Всё было по-настоящему. Или мне просто хотелось так думать? А потом — сообщение от Тёмы перед сном. «Спишь?» — и моё сердце почему-то сжалось сильнее, чем от поцелуя Макса. Я тряхнула головой, отгоняя непрошеные мысли.
Не думай. Просто беги.
Лиза ждала меня у входа в парк, опершись на ствол старого тополя. На ней были чёрные лосины и футболка с эмблемой школьной спартакиады — кажется, с восьмого класса. Волосы стянуты резинкой на затылке, несколько прядей выбились у висков. Увидев меня, она отлепилась от дерева и скептически оглядела мои шорты и майку.
— Я думала, ты передумаешь.
— Я почти передумала, — честно ответила я. — Зачем я согласилась?
— Чтобы не сидеть дома и не накручивать себя, — она поправила хвост и кивнула на аллею. — Побежали. Темп лёгкий, не бойся.
Мы двинулись вдоль озера. Утро было солнечным, но ещё не жарким — идеальное время для пробежки, если такое вообще существует. Я дышала через раз, стараясь не сбиваться, а Лиза бежала ровно, как заведённая, и даже не запыхалась.
— Ты же у нас спортсменка, Воронцова, — подколола она, не оборачиваясь. — Где форма?
— Осталась… в десятом классе… — выдохнула я, переходя на шаг.
Лиза остановилась, обернулась и улыбнулась — редкость для неё.
— Ладно, давай пешком. Всё равно уже размялись.
Мы пошли по аллее, и я чувствовала, как пульс постепенно успокаивается. Вокруг пахло скошенной травой и водой, где-то кричали утки. Я молчала, собираясь с мыслями, и Лиза не торопила.
— Лиз, — начала я наконец, — у меня в голове полный хаос.
Она кивнула, не глядя на меня. Просто слушала.
— С Максом вчера всё было… хорошо. Правда. Мы были в гараже, и я чувствовала, что он мой. По-настоящему. Но потом, когда я осталась одна, я поймала себя на мысли, что думаю о Тёме. Не специально. Просто… он там. В голове.
Лиза шагала рядом, глядя под ноги. Её профиль был спокоен, как всегда.
— И что ты думаешь о Тёме? — спросила она тихо.
— Что с ним легко. Что я не играю. Что он смотрит на меня так, будто я — это просто я, а не «девушка Макса Соколова» или «гордость школы». И это приятно, Лиз. Очень. Но я же с Максом. Я люблю его. По крайней мере, мне так кажется.
Она ничего не ответила, и мы прошли ещё немного в тишине. У старого фонтана, который не работал уже лет пять, Лиза остановилась и села на скамейку. Я опустилась рядом.
Фонтан был большой, круглый, с облупившейся голубой краской. В чаше стояла дождевая вода, и в ней отражалось небо — яркое, с редкими облаками. Я смотрела на эту воду и думала, что мои мысли сейчас такие же — мутные, но в них что-то отражается.
— Знаешь, что меня пугает? — сказала я, не отрывая взгляда от фонтана. — Когда я с Максом, я всё время анализирую. Как он посмотрел, что сказал, почему задержался. А с Тёмой я просто живу. Это неправильно, Лиз?
Она помолчала, потом повернулась ко мне.
— А с Максом ты забываешь обо всём? Ну, когда вы вдвоём — ты перестаёшь думать?
Я открыла рот, чтобы сказать «да», но слово застряло. Вспомнила вчерашний гараж — было хорошо, жарко, но даже тогда, в самой середине, я не переставала чувствовать. Осознавать, что происходит. Следить за его реакциями, за своими. Это не было полным растворением.
— Раньше забывала, — сказала я честно. — Теперь… нет. Не до конца.
Лиза кивнула, будто ожидала этого ответа.
— Может, это и есть ответ, — сказала она мягко. — Не тот, что ты хочешь услышать. Но тот, что уже есть.
Я вздохнула и откинулась на спинку скамейки. Внутри всё бурлило — вина, страх, странное облегчение от того, что я наконец произнесла это вслух.
— Я запуталась, Лиз. Не знаю, что делать.
— Не торопись, — она положила руку мне на плечо. — Время покажет.
Я кивнула, благодарная за то, что она не читает нотаций и не давит. Просто сидит рядом, пока я разбираю себя по кусочкам.
