужское. Скрип старого дивана, размеренный, как ход маятника. Где-то капала вода из неплотно закрытого крана — кап, кап, кап, — и этот звук странным образом вплёлся в ритм, сделал его ещё острее.
Я закрыла глаза. В темноте ощущения стали острее — каждое прикосновение, каждый выдох. Внутри всё плавилось, горело, сжималось в тугую пружину. Его губы на моём плече, его шёпот — «Ань, Ань» — низкий, с хрипотцой, как заклинание. Мои ногти, впивающиеся в его спину, оставляющие полумесяцы. Наши пальцы, сплетённые над моей головой, — он держал мои руки, и от этой беспомощности становилось только острее.
Пружина сжалась до предела — и взорвалась. Волна тепла прокатилась от живота к кончикам пальцев, затопила всё, вымыла мысли, оставила только чистую, звенящую пустоту. Я выгнулась дугой, запрокинула голову, и из горла вырвался звук — не то всхлип, не то стон.
Макс замер, уткнулся лицом в мою шею, и я почувствовала, как его тело содрогается. Мы лежали, тяжело дыша, и его сердце колотилось где-то у моего уха — быстро, сильно, как после стометровки.
Хорошо. Нам было хорошо. Мы ещё можем быть счастливы.
Он скатился с меня, но не отпустил — притянул к себе, укрыл пледом. Я положила голову ему на грудь и слушала, как сердце постепенно успокаивается. Его пальцы лениво перебирали мои волосы.
— Замёрзла? — спросил он.
— Немного.
Он натянул плед выше, поцеловал меня в макушку. Я закрыла глаза и позволила себе просто быть — тёплой, расслабленной, любимой.
Через какое-то время Макс пошевелился, потянулся к джинсам, лежащим на полу. Достал пачку сигарет.
— Ты же не курил, — сказала я, приподнимаясь на локте.
— Начал, — он щёлкнул зажигалкой, и в тусклом свете поплыл сизый дым. — Не начинай. Глупая привычка.
Я смотрела, как огонёк сигареты разгорается в полумраке, и думала: когда он начал? Почему я не знала? Что ещё я о нём не знаю? Но эти мысли были далёкими, приглушёнными, как радиопомехи. Главное — он здесь. Со мной. И нам было хорошо.
Он затянулся, выпустил дым в сторону.
— Тёма, конечно, перегнул сегодня, — сказал он вдруг. — С этим поцелуем.
Я напряглась, но не показала.
— Игра есть игра.
— Ну да, — он затушил сигарету о край пепельницы, которую, видимо, держал здесь специально. — Но ты же знаешь, что это ничего не значит?
Я взглянула на него. В полумраке его лицо казалось чужим, но глаза были те же — карие, с золотыми искрами.
— Знаю.
Он улыбнулся и снова притянул меня к себе.
— Вот и хорошо. Поехали домой? Поздно уже.
— Поехали.
Мы оделись в тишине — не напряжённой, а уютной, как после долгого дня. Макс помог мне застегнуть молнию на джинсах, я поправила ему воротник. Он выключил свет, закрыл гараж, и мы поехали сквозь ночной город.
В машине он держал мою руку. Его ладонь была тёплой, и я сжимала её, не желая отпускать. У подъезда он поцеловал меня в губы, мягко, обещающе.
— Спи, — сказал он. — Завтра наберу.
Я кивнула и вышла. Машина отъехала, и я осталась одна в свете подъездного фонаря.
* * *
В ванной я включила горячую воду и забралась под душ. Струи били по плечам, смывали запах дыма, бензина, его кожи. Я стояла, закрыв глаза, и чувствовала приятную истому в мышцах. Всё тело пело — уставшее, но довольное.
Я выключила воду, вытерлась и подошла к зеркалу. Протёрла ладонью запотевшее стекло. Оттуда на меня смотрела девушка с мокрыми волосами, облепившими лицо, и раскрасневшимися щеками. Глаза блестели, губы припухли. Она выглядела счастливой.
Я улыбнулась своему отражению. Сегодня был хороший день. Очень хороший.
В комнате я села на кровать, не зажигая свет. Телефон лежал на тумбочке, экран горел. Сообщение.
Тёма.
«Спишь?»
Я уставилась на экран. В голове вдруг всплыли его слова у озера — те, что он сказал, когда я спросила, зачем он загадал Соне поцеловать Макса.
«Может, хотел, чтобы ты увидела. Не от меня — сама».
Я смотрела на сообщение и чувствовала, как что-то царапает изнутри. Увидела что? Что Макс смотрит на Соню? Я и так это знаю. Сегодня он был со мной. По-настоящему. Мы были счастливы.
Но слова не отпускали. Они сидели где-то под рёбрами, как заноза.
Я взяла телефон, открыла заметки. Под вчерашней записью «Он держал мою руку. А смотрел на неё» появилась новая.
«Сегодня он был моим. Я это чувствовала. А слова Тёмы… это просто слова. Завтра всё продолжится».
Перечитала. Добавила в конце: «Наверное».
Потом вернулась к сообщению Тёмы и набрала коротко: «Не сплю. А ты чего?»
Он ответил почти сразу: «Да так. Проверяю, жива ли ты после костра».
«Жива», — написала я и добавила смайлик.
«Ну и отлично. Спокойной ночи, Воронцова».
«Спокойной».
Я отложила телефон. Странно: после разговора с ним всегда становится чуть легче. Даже когда не знаешь, что именно тебя гложет.
Повернулась на бок и натянула одеяло до подбородка. За окном стрекотали сверчки, и этот звук был похож на колыбельную. Перед тем как провалиться в сон, я подумала: интересно, а о чём он думает сейчас, когда вот так же лежит в темноте?
Улыбнулась сама себе и закрыла глаза.
Завтра будет новый день. И, может быть, завтра я наконец пойму, что со мной происходит.
Глава 8.
Тайная прогулка
Аня
Я натягивала шорты, когда телефон завибрировал на тумбочке. Макс.
— Привет, — его голос был сонным, но тёплым. — Разбудил?
— Нет, я уже встала. На пробежку собираюсь с Лизой.
— Ого, спортсменка, — он усмехнулся. — Я просто хотел сказать… доброе утро. И извиниться, что вчера так мало говорили. День дурацкий был.
— Ничего, — я прижала трубку плечом к уху, пытаясь завязать шнурки. — У всех бывает.
— Вечером наберу, ладно? Расскажу, как батя меня опять запряг.
— Договорились.
— Люблю тебя, Ань.
— И я тебя.
Я положила трубку и посмотрела на своё отражение. «И я тебя» — сказала на автомате. А ведь когда-то эти слова заставляли сердце биться чаще. Я вспомнила вчерашнюю ночь, гараж, его руки, его шёпот.
