— Почему?
— Ты не ждёшь, что я буду какой-то… правильной. Не требуешь, чтобы я улыбалась, когда больно. Не говоришь «ты же понимающая».
Тёма откусил от стаканчика край вафли и пожал плечами.
— А зачем? Ты и так классная. Без приставок.
Я почувствовала, как щёки теплеют, и уткнулась в своё мороженое. Он говорит это так просто. Будто это очевидно.
Мы сидели молча, ели, слушали, как где-то за деревьями смеются дети. Ветер шевелил листву, и по асфальту бегали солнечные зайчики. Я вдруг поймала себя на мысли, что впервые за день дышу полной грудью. Тёма, кажется, тоже это заметил, потому что перестал болтать и просто сидел рядом, глядя на карусель. Мне захотелось рассказать ему о дневнике, о том, как в седьмом классе я уже была в него влюблена, но слова застряли в горле. Не сейчас. Может, когда-нибудь.
* * *
В мастерскую мы вернулись, когда солнце уже начало клониться к закату. Дядя Паша стоял у ворот, уперев руки в бока, и вид у него был грозный.
— Волков! Ты где шляешься? Клиент через полчаса приедет, а карбюратор не собран!
— Виноват, дядь Паш, — Тёма виновато потёр затылок. — Исправлюсь.
Дядя Паша перевёл взгляд на меня, и его лицо смягчилось.
— А, это опять ты. Ну, ради такой девушки можно и опоздать. — Он подмигнул Тёме. — Смотри, парень, не упусти своё счастье.
Тёма покраснел и пробормотал что-то про «мы просто друзья». Я сделала вид, что меня очень заинтересовал ржавый глушитель в углу.
Тёма взял с верстака карбюратор, покрутил в руках и принялся откручивать какую-то мелкую гайку. Я отошла к окну — там, за мутным стеклом, рос старый вяз, и воробьи дрались за хлебную корку, которую кто-то бросил на подоконник снаружи. В мастерской гудел холодильник, и дядя Паша в подсобке гремел ящиками с инструментами. Радио, как всегда, бормотало что-то блюзовое, и Тёма начал тихонько подпевать, фальшивя на высоких нотах. Я улыбнулась. В этой пропахшей бензином комнате мне было удивительно спокойно, словно я нашла убежище, о котором не подозревала.
Он здесь на своём месте. И я почему-то тоже чувствую себя на своём.
Через какое-то время я поняла, что засиделась. Встала, потянулась.
— Пойду, Тём. А то тебя дядя Паша совсем съест.
Он поднял голову.
— Подожди, провожу.
— Не надо, работай. Я сама.
— Тогда напиши, как дойдёшь.
Я кивнула и вышла. В спину мне донеслось ворчание дяди Паши:
— Проводил бы, дурак.
Я улыбнулась и зашагала к дому.
* * *
В квартире было тихо. Родители, кажется, разъехались каждый по своим делам. На кухне горел свет — Кирилл сидел за столом и пил чай с печеньем. Увидев меня, он прищурился.
— Ты чего светишься? Как будто пятёрку получила.
Я села напротив и взяла печенье из его пачки.
— Да так. Гуляла. Хорошо.
— С кем? С Максом?
— Нет. С Тёмой.
Кирилл отложил печенье и посмотрел на меня внимательно.
— Волков? Тот самый, который с тобой с детства возится?
Я кивнула, не глядя на него.
— Он в тебя влюблён был, по-моему, ещё с садика, — сказал Кирилл. — Серьёзно, Ань. Я же видел, как он на тебя смотрел на выпускном. И раньше тоже. Ты просто не замечала.
Я молчала, крутила в пальцах чайную ложку.
Неужели все видят, кроме меня?
Кирилл отхлебнул чай и вдруг сказал совсем другим тоном, без обычной ехидцы:
— Знаешь, я сегодня понял кое-что. Когда они снова орали. Я сидел в наушниках, но всё равно слышал. И подумал: я не хочу так жить. Не хочу, чтобы у меня когда-нибудь была семья, где люди друг друга ненавидят и терпят ради детей. Лучше вообще одному.
Я подняла на него глаза.
— Кир…
— Нет, ты не подумай, я не жалуюсь. Просто хочу, чтобы ты знала: я не осуждаю тебя. За то, что ты ищешь кого-то, с кем дышится легко. Это правильно. Макс — он, конечно, крутой, но с ним ты как на экзамене. А с Волковым ты настоящая. Я же вижу.