* * *
В кафе на набережной мы заказали чай. Я — зелёный с жасмином, Лиза — чёрный с мятой. За окном блестела река, по ней скользили лодки, и чайки лениво кружили над водой. Я грела руки о чашку и вдруг поняла, что последние полчаса говорила только о себе.
— Слушай, — я отставила чашку, — я всё о себе да о себе. А ты, Лиз? Уже сколько лет дружим, а ты никогда ни о ком не говорила. Неужели совсем никто не нравится?
Лиза замерла. Всего на секунду — чашка застыла на полпути к губам, пальцы чуть сильнее сжали фарфор. Потом она медленно опустила руку и посмотрела в окно.
— Нет, — сказала она тихо. — Просто никого подходящего.
— Совсем-совсем? — я подалась вперёд. — Может, на кого-то глаз положила? В городе полно парней.
Она через силу улыбнулась и покачала головой.
— Воронцова, отстань. Моя личная жизнь — это книги и твои драмы. Мне хватает.
Я рассмеялась и откинулась на спинку стула. Лиза — одиночка по натуре. Всегда такой была. Книги, тетради, какие-то стихи, которые она никому не показывает. Наверное, ей и правда никто не нужен.
Если бы я только знала.
Но я не знала. И поэтому просто улыбнулась и сменила тему.
— Ладно, книжный червь. Пойдём дальше гулять? Погода шикарная.
Она кивнула, и мы вышли на набережную.
* * *
Ветер с реки трепал волосы и приносил запах воды, тины и тополиной листвы. Мы шли вдоль парапета, иногда останавливаясь посмотреть на уток, которые деловито скользили по поверхности, оставляя за собой расходящиеся круги.
Лиза говорила мало, но её молчание было уютным. Я же, наоборот, чувствовала потребность заполнить тишину — будто словами можно было заглушить внутренний раздрай.
— Знаешь, что самое странное? — сказала я, пиная камешек. — Я ведь действительно люблю Макса. Когда мы вместе, особенно в такие моменты, как вчера, я чувствую, что он мой. Что у нас всё может получиться. А потом он уходит — или я ухожу, — и в голову лезет Тёма. Не как замена. Просто… как другой вариант жизни, что ли. И я не могу понять, это измена или просто мысли?
Лиза остановилась и оперлась на парапет, глядя на воду.
— Знаешь, Ань, иногда мы слишком торопимся всё назвать, — сказала она наконец. — Любовь, измена, отношения, ошибка. Может, не надо? Просто жить, дышать, смотреть, к кому тянет. Время покажет, кто твой человек.
— Думаешь, можно просто… ждать? Ничего не решать?
— Решать, конечно, придётся, — она повернулась ко мне. — Но не сегодня. Не потому что я спрашиваю, не потому что Макс давит или Тёма ждёт. А когда ты сама будешь готова.
Я посмотрела на неё — серьёзную, спокойную, с этими её вечными очками, которые она поправляла, даже когда они не сползали. И вдруг почувствовала прилив благодарности.
— Ты мудрая, Котова, — сказала я и обняла её. — Что бы я без тебя делала.
Она обняла в ответ, но как-то скованно, будто боялась прижаться слишком сильно. Я списала это на её обычную замкнутость.
— Спасибо, Лиз. Правда.
— Не за что, — ответила она глухо. — Идём, а то опоздаешь.
Мы дошли до перекрёстка, где обычно расходились. Лиза сказала, что ей пора домой — помочь маме с какими-то банками. Я кивнула, мы обнялись ещё раз, и она зашагала к своему двору.
Я смотрела Лизе вслед, пока её хрупкая фигурка не скрылась за дверью подъезда. Потом развернулась и пошла домой.
В квартире было тихо. Родителей не было. Я прошла в свою комнату и села на кровать. День вышел долгим, но хорошим. Разговор с Лизой немного распутал клубок в голове. По крайней мере, я перестала корить себя за то, что думаю о Тёме.
Телефон пискнул. Макс.
«Прости, не смог позвонить».
«Спокойной ночи, Ань. Люблю».
Я смотрела на сообщение. Раньше он писал длинные эсэмэски, спрашивал, как прошёл день, рассказывал про свой. Теперь — короткое, почти дежурное. Я набрала смайлик в ответ и отложила телефон.