Я молчала, потрясённая его словами. Мой младший брат, который вечно прятался в наушниках и планшете, сейчас говорил вещи, до которых я сама боялась додуматься.
— Я не знаю, Кир. Всё сложно.
— А когда было просто? — он встал и потрепал меня по плечу. — Просто не упусти его. Такие, как он, на дороге не валяются.
Он ушёл в свою комнату, оставив меня одну с остывшим чаем и гулкой тишиной.
* * *
Я смотрела в окно. Закат догорал, красил небо в персиковый и сиреневый. Где-то далеко залаяла собака, и ей ответила другая, поменьше. Я подумала о том, что сказал Кирилл: «Не хочу так жить». Может, и я не хочу. Может, хватит цепляться за то, что трещит по швам.
Я достала телефон. Открыла чат с Максом. Последние сообщения — его дежурное «спокойной ночи» и мой смайлик в ответ. Всё такое привычное, такое… пустое.
Набрала:
«Макс, нам надо поговорить. Завтра. Серьёзно».
Палец завис над кнопкой «отправить». Сердце гулко стучало в ушах.
Вот и всё. Обратного пути нет.
Я нажала. Сообщение улетело.
Отложила телефон и легла на кровать, глядя в потолок. Страх и облегчение сплелись внутри в тугой узел. Завтра всё решится. Завтра я наконец скажу то, что должна была сказать давно.
А пока — просто закрыла глаза и слушала, как за окном стрекочут сверчки, и где-то вдалеке затихает звук мотоцикла.
Поцелуй на закате
Аня
Сообщение улетело в пустоту.
Я смотрела на экран, но галочки оставались серыми. «Не доставлено» — мигнуло через минуту, потом исчезло. Может, он был не в сети. Может, телефон разрядился. А может, просто не хотел отвечать.
Весь следующий день я проверяла телефон каждые полчаса. Ничего. Макс молчал. Утро пришлось провести с мамой — она снова завела разговор о разводе, о каких-то документах, о том, что «пора определяться». Я механически кивала, подписывала бумаги, не вчитываясь. Мысли были далеко. Потом была прогулка до магазина, где я столкнулась с Лизой. Она стояла у прилавка с красками: выбирала между ультрамарином и кобальтом, хмуря брови так, будто от этого зависела чья-то жизнь.
— Привет, — я тронула её за плечо.
— А, привет. — Она подняла глаза, и я заметила, что под ними залегли тени. — Смотри, какой синий. Похож на небо перед грозой.
— Красивый. — Я покрутила в руках тюбик. — Лиз, ты не знаешь, Макс вчера никому не звонил?
Она на секунду замерла, потом пожала плечами.
— Я с ним не разговаривала. А что, вы опять поссорились?
— Нет. Просто… он не отвечает.
Лиза помолчала, потом сказала — слишком ровным голосом, как всегда, когда скрывала что-то важное:
— Перезвонит. Куда денется.
Я купила себе мороженое — фисташковое, просто чтобы чем-то занять руки, — и поплелась домой. Дома попыталась читать, но строчки расплывались перед глазами. Полила цветы на подоконнике, чуть не залила фиалку. К вечеру внутри скопилась такая тяжесть, что сидеть в четырёх стенах стало невозможно.
Я надела платье — то самое, в котором мы гуляли по оранжерее, — и вышла на улицу. Ноги сами понесли к реке, к старому деревянному пирсу, где мы с Максом когда-то любили сидеть, свесив ноги к воде. Раньше.
Пирс встретил меня скрипом досок и запахом тины. Солнце уже клонилось к закату, красило небо в оранжевый и розовый. Вода лежала гладкая, как зеркало, и в ней отражались редкие облака. Где-то у дальнего берега тарахтела моторная лодка, а на причале сидел старик с удочкой и курил трубку. Мир продолжал жить своей жизнью, и только у меня внутри всё застыло в ожидании.
Я дошла до середины, оперлась на перила и стала смотреть, как чайки кружат над дальним берегом. Дерево под пальцами было шершавым, нагретым за день, и пахло солью. В голове крутилось одно и то же: «Почему он не отвечает? Что я сделала не так?» Я прокручивала наши последние разговоры, его поцелуй в гараже, его «люблю тебя» по телефону. Всё казалось настоящим. Или я просто хотела, чтобы казалось.
Я достала из кармана телефон. Чат с Максом. Моё вчерашнее сообщение висело в одиночестве, как неприкаянное. Я уже хотела убрать мобильник, когда краем глаза заметила движение у дальнего конца пирса.
Две фигуры.
Я замерла. Парень — высокий, спортивный, в светлой футболке. Девушка — с распущенными чёрными волосами, в красном платье. Они стояли близко, почти касаясь друг друга, и смотрели на закат. Ветер донёс обрывок её смеха — низкого, грудного, такого знакомого.
Макс. И Соня.
Первым желанием было уйти. Развернуться и убежать, пока они не заметили. Но ноги будто приросли к доскам. Я стояла и смотрела, как в дурном сне. Старик с удочкой покосился на меня, но ничего не сказал — какое дело рыбаку до чужой беды.
Соня что-то говорила, жестикулируя, Макс слушал, наклонив голову. Потом она коснулась его рукава, провела ладонью вверх, к плечу. Он повернулся к ней. Её пальцы легли ему на грудь. Она приподнялась на цыпочки.
И поцеловала.
Не в щёку. Не дружески. По-настоящему. Её губы впились в его, и он ответил. Его рука легла ей на талию, притянула ближе. Закатное солнце горело у них за спинами, делая силуэты почти чёрными, как вырезанными из бумаги.
Я смотрела, и мир вокруг сузился до этой картинки. Чайки орали, вода плескалась о сваи, а я стояла и не могла дышать. Внутри что-то рухнуло — не метафорически, а почти физически, как будто грудную клетку сдавило ледяным обручем.
Она целует его. Моего парня. Сейчас. Пока я здесь.
Телефон выскользнул из ослабевших пальцев и стукнулся о доски. Я машинально наклонилась, подняла. Экран треснул в углу, но светился. Я сунула его в карман и попятилась.
Ноги наконец ожили. Я развернулась и побежала.
Доски пирса грохотали под ногами. Я вылетела на аллею и понеслась вдоль набережной, не разбирая дороги. В ушах стучала кровь, дыхание срывалось, слёзы застилали глаза, и мир превратился в размытое пятно. Одна босоножка слетела, я споткнулась, потеряла вторую, но даже не остановилась. Босые ступни чувствовали нагретый асфальт, мелкие камешки впивались в кожу, но эта боль была почти приятной — она отвлекала от той, что рвала грудь изнутри. Прохожие оборачивались мне вслед, кто-то что-то крикнул, но я не слышала.
Я добежала до старой скамейки под тополем и рухнула на неё. Грудь ходила ходуном, слёзы текли беззвучно, размазывая тушь по щекам. Я обхватила себя руками и попыталась вдохнуть. Воздух пах пылью, нагретой листвой и солью от моих слёз.
Как он мог? Мы же… он же говорил, что любит. Что я самая важная. Что всё будет хорошо.
Я достала телефон. Экран треснул в углу, но работал. Пальцы дрожали, пока я листала контакты. Лиза. Мама. Тёма.
Тёма.
Я нажала вызов. Гудки шли один за другим, и каждый отдавался в висках. Где-то на заднем плане у Тёмы гремело радио — он был в мастерской, как всегда. Я представила его, перепачканного маслом, с ключом в руке, и от этой картинки стало чуть легче.
— Воронцова? — его голос был удивлённым, но тёплым.
— Тёма… — мой голос сорвался на всхлип. — Он… они…
— Где ты? — перебил он. Без вопросов, без «что случилось». Просто: «Где ты?»
— На аллее у пирса. Я… я не могу идти.
— Стой на месте. Я сейчас. Десять минут.
Он положил трубку. Я прижала телефон к груди и закрыла глаза. Слёзы продолжали течь, но внутри, где-то глубоко-глубоко, затеплился крошечный огонёк. Тёма не задавал вопросов, не требовал объяснений. Он просто ехал. Как всегда.
Он едет. Он всегда приезжает.
Я не знаю, сколько прошло времени. Может, пять минут, может, вечность. Стало темнеть, и фонари на аллее зажглись один за другим, рисуя на асфальте жёлтые круги. Потом в тишине вечерней аллеи раздался гул мотора. Тёма затормозил у скамейки, заглушил мотор и слез. Посмотрел на меня — босую, заплаканную, в перепачканном платье, с размазанной тушью. Ничего не спросил. Просто снял с себя шлем и протянул мне.