Когда это стало нормой?
Ответа не было. Я легла и закрыла глаза. Завтра будет новый день.
* * *
Лиза закрыла за собой дверь, прислонилась к ней спиной и на секунду зажмурилась. В квартире пахло вареньем — мама действительно возилась на кухне. Лиза скинула кроссовки и прошла в свою комнату.
Здесь всё было как всегда: узкая кровать, застеленная серым пледом, полки с книгами, письменный стол у окна. Она села на стул и выдвинула ящик. Под стопкой старых тетрадей лежала одна — в мягком кожаном переплёте, с потёртыми уголками.
Она достала её, открыла на чистой странице и взяла ручку. Посмотрела на белый лист. В голове крутились обрывки сегодняшнего разговора.
«Она говорит о Тёме, а я думаю о нём. О Максе. И молчу».
Строчки не складывались. Лиза отложила ручку и снова полезла в ящик — на этот раз достала фотографию. Школьный концерт, девятый класс. Аня смеётся, Макс стоит рядом и смотрит на неё, а сама Лиза — с краю, почти обрезанная рамкой.
Она смотрела на этот снимок каждую неделю. Иногда чаще.
— Я не могу ей сказать, — прошептала она, обращаясь не то к фотографии, не то к себе. — Не сейчас. Она только начала разбираться в себе. Если я добавлю ещё и это… Это разрушит всё. И дружбу, и доверие.
Она убрала фото обратно в ящик и задвинула его до щелчка. Потом снова взяла ручку и на последней исписанной странице тетради дописала мелким, убористым почерком:
«Она говорит о Тёме, а я думаю о нём. О Максе. И молчу. Потому что её счастье важнее моего. Пока что».
Закрыла тетрадь, положила сверху учебник по литературе. Встала, подошла к окну и посмотрела на улицу. Там, за тополями, виднелся кусок набережной, по которой они только что гуляли.
Лиза вздохнула и задёрнула штору. В комнате стало темнее, и только узкая полоска света пробивалась сквозь щель.
Пока что, — повторила она про себя. — Пока что я справлюсь.
Но где-то глубоко она знала: долго это не продлится. Тайны имеют свойство выходить наружу. И когда это случится, никто не останется прежним.
Неожиданный союзник
Аня
Утро началось с крика.
— Ты вообще слышишь, что я тебе говорю? — мама стояла в дверях моей комнаты, сжимая в руке какую-то бумажку. — Отец требует, чтобы вы с Кириллом решили, с кем останетесь. Он хочет размен квартиры. Ты понимаешь, что это значит?
Я сидела на кровати, ещё не до конца проснувшаяся, и смотрела на неё. Бежевый халат, волосы собраны в небрежный пучок, под глазами — тени. Она выглядела уставшей и злой, и я не могла её винить. Но и слушать это в восемь утра тоже не могла.
— Мам, я только проснулась.
— А когда, Аня? Когда ты будешь готова говорить о важных вещах? Всё лето где-то пропадаешь, с Максом своим, с друзьями. А у нас семья рушится!
Я встала, натянула джинсы и футболку, стараясь двигаться спокойно, хотя внутри всё кипело.
— Вы с папой рушите её уже два года. Я тут при чём?
Мама замерла. Бумажка в её руке дрогнула.
— Ты жестокая, Аня.
— Я честная.
Я взяла телефон, сунула ноги в кеды и вышла из квартиры, аккуратно прикрыв за собой дверь. В подъезде пахло кошачьей мочой и старыми газетами. Я прислонилась к стене и закрыла глаза.
Как будто мне мало своих проблем. Теперь ещё и это.
На улице было солнечно и душно. Я шла, сама не зная куда, просто чтобы двигаться, чтобы не стоять на месте и не думать. Тополиный пух уже почти сошёл, и воздух стал прозрачнее. Пахло пылью и нагретым асфальтом. У старых качелей во дворе возились малыши с бабушкой, их смех резанул по нервам. Когда-то и я вот так же качалась здесь с Кириллом, а теперь наш двор казался чужим, как декорация из старого фильма.
Сзади послышался знакомый треск.
— Воронцова!
Я обернулась. Тёма тормозил у обочины, снял шлем. На нём была лиловая футболка, руки в масле, волосы торчали во все стороны. Он смотрел на меня и хмурился.