— Держи.
Я взяла шлем, надела, застегнула ремешок непослушными пальцами. Встала со скамейки, подошла к мотоциклу. Села сзади. Обхватила Тёму за талию — не как раньше, одними кончиками пальцев, а крепко, прижимаясь всем телом. Уткнулась лицом в его спину, между лопаток. От него пахло бензином, железом и его обычным мылом.
Он завёл мотор, и мотоцикл сорвался с места. Мимо понеслись деревья, фонари, тёмные витрины. Я не оглядывалась. Не смотрела на пирс, где остались Макс и Соня, на закат, который обещал быть красивым, а стал свидетелем моего крушения. Я смотрела вперёд, в темнеющее небо, на дорогу, убегающую под колёса.
Внутри что-то медленно отпускало. Не боль — она останется надолго. А хватка, которой я держалась за иллюзию. За «идеальную пару». За «мы справимся».
Я знала. Я всегда знала. Просто боялась поверить.
Мотоцикл увозил меня прочь от пирса, от Макса, от той Ани, которая верила, что любовь можно заслужить терпением и пониманием. Куда он меня вёз, я не спрашивала. Это было неважно. Тёма просто катал меня по городу — мимо сонных дворов, мимо закрытого кинотеатра, мимо парка, где карусель спала под брезентом. Мы не говорили ни слова, и я была благодарна ему за это молчание.
У моего подъезда он заглушил мотор. Я слезла, стянула шлем, протянула ему. Наши пальцы соприкоснулись. Он посмотрел на меня — и в этом взгляде было всё, что он не говорил вслух: тревога, нежность, готовность быть рядом.
— Я в порядке, — сказала я, хотя это было неправдой.
— Завтра. Всё завтра. — Он кивнул. — Напиши, как доберёшься до квартиры.
Я кивнула. Он завёл мотор и уехал, а я ещё долго стояла у подъезда, глядя на удаляющийся огонёк фары.
Закат остался позади. Впереди была ночь. И, может быть, что-то ещё. Что-то, о чём я пока боялась думать.
Разрыв
Аня
Я не спала всю ночь.
Лежала, уставившись в потолок, и прокручивала в голове один и тот же момент: её рука на его груди, их сближающиеся лица, закат за спинами. Картинка была такой чёткой, будто выжженной на обратной стороне век. Закрываю глаза — вижу. Открываю — всё равно вижу.
Тёма вчера просто катал меня по городу. Молча. Без вопросов. Я сидела, прижавшись к его спине, и чувствовала, как ветер сушит мокрые щёки. Мы проехали по набережной, мимо спящих домов, мимо закрытых ларьков, мимо старой водонапорной башни, на которой кто-то вывел баллончиком «Спартак — чемпион». Он не спрашивал, что случилось. Не говорил «всё будет хорошо». Просто дал мне время прийти в себя.
У моего подъезда он заглушил мотор. Я слезла, отдала шлем. Наши взгляды встретились — в его глазах было понимание, но он ничего не сказал. Только кивнул.
Дома я сразу легла, не раздеваясь. Ворочалась до рассвета, считая трещины на потолке и пытаясь понять, в какой момент моя жизнь превратилась в сценарий дурацкого сериала. Под утро забылась тяжёлым, душным сном, а когда открыла глаза — солнце уже стояло высоко.
Телефон завибрировал. Я потянулась за ним. Семь пропущенных от Макса. И сообщения.
«Аня, прости»
«Я всё испортил»
«Тёма сказал, что ты была там. Что ты видела»
«Я буду в гараже. Весь день. Жду тебя. Нам надо поговорить»
Я перечитала последнее трижды. Значит, Тёма позвонил ему. Наверное, сразу после того, как отвёз меня. Не стал меня расспрашивать, но сделал так, чтобы Макс знал — я всё видела. Не для того, чтобы навредить. Чтобы мне не пришлось самой начинать этот разговор.
Спасибо, Волков.
В дверь постучали. Кирилл. Я разрешила войти, и он просунул голову в щель.
— Ты живая? Я слышал, ты ночью вернулась поздно.
— Живая. — Я села на кровати. — Макс меня предал.
Кирилл помолчал, потом вошёл и сел рядом.
— Расскажешь?
И я рассказала.
— Ты не ждёшь, что я буду какой-то… правильной. Не требуешь, чтобы я улыбалась, когда больно. Не говоришь «ты же понимающая».
Тёма откусил от стаканчика край вафли и пожал плечами.
— А зачем? Ты и так классная. Без приставок.
Я почувствовала, как щёки теплеют, и уткнулась в своё мороженое. Он говорит это так просто. Будто это очевидно.
Мы сидели молча, ели, слушали, как где-то за деревьями смеются дети. Ветер шевелил листву, и по асфальту бегали солнечные зайчики. Я вдруг поймала себя на мысли, что впервые за день дышу полной грудью. Тёма, кажется, тоже это заметил, потому что перестал болтать и просто сидел рядом, глядя на карусель. Мне захотелось рассказать ему о дневнике, о том, как в седьмом классе я уже была в него влюблена, но слова застряли в горле. Не сейчас. Может, когда-нибудь.
* * *
В мастерскую мы вернулись, когда солнце уже начало клониться к закату. Дядя Паша стоял у ворот, уперев руки в бока, и вид у него был грозный.
— Волков! Ты где шляешься? Клиент через полчаса приедет, а карбюратор не собран!
— Виноват, дядь Паш, — Тёма виновато потёр затылок. — Исправлюсь.
Дядя Паша перевёл взгляд на меня, и его лицо смягчилось.
— А, это опять ты. Ну, ради такой девушки можно и опоздать. — Он подмигнул Тёме. — Смотри, парень, не упусти своё счастье.
Тёма покраснел и пробормотал что-то про «мы просто друзья». Я сделала вид, что меня очень заинтересовал ржавый глушитель в углу.
Тёма взял с верстака карбюратор, покрутил в руках и принялся откручивать какую-то мелкую гайку. Я отошла к окну — там, за мутным стеклом, рос старый вяз, и воробьи дрались за хлебную корку, которую кто-то бросил на подоконник снаружи. В мастерской гудел холодильник, и дядя Паша в подсобке гремел ящиками с инструментами. Радио, как всегда, бормотало что-то блюзовое, и Тёма начал тихонько подпевать, фальшивя на высоких нотах. Я улыбнулась. В этой пропахшей бензином комнате мне было удивительно спокойно, словно я нашла убежище, о котором не подозревала.
Он здесь на своём месте. И я почему-то тоже чувствую себя на своём.
Через какое-то время я поняла, что засиделась. Встала, потянулась.
— Пойду, Тём. А то тебя дядя Паша совсем съест.
Он поднял голову.
— Подожди, провожу.
— Не надо, работай. Я сама.
— Тогда напиши, как дойдёшь.
Я кивнула и вышла. В спину мне донеслось ворчание дяди Паши:
— Проводил бы, дурак.
Я улыбнулась и зашагала к дому.
* * *
В квартире было тихо. Родители, кажется, разъехались каждый по своим делам. На кухне горел свет — Кирилл сидел за столом и пил чай с печеньем. Увидев меня, он прищурился.
— Ты чего светишься? Как будто пятёрку получила.
Я села напротив и взяла печенье из его пачки.
— Да так. Гуляла. Хорошо.
— С кем? С Максом?
— Нет. С Тёмой.
Кирилл отложил печенье и посмотрел на меня внимательно.
— Волков? Тот самый, который с тобой с детства возится?
Я кивнула, не глядя на него.
— Он в тебя влюблён был, по-моему, ещё с садика, — сказал Кирилл. — Серьёзно, Ань. Я же видел, как он на тебя смотрел на выпускном. И раньше тоже. Ты просто не замечала.
Я молчала, крутила в пальцах чайную ложку.
Неужели все видят, кроме меня?
Кирилл отхлебнул чай и вдруг сказал совсем другим тоном, без обычной ехидцы:
— Знаешь, я сегодня понял кое-что. Когда они снова орали. Я сидел в наушниках, но всё равно слышал. И подумал: я не хочу так жить. Не хочу, чтобы у меня когда-нибудь была семья, где люди друг друга ненавидят и терпят ради детей. Лучше вообще одному.
Я подняла на него глаза.
— Кир…
— Нет, ты не подумай, я не жалуюсь. Просто хочу, чтобы ты знала: я не осуждаю тебя. За то, что ты ищешь кого-то, с кем дышится легко. Это правильно. Макс — он, конечно, крутой, но с ним ты как на экзамене. А с Волковым ты настоящая. Я же вижу.