— Ты чего такая, будто тебе в суп нассали?
— Хуже, — я слабо улыбнулась. — Родители.
Он кивнул, будто понял всё без слов. Заглушил мотор, слез с мотоцикла и подошёл.
— Пойдём, пройдёмся. Мне в мастерскую не срочно.
— А дядя Паша?
— Переживёт. Ты важнее.
Он сказал это просто, без пафоса, и пошёл рядом. Я не стала спорить. С Тёмой всегда так — не надо ничего объяснять. Он просто есть, и этого достаточно. Солнце припекало затылок, и я пожалела, что не взяла кепку. Тёма заметил, как я щурюсь, и молча стянул с головы свою бейсболку, нахлобучил мне на макушку. От неё пахло моторным маслом и его шампунем — резко, но уютно.
— Спасибо, — пробормотала я.
— Носи, — отмахнулся он. — Мне всё равно жарко.
* * *
Мы вышли к набережной. Река блестела на солнце, лениво катила мутные воды мимо старых причалов. У берега покачивались рыбацкие лодки, привязанные ржавыми цепями, и дед в штормовке сосредоточенно распутывал леску. Пахло тиной, рыбой и нагретыми камнями. Я стащила кеды и пошла босиком по горячему бетону парапета, балансируя, как в детстве. Тёма шагал рядом и делал вид, что не готов подхватить меня, если оступлюсь, хотя я знала: поймает.
Мы шли медленно, и я рассказывала — про утренний разговор, про ультиматум мамы, про то, как они с отцом тянут нас с Кириллом в разные стороны, будто мы не люди, а имущество.
Тёма слушал, не перебивая. Только иногда кивал или хмурился.
— Мои тоже развелись, — сказал он вдруг, когда я замолчала. — Мне двенадцать было. Я тогда злился на обоих, думал, они мне жизнь сломали. А потом понял: лучше пусть порознь, но спокойные, чем вместе и грызутся каждый день. Реально легче стало. Со временем.
Я посмотрела на него. Он редко говорил о себе. А тут — вот так, просто, без жалоб.
— И ты… простил их?
— Не сразу. Но да. Они ж не со зла. Просто не умели иначе.
Мы прошли ещё немного. Я думала о его словах и о том, что никогда не видела его родителей. Может, они тоже разъехались по разным городам, а он остался с дядей Пашей? Не спросила. Не сейчас.
— Ты вчера с Лизой гуляла? — спросил он осторожно.
— Да. Говорили о… о Максе.
Тёма промолчал, давая мне возможность продолжить или сменить тему.
— Я сказала ей, что не знаю, люблю ли его, — выпалила я и тут же пожалела. Но слово не воробей. — Это ужасно, да?
— Почему ужасно? — Тёма пожал плечами. — Это честно. А честность — не ужасно.
— Но я два года с ним. Он мой парень. Я должна…
— Кому должна?
Я открыла рот и закрыла. Действительно, кому? Максу? Себе? Маме, которая хочет, чтобы у меня была «идеальная семья»? Я вспомнила, как Лиза вчера сказала: «Время покажет». Может, и правда не надо торопиться с ответами?
— Знаешь, Воронцова, — Тёма остановился и посмотрел на меня, — не знать — это нормально. Хуже, когда врёшь себе. А ты хотя бы честная. С Лизой. Со мной. С собой почти.
Я отвела взгляд. Он опять видел меня насквозь, и это было невыносимо. И одновременно — спасительно.
Он не осуждает. Не говорит «бросай Макса» или «не морочь голову». Просто слушает.
* * *
Мы дошли до старого парка, где карусель с облупившимися лошадками стояла без движения уже лет десять. Ржавые цепи скрипели на ветру, а с деревянных сидений слезла краска. Вокруг буйно разрослась трава, и только вытоптанная дорожка напоминала, что сюда иногда приходят люди. Тёма кивнул на ларёк с мороженым, приткнувшийся у входа.
— Будешь?
— Фисташковое, — сказала я, не успев подумать.
Он усмехнулся и ушёл к окошку. Вернулся с двумя стаканчиками — зелёным для меня, белым для себя. Мы сели на скамейку лицом к карусели. Мороженое таяло на языке, холодное и сладкое. Где-то за деревьями смеялись дети, и этот смех теперь не раздражал, а казался частью лета, таким же естественным, как стрекот кузнечиков.