Я молчала, потрясённая его словами. Мой младший брат, который вечно прятался в наушниках и планшете, сейчас говорил вещи, до которых я сама боялась додуматься.
— Я не знаю, Кир. Всё сложно.
— А когда было просто? — он встал и потрепал меня по плечу. — Просто не упусти его. Такие, как он, на дороге не валяются.
Он ушёл в свою комнату, оставив меня одну с остывшим чаем и гулкой тишиной.
* * *
Я смотрела в окно. Закат догорал, красил небо в персиковый и сиреневый. Где-то далеко залаяла собака, и ей ответила другая, поменьше. Я подумала о том, что сказал Кирилл: «Не хочу так жить». Может, и я не хочу. Может, хватит цепляться за то, что трещит по швам.
Я достала телефон. Открыла чат с Максом. Последние сообщения — его дежурное «спокойной ночи» и мой смайлик в ответ. Всё такое привычное, такое… пустое.
Набрала:
«Макс, нам надо поговорить. Завтра. Серьёзно».
Палец завис над кнопкой «отправить». Сердце гулко стучало в ушах.
Вот и всё. Обратного пути нет.
Я нажала. Сообщение улетело.
Отложила телефон и легла на кровать, глядя в потолок. Страх и облегчение сплелись внутри в тугой узел. Завтра всё решится. Завтра я наконец скажу то, что должна была сказать давно.
А пока — просто закрыла глаза и слушала, как за окном стрекочут сверчки, и где-то вдалеке затихает звук мотоцикла.
Глава 10.
Поцелуй на закате
Аня
Сообщение улетело в пустоту.
Я смотрела на экран, но галочки оставались серыми. «Не доставлено» — мигнуло через минуту, потом исчезло. Может, он был не в сети. Может, телефон разрядился. А может, просто не хотел отвечать.
Весь следующий день я проверяла телефон каждые полчаса. Ничего. Макс молчал. Утро пришлось провести с мамой — она снова завела разговор о разводе, о каких-то документах, о том, что «пора определяться». Я механически кивала, подписывала бумаги, не вчитываясь. Мысли были далеко. Потом была прогулка до магазина, где я столкнулась с Лизой. Она стояла у прилавка с красками: выбирала между ультрамарином и кобальтом, хмуря брови так, будто от этого зависела чья-то жизнь.
— Привет, — я тронула её за плечо.
— А, привет. — Она подняла глаза, и я заметила, что под ними залегли тени. — Смотри, какой синий. Похож на небо перед грозой.
— Красивый. — Я покрутила в руках тюбик. — Лиз, ты не знаешь, Макс вчера никому не звонил?
Она на секунду замерла, потом пожала плечами.
— Я с ним не разговаривала. А что, вы опять поссорились?
— Нет. Просто… он не отвечает.
Лиза помолчала, потом сказала — слишком ровным голосом, как всегда, когда скрывала что-то важное:
— Перезвонит. Куда денется.
Я купила себе мороженое — фисташковое, просто чтобы чем-то занять руки, — и поплелась домой. Дома попыталась читать, но строчки расплывались перед глазами. Полила цветы на подоконнике, чуть не залила фиалку. К вечеру внутри скопилась такая тяжесть, что сидеть в четырёх стенах стало невозможно.
Я надела платье — то самое, в котором мы гуляли по оранжерее, — и вышла на улицу. Ноги сами понесли к реке, к старому деревянному пирсу, где мы с Максом когда-то любили сидеть, свесив ноги к воде. Раньше.
Пирс встретил меня скрипом досок и запахом тины. Солнце уже клонилось к закату, красило небо в оранжевый и розовый. Вода лежала гладкая, как зеркало, и в ней отражались редкие облака. Где-то у дальнего берега тарахтела моторная лодка, а на причале сидел старик с удочкой и курил трубку. Мир продолжал жить своей жизнью, и только у меня внутри всё застыло в ожидании.
Я дошла до середины, оперлась на перила и стала смотреть, как чайки кружат над дальним берегом. Дерево под пальцами было шершавым, нагретым за день, и пахло солью. В голове крутилось одно и то же: «Почему он не отвечает? Что я сделала не так?» Я прокручивала наши последние разговоры, его поцелуй в гараже, его «люблю тебя» по телефону. Всё казалось настоящим. Или я просто хотела, чтобы казалось.