— Знаешь, почему с тобой легко? — спросила я, глядя на ржавых лошадок.
Не думай. Просто беги.
Лиза ждала меня у входа в парк, опершись на ствол старого тополя. На ней были чёрные лосины и футболка с эмблемой школьной спартакиады — кажется, с восьмого класса. Волосы стянуты резинкой на затылке, несколько прядей выбились у висков. Увидев меня, она отлепилась от дерева и скептически оглядела мои шорты и майку.
— Я думала, ты передумаешь.
— Я почти передумала, — честно ответила я. — Зачем я согласилась?
— Чтобы не сидеть дома и не накручивать себя, — она поправила хвост и кивнула на аллею. — Побежали. Темп лёгкий, не бойся.
Мы двинулись вдоль озера. Утро было солнечным, но ещё не жарким — идеальное время для пробежки, если такое вообще существует. Я дышала через раз, стараясь не сбиваться, а Лиза бежала ровно, как заведённая, и даже не запыхалась.
— Ты же у нас спортсменка, Воронцова, — подколола она, не оборачиваясь. — Где форма?
— Осталась… в десятом классе… — выдохнула я, переходя на шаг.
Лиза остановилась, обернулась и улыбнулась — редкость для неё.
— Ладно, давай пешком. Всё равно уже размялись.
Мы пошли по аллее, и я чувствовала, как пульс постепенно успокаивается. Вокруг пахло скошенной травой и водой, где-то кричали утки. Я молчала, собираясь с мыслями, и Лиза не торопила.
— Лиз, — начала я наконец, — у меня в голове полный хаос.
Она кивнула, не глядя на меня. Просто слушала.
— С Максом вчера всё было… хорошо. Правда. Мы были в гараже, и я чувствовала, что он мой. По-настоящему. Но потом, когда я осталась одна, я поймала себя на мысли, что думаю о Тёме. Не специально. Просто… он там. В голове.
Лиза шагала рядом, глядя под ноги. Её профиль был спокоен, как всегда.
— И что ты думаешь о Тёме? — спросила она тихо.
— Что с ним легко. Что я не играю. Что он смотрит на меня так, будто я — это просто я, а не «девушка Макса Соколова» или «гордость школы». И это приятно, Лиз. Очень. Но я же с Максом. Я люблю его. По крайней мере, мне так кажется.
Она ничего не ответила, и мы прошли ещё немного в тишине. У старого фонтана, который не работал уже лет пять, Лиза остановилась и села на скамейку. Я опустилась рядом.
Фонтан был большой, круглый, с облупившейся голубой краской. В чаше стояла дождевая вода, и в ней отражалось небо — яркое, с редкими облаками. Я смотрела на эту воду и думала, что мои мысли сейчас такие же — мутные, но в них что-то отражается.
— Знаешь, что меня пугает? — сказала я, не отрывая взгляда от фонтана. — Когда я с Максом, я всё время анализирую. Как он посмотрел, что сказал, почему задержался. А с Тёмой я просто живу. Это неправильно, Лиз?
Она помолчала, потом повернулась ко мне.
— А с Максом ты забываешь обо всём? Ну, когда вы вдвоём — ты перестаёшь думать?
Я открыла рот, чтобы сказать «да», но слово застряло. Вспомнила вчерашний гараж — было хорошо, жарко, но даже тогда, в самой середине, я не переставала чувствовать. Осознавать, что происходит. Следить за его реакциями, за своими. Это не было полным растворением.
— Раньше забывала, — сказала я честно. — Теперь… нет. Не до конца.
Лиза кивнула, будто ожидала этого ответа.
— Может, это и есть ответ, — сказала она мягко. — Не тот, что ты хочешь услышать. Но тот, что уже есть.
Я вздохнула и откинулась на спинку скамейки. Внутри всё бурлило — вина, страх, странное облегчение от того, что я наконец произнесла это вслух.
— Я запуталась, Лиз. Не знаю, что делать.
— Не торопись, — она положила руку мне на плечо. — Время покажет.
Я кивнула, благодарная за то, что она не читает нотаций и не давит. Просто сидит рядом, пока я разбираю себя по кусочкам.
* * *
В кафе на набережной мы заказали чай. Я — зелёный с жасмином, Лиза — чёрный с мятой. За окном блестела река, по ней скользили лодки, и чайки лениво кружили над водой. Я грела руки о чашку и вдруг поняла, что последние полчаса говорила только о себе.
— Слушай, — я отставила чашку, — я всё о себе да о себе. А ты, Лиз? Уже сколько лет дружим, а ты никогда ни о ком не говорила. Неужели совсем никто не нравится?
Лиза замерла. Всего на секунду — чашка застыла на полпути к губам, пальцы чуть сильнее сжали фарфор. Потом она медленно опустила руку и посмотрела в окно.
— Нет, — сказала она тихо. — Просто никого подходящего.
— Совсем-совсем? — я подалась вперёд. — Может, на кого-то глаз положила? В городе полно парней.
Она через силу улыбнулась и покачала головой.
— Воронцова, отстань. Моя личная жизнь — это книги и твои драмы. Мне хватает.
Я рассмеялась и откинулась на спинку стула. Лиза — одиночка по натуре. Всегда такой была. Книги, тетради, какие-то стихи, которые она никому не показывает. Наверное, ей и правда никто не нужен.
Если бы я только знала.
Но я не знала. И поэтому просто улыбнулась и сменила тему.
— Ладно, книжный червь. Пойдём дальше гулять? Погода шикарная.
Она кивнула, и мы вышли на набережную.
* * *
Ветер с реки трепал волосы и приносил запах воды, тины и тополиной листвы. Мы шли вдоль парапета, иногда останавливаясь посмотреть на уток, которые деловито скользили по поверхности, оставляя за собой расходящиеся круги.
Лиза говорила мало, но её молчание было уютным. Я же, наоборот, чувствовала потребность заполнить тишину — будто словами можно было заглушить внутренний раздрай.
— Знаешь, что самое странное? — сказала я, пиная камешек. — Я ведь действительно люблю Макса. Когда мы вместе, особенно в такие моменты, как вчера, я чувствую, что он мой. Что у нас всё может получиться. А потом он уходит — или я ухожу, — и в голову лезет Тёма. Не как замена. Просто… как другой вариант жизни, что ли. И я не могу понять, это измена или просто мысли?
Лиза остановилась и оперлась на парапет, глядя на воду.
— Знаешь, Ань, иногда мы слишком торопимся всё назвать, — сказала она наконец. — Любовь, измена, отношения, ошибка. Может, не надо? Просто жить, дышать, смотреть, к кому тянет. Время покажет, кто твой человек.
— Думаешь, можно просто… ждать? Ничего не решать?
— Решать, конечно, придётся, — она повернулась ко мне. — Но не сегодня. Не потому что я спрашиваю, не потому что Макс давит или Тёма ждёт. А когда ты сама будешь готова.
Я посмотрела на неё — серьёзную, спокойную, с этими её вечными очками, которые она поправляла, даже когда они не сползали. И вдруг почувствовала прилив благодарности.
— Ты мудрая, Котова, — сказала я и обняла её. — Что бы я без тебя делала.
Она обняла в ответ, но как-то скованно, будто боялась прижаться слишком сильно. Я списала это на её обычную замкнутость.
— Спасибо, Лиз. Правда.
— Не за что, — ответила она глухо. — Идём, а то опоздаешь.
Мы дошли до перекрёстка, где обычно расходились. Лиза сказала, что ей пора домой — помочь маме с какими-то банками. Я кивнула, мы обнялись ещё раз, и она зашагала к своему двору.
Я смотрела Лизе вслед, пока её хрупкая фигурка не скрылась за дверью подъезда. Потом развернулась и пошла домой.
В квартире было тихо. Родителей не было. Я прошла в свою комнату и села на кровать. День вышел долгим, но хорошим. Разговор с Лизой немного распутал клубок в голове. По крайней мере, я перестала корить себя за то, что думаю о Тёме.
Телефон пискнул. Макс.
«Прости, не смог позвонить».
«Спокойной ночи, Ань. Люблю».
Я смотрела на сообщение. Раньше он писал длинные эсэмэски, спрашивал, как прошёл день, рассказывал про свой. Теперь — короткое, почти дежурное. Я набрала смайлик в ответ и отложила телефон.
Когда это стало нормой?
Ответа не было. Я легла и закрыла глаза. Завтра будет новый день.