Я достала из кармана телефон. Чат с Максом. Моё вчерашнее сообщение висело в одиночестве, как неприкаянное. Я уже хотела убрать мобильник, когда краем глаза заметила движение у дальнего конца пирса.
Две фигуры.
Я замерла. Парень — высокий, спортивный, в светлой футболке. Девушка — с распущенными чёрными волосами, в красном платье. Они стояли близко, почти касаясь друг друга, и смотрели на закат. Ветер донёс обрывок её смеха — низкого, грудного, такого знакомого.
Макс. И Соня.
Первым желанием было уйти. Развернуться и убежать, пока они не заметили. Но ноги будто приросли к доскам. Я стояла и смотрела, как в дурном сне. Старик с удочкой покосился на меня, но ничего не сказал — какое дело рыбаку до чужой беды.
Соня что-то говорила, жестикулируя, Макс слушал, наклонив голову. Потом она коснулась его рукава, провела ладонью вверх, к плечу. Он повернулся к ней. Её пальцы легли ему на грудь. Она приподнялась на цыпочки.
И поцеловала.
Не в щёку. Не дружески. По-настоящему. Её губы впились в его, и он ответил. Его рука легла ей на талию, притянула ближе. Закатное солнце горело у них за спинами, делая силуэты почти чёрными, как вырезанными из бумаги.
Я смотрела, и мир вокруг сузился до этой картинки. Чайки орали, вода плескалась о сваи, а я стояла и не могла дышать. Внутри что-то рухнуло — не метафорически, а почти физически, как будто грудную клетку сдавило ледяным обручем.
Она целует его. Моего парня. Сейчас. Пока я здесь.
Телефон выскользнул из ослабевших пальцев и стукнулся о доски. Я машинально наклонилась, подняла. Экран треснул в углу, но светился. Я сунула его в карман и попятилась.
Ноги наконец ожили. Я развернулась и побежала.
Доски пирса грохотали под ногами. Я вылетела на аллею и понеслась вдоль набережной, не разбирая дороги. В ушах стучала кровь, дыхание срывалось, слёзы застилали глаза, и мир превратился в размытое пятно. Одна босоножка слетела, я споткнулась, потеряла вторую, но даже не остановилась. Босые ступни чувствовали нагретый асфальт, мелкие камешки впивались в кожу, но эта боль была почти приятной — она отвлекала от той, что рвала грудь изнутри. Прохожие оборачивались мне вслед, кто-то что-то крикнул, но я не слышала.
Я добежала до старой скамейки под тополем и рухнула на неё. Грудь ходила ходуном, слёзы текли беззвучно, размазывая тушь по щекам. Я обхватила себя руками и попыталась вдохнуть. Воздух пах пылью, нагретой листвой и солью от моих слёз.
Как он мог? Мы же… он же говорил, что любит. Что я самая важная. Что всё будет хорошо.
Я достала телефон. Экран треснул в углу, но работал. Пальцы дрожали, пока я листала контакты. Лиза. Мама. Тёма.
Тёма.
Я нажала вызов. Гудки шли один за другим, и каждый отдавался в висках. Где-то на заднем плане у Тёмы гремело радио — он был в мастерской, как всегда. Я представила его, перепачканного маслом, с ключом в руке, и от этой картинки стало чуть легче.
— Воронцова? — его голос был удивлённым, но тёплым.
— Тёма… — мой голос сорвался на всхлип. — Он… они…
— Где ты? — перебил он. Без вопросов, без «что случилось». Просто: «Где ты?»
— На аллее у пирса. Я… я не могу идти.
— Стой на месте. Я сейчас. Десять минут.
Он положил трубку. Я прижала телефон к груди и закрыла глаза. Слёзы продолжали течь, но внутри, где-то глубоко-глубоко, затеплился крошечный огонёк. Тёма не задавал вопросов, не требовал объяснений. Он просто ехал. Как всегда.
Он едет. Он всегда приезжает.
Я не знаю, сколько прошло времени. Может, пять минут, может, вечность. Стало темнеть, и фонари на аллее зажглись один за другим, рисуя на асфальте жёлтые круги. Потом в тишине вечерней аллеи раздался гул мотора. Тёма затормозил у скамейки, заглушил мотор и слез. Посмотрел на меня — босую, заплаканную, в перепачканном платье, с размазанной тушью. Ничего не спросил. Просто снял с себя шлем и протянул мне.