* * *
Лиза закрыла за собой дверь, прислонилась к ней спиной и на секунду зажмурилась. В квартире пахло вареньем — мама действительно возилась на кухне. Лиза скинула кроссовки и прошла в свою комнату.
Здесь всё было как всегда: узкая кровать, застеленная серым пледом, полки с книгами, письменный стол у окна. Она села на стул и выдвинула ящик. Под стопкой старых тетрадей лежала одна — в мягком кожаном переплёте, с потёртыми уголками.
Она достала её, открыла на чистой странице и взяла ручку. Посмотрела на белый лист. В голове крутились обрывки сегодняшнего разговора.
«Она говорит о Тёме, а я думаю о нём. О Максе. И молчу».
Строчки не складывались. Лиза отложила ручку и снова полезла в ящик — на этот раз достала фотографию. Школьный концерт, девятый класс. Аня смеётся, Макс стоит рядом и смотрит на неё, а сама Лиза — с краю, почти обрезанная рамкой.
Она смотрела на этот снимок каждую неделю. Иногда чаще.
— Я не могу ей сказать, — прошептала она, обращаясь не то к фотографии, не то к себе. — Не сейчас. Она только начала разбираться в себе. Если я добавлю ещё и это… Это разрушит всё. И дружбу, и доверие.
Она убрала фото обратно в ящик и задвинула его до щелчка. Потом снова взяла ручку и на последней исписанной странице тетради дописала мелким, убористым почерком:
«Она говорит о Тёме, а я думаю о нём. О Максе. И молчу. Потому что её счастье важнее моего. Пока что».
Закрыла тетрадь, положила сверху учебник по литературе. Встала, подошла к окну и посмотрела на улицу. Там, за тополями, виднелся кусок набережной, по которой они только что гуляли.
Лиза вздохнула и задёрнула штору. В комнате стало темнее, и только узкая полоска света пробивалась сквозь щель.
Пока что, — повторила она про себя. — Пока что я справлюсь.
Но где-то глубоко она знала: долго это не продлится. Тайны имеют свойство выходить наружу. И когда это случится, никто не останется прежним.
Глава 9.
Неожиданный союзник
Аня
Утро началось с крика.
— Ты вообще слышишь, что я тебе говорю? — мама стояла в дверях моей комнаты, сжимая в руке какую-то бумажку. — Отец требует, чтобы вы с Кириллом решили, с кем останетесь. Он хочет размен квартиры. Ты понимаешь, что это значит?
Я сидела на кровати, ещё не до конца проснувшаяся, и смотрела на неё. Бежевый халат, волосы собраны в небрежный пучок, под глазами — тени. Она выглядела уставшей и злой, и я не могла её винить. Но и слушать это в восемь утра тоже не могла.
— Мам, я только проснулась.
— А когда, Аня? Когда ты будешь готова говорить о важных вещах? Всё лето где-то пропадаешь, с Максом своим, с друзьями. А у нас семья рушится!
Я встала, натянула джинсы и футболку, стараясь двигаться спокойно, хотя внутри всё кипело.
— Вы с папой рушите её уже два года. Я тут при чём?
Мама замерла. Бумажка в её руке дрогнула.
— Ты жестокая, Аня.
— Я честная.
Я взяла телефон, сунула ноги в кеды и вышла из квартиры, аккуратно прикрыв за собой дверь. В подъезде пахло кошачьей мочой и старыми газетами. Я прислонилась к стене и закрыла глаза.
Как будто мне мало своих проблем. Теперь ещё и это.
На улице было солнечно и душно. Я шла, сама не зная куда, просто чтобы двигаться, чтобы не стоять на месте и не думать. Тополиный пух уже почти сошёл, и воздух стал прозрачнее. Пахло пылью и нагретым асфальтом. У старых качелей во дворе возились малыши с бабушкой, их смех резанул по нервам. Когда-то и я вот так же качалась здесь с Кириллом, а теперь наш двор казался чужим, как декорация из старого фильма.
Сзади послышался знакомый треск.
— Воронцова!
Я обернулась. Тёма тормозил у обочины, снял шлем. На нём была лиловая футболка, руки в масле, волосы торчали во все стороны. Он смотрел на меня и хмурился.
— Ты чего такая, будто тебе в суп нассали?
— Хуже, — я слабо улыбнулась. — Родители.
Он кивнул, будто понял всё без слов. Заглушил мотор, слез с мотоцикла и подошёл.
— Пойдём, пройдёмся. Мне в мастерскую не срочно.
— А дядя Паша?
— Переживёт. Ты важнее.
Он сказал это просто, без пафоса, и пошёл рядом. Я не стала спорить. С Тёмой всегда так — не надо ничего объяснять. Он просто есть, и этого достаточно. Солнце припекало затылок, и я пожалела, что не взяла кепку. Тёма заметил, как я щурюсь, и молча стянул с головы свою бейсболку, нахлобучил мне на макушку. От неё пахло моторным маслом и его шампунем — резко, но уютно.
— Спасибо, — пробормотала я.
— Носи, — отмахнулся он. — Мне всё равно жарко.
* * *
Мы вышли к набережной. Река блестела на солнце, лениво катила мутные воды мимо старых причалов. У берега покачивались рыбацкие лодки, привязанные ржавыми цепями, и дед в штормовке сосредоточенно распутывал леску. Пахло тиной, рыбой и нагретыми камнями. Я стащила кеды и пошла босиком по горячему бетону парапета, балансируя, как в детстве. Тёма шагал рядом и делал вид, что не готов подхватить меня, если оступлюсь, хотя я знала: поймает.
Мы шли медленно, и я рассказывала — про утренний разговор, про ультиматум мамы, про то, как они с отцом тянут нас с Кириллом в разные стороны, будто мы не люди, а имущество.
Тёма слушал, не перебивая. Только иногда кивал или хмурился.
— Мои тоже развелись, — сказал он вдруг, когда я замолчала. — Мне двенадцать было. Я тогда злился на обоих, думал, они мне жизнь сломали. А потом понял: лучше пусть порознь, но спокойные, чем вместе и грызутся каждый день. Реально легче стало. Со временем.
Я посмотрела на него. Он редко говорил о себе. А тут — вот так, просто, без жалоб.
— И ты… простил их?
— Не сразу. Но да. Они ж не со зла. Просто не умели иначе.
Мы прошли ещё немного. Я думала о его словах и о том, что никогда не видела его родителей. Может, они тоже разъехались по разным городам, а он остался с дядей Пашей? Не спросила. Не сейчас.
— Ты вчера с Лизой гуляла? — спросил он осторожно.
— Да. Говорили о… о Максе.
Тёма промолчал, давая мне возможность продолжить или сменить тему.
— Я сказала ей, что не знаю, люблю ли его, — выпалила я и тут же пожалела. Но слово не воробей. — Это ужасно, да?
— Почему ужасно? — Тёма пожал плечами. — Это честно. А честность — не ужасно.
— Но я два года с ним. Он мой парень. Я должна…
— Кому должна?
Я открыла рот и закрыла. Действительно, кому? Максу? Себе? Маме, которая хочет, чтобы у меня была «идеальная семья»? Я вспомнила, как Лиза вчера сказала: «Время покажет». Может, и правда не надо торопиться с ответами?
— Знаешь, Воронцова, — Тёма остановился и посмотрел на меня, — не знать — это нормально. Хуже, когда врёшь себе. А ты хотя бы честная. С Лизой. Со мной. С собой почти.
Я отвела взгляд. Он опять видел меня насквозь, и это было невыносимо. И одновременно — спасительно.
Он не осуждает. Не говорит «бросай Макса» или «не морочь голову». Просто слушает.
* * *
Мы дошли до старого парка, где карусель с облупившимися лошадками стояла без движения уже лет десять. Ржавые цепи скрипели на ветру, а с деревянных сидений слезла краска. Вокруг буйно разрослась трава, и только вытоптанная дорожка напоминала, что сюда иногда приходят люди. Тёма кивнул на ларёк с мороженым, приткнувшийся у входа.
— Будешь?
— Фисташковое, — сказала я, не успев подумать.
Он усмехнулся и ушёл к окошку. Вернулся с двумя стаканчиками — зелёным для меня, белым для себя. Мы сели на скамейку лицом к карусели. Мороженое таяло на языке, холодное и сладкое. Где-то за деревьями смеялись дети, и этот смех теперь не раздражал, а казался частью лета, таким же естественным, как стрекот кузнечиков.
— Знаешь, почему с тобой легко? — спросила я, глядя на ржавых лошадок.