— Держи.
Я взяла шлем, надела, застегнула ремешок непослушными пальцами. Встала со скамейки, подошла к мотоциклу. Села сзади. Обхватила Тёму за талию — не как раньше, одними кончиками пальцев, а крепко, прижимаясь всем телом. Уткнулась лицом в его спину, между лопаток. От него пахло бензином, железом и его обычным мылом.
Он завёл мотор, и мотоцикл сорвался с места. Мимо понеслись деревья, фонари, тёмные витрины. Я не оглядывалась. Не смотрела на пирс, где остались Макс и Соня, на закат, который обещал быть красивым, а стал свидетелем моего крушения. Я смотрела вперёд, в темнеющее небо, на дорогу, убегающую под колёса.
Внутри что-то медленно отпускало. Не боль — она останется надолго. А хватка, которой я держалась за иллюзию. За «идеальную пару». За «мы справимся».
Я знала. Я всегда знала. Просто боялась поверить.
Мотоцикл увозил меня прочь от пирса, от Макса, от той Ани, которая верила, что любовь можно заслужить терпением и пониманием. Куда он меня вёз, я не спрашивала. Это было неважно. Тёма просто катал меня по городу — мимо сонных дворов, мимо закрытого кинотеатра, мимо парка, где карусель спала под брезентом. Мы не говорили ни слова, и я была благодарна ему за это молчание.
У моего подъезда он заглушил мотор. Я слезла, стянула шлем, протянула ему. Наши пальцы соприкоснулись. Он посмотрел на меня — и в этом взгляде было всё, что он не говорил вслух: тревога, нежность, готовность быть рядом.
— Я в порядке, — сказала я, хотя это было неправдой.
— Завтра. Всё завтра. — Он кивнул. — Напиши, как доберёшься до квартиры.
Я кивнула. Он завёл мотор и уехал, а я ещё долго стояла у подъезда, глядя на удаляющийся огонёк фары.
Закат остался позади. Впереди была ночь. И, может быть, что-то ещё. Что-то, о чём я пока боялась думать.
Глава 11.
Разрыв
Аня
Я не спала всю ночь.
Лежала, уставившись в потолок, и прокручивала в голове один и тот же момент: её рука на его груди, их сближающиеся лица, закат за спинами. Картинка была такой чёткой, будто выжженной на обратной стороне век. Закрываю глаза — вижу. Открываю — всё равно вижу.
Тёма вчера просто катал меня по городу. Молча. Без вопросов. Я сидела, прижавшись к его спине, и чувствовала, как ветер сушит мокрые щёки. Мы проехали по набережной, мимо спящих домов, мимо закрытых ларьков, мимо старой водонапорной башни, на которой кто-то вывел баллончиком «Спартак — чемпион». Он не спрашивал, что случилось. Не говорил «всё будет хорошо». Просто дал мне время прийти в себя.
У моего подъезда он заглушил мотор. Я слезла, отдала шлем. Наши взгляды встретились — в его глазах было понимание, но он ничего не сказал. Только кивнул.
Дома я сразу легла, не раздеваясь. Ворочалась до рассвета, считая трещины на потолке и пытаясь понять, в какой момент моя жизнь превратилась в сценарий дурацкого сериала. Под утро забылась тяжёлым, душным сном, а когда открыла глаза — солнце уже стояло высоко.
Телефон завибрировал. Я потянулась за ним. Семь пропущенных от Макса. И сообщения.
«Аня, прости»
«Я всё испортил»
«Тёма сказал, что ты была там. Что ты видела»
«Я буду в гараже. Весь день. Жду тебя. Нам надо поговорить»
Я перечитала последнее трижды. Значит, Тёма позвонил ему. Наверное, сразу после того, как отвёз меня. Не стал меня расспрашивать, но сделал так, чтобы Макс знал — я всё видела. Не для того, чтобы навредить. Чтобы мне не пришлось самой начинать этот разговор.
Спасибо, Волков.
В дверь постучали. Кирилл. Я разрешила войти, и он просунул голову в щель.
— Ты живая? Я слышал, ты ночью вернулась поздно.
— Живая. — Я села на кровати. — Макс меня предал.
Кирилл помолчал, потом вошёл и сел рядом.
— Расскажешь?
И я рассказала.
