– Не положено! Еще нет приема!
Но ждать еще два часа он был не в силах, и, слушая очередное «Телефон абонента выключен или находится вне зоны действия сети», Алексей буквально залетел в лифт, оставив бурого от негодования охранника за закрытыми дверями.
Холл дородового отделения встретил его серо-белой местами облупленной краской, одинокими деревянными скамейками вдоль стен и табличками многочисленных кабинетов: «Офтальмолог», «Психолог для беременных», «Лор», «УЗИ для пациенток отделения», «Кардиолог». Василек слышала, как поговаривали, что из-за намечающегося ремонта в самой консультации многих специалистов временно переведут сюда, но он не думал, что так скоро. Таблички не кончались. Казалось, сюда переехали все специалисты. Приютилось даже несколько участковых.
Нужная палата располагалась в самом конце коридора, и, к радости Алексея, на стуле возле двери сидел плотный мужчина. В нем он признал Николая Марыхина в гражданке, представленного ему Рукавицей после того, как они вышли из кафе. Полицейский кивнул и уставился в телефон. Алексей открыл дверь и замер. В палате было четыре койки: все заняты, но жену он увидел сразу. Белое как простыня лицо, обрамленное огненными волосами, бросалось в глаза подобно алому пятну на снегу. Он невольно вспомнил ночной образ и быстро подошел к Василисе. Рука была холодной: в последнее время жена часто мерзла. Дыхание ровное и это успокаивало. Она спала. Его Василек просто спала. Алексей улыбнулся, потянувшись к телефону на тумбочке. Выключен. А он с ума сходит. Бедная Клавдия Евгеньевна сидит на таблетках, а мобильный просто выключен. Злости, раздражения не было, хотя со своей беременностью его Василек и стала забывчивой, но сейчас этот факт лишь радовал. Страхи оказались напрасными. С ней все хорошо. Все хорошо.
– Лешка? – прозвучало тихо, тонко, – ты здесь?
– Да, Василек. Как ты себя чувствуешь? – коснулся щеки – холодная. Все тело было словно ледышка, один лишь взгляд излучал слабое тепло.
– Нормально. С ребенком все в порядке, – и тут она заплакала.
– Ну-ну, Василек, тише. Все позади, – и сам тяжело выдохнул. Сердце билось как ненормальное: может сказывались три выпитые чашки крепкого кофе, а может волнение или тревожная ночь, но стучало оно неистово. На какой-то миг Алексею даже стало трудно дышать, но, глядя на заплаканную супругу, он сумел взять себя в руки и молниеносно перевел тему, не давая женским слезам перейти в истерику.
«Не говори о преступнике», – вспомнил он слова Рукавицы и соврал, будто шляпка оказалась подарком от одной из ее коллег.
– Лешка, ты врешь. Зачем кому-то было оставлять ее в двери?
– Твоя Ася любит сюрпризы. Уверен, это она.
Василиса утерла слезы и задумалась:
– Ася? В принципе, могла. Получается, я зря испугалась?
– Конечно, Василек. Маньяка же поймали, помнишь? Он на принудительном лечении, так что бояться некого. С Асей я сам поговорю. А ты лежи, восстанавливайся. Береги малышку, – Алексей протянул руку и погладил живот.
– Малышку… – немного грустно протянула Василиса, – а может малыша. Мы так и не знаем. Лешка, – резко приподнялась и тут же опустилась обратно, – поговори с врачом. Мне ничего не сказали. Возможно, они знают пол.
– Хорошо. А ты лежи и никаких резких движений, – он улыбнулся, а Василиса немного успокоившись начала жаловаться на невкусный завтрак и канючить булку с вареньем.
Он пообещал принести «Кашу-Малашу» из кабачка, тыквы и апельсина, а заодно захватить зарядку для телефона. Поговорили еще чуть-чуть на отстраненные темы, затем он проверил сохранность вещей в тумбочке, положил на салфетку помытое яблоко, и потом они попрощались. Василиса еще не набралась сил и выглядела измотанной: глаза слипались и ей все время было холодно. Алексей укутал ее в больничный плед, и едва она уснула, вышел из палаты.
Снаружи ждали хмурый охранник и не менее хмурый Марыхин.
– Вы должны были сообщить Григорию куда и зачем направляетесь, – полицейский выглядел недовольным, – мое дело – охранять вашу жену, а не прикрывать вас перед охраной.
– Надо было по-человечески объяснить. У меня у самого жена здесь лежит. Что, я не понял бы? Тем более, когда такая внештатная ситуация. – Охранник повернулся к Марыхину: – Я чай принесу. Будешь? Если сидишь тут с восьми, то наверняка жрать хочешь. Могу бутерброды захватить.
Тот кивнул.
– А если вы здесь, то кто на посту? – теперь хмурился Алексей.
– Сменщик, – отмахнулся охранник.
Алексей попрощался и пошел к выходу. Обернувшись, он увидел, как охранник садится на скамейку, а полицейский заходит в туалет. Уверенность в безопасности жены начала медленно таять. Рукавица вчера показался ему надежным, Марыхин же, напротив, вызывал, скорее, обратную реакцию. Подавив волнение, Алексей нажал первый этаж. Его Василек хотела варенье, и он намеревался выполнить ее маленькую прихоть как можно скорее. К тому же она должна была быть на связи, а сделать это с разряженным телефоном невозможно. Ухмыльнулся, подумав о том, что сам забыл зарядку в прихожей еще вчера, когда собирал сумку, и вышел из лифта.
Пост охранника пустовал.
...
Клавдия Евгеньевна захотела поехать вместе с Алексеем и пообещала прихватить любимые василисочкины котлетки, поэтому второй раз – уже в часы приема – они пришли вдвоем. О полицейском у двери Клавдия Евгеньевна знала, но дочери не рассказала, здраво рассудив, что узнай дочь правду, начнет снова нервничать, а это было ни к чему. Поэтому для нее это был дежурный, сообщающий на пост о состоянии пациенток. Василиса немного удивилась, но задумываться об этом не стала: тот никак не мешал, в палату не входил и вел себя тихо, мирно уткнувшись в экран мобильника.
Пока мать и дочь обсуждали беременность, Алексей зашел к лечащему доктору и выяснил все о состоянии жены. Низкая пухлая женщина с короткой стрижкой сообщила, что сейчас с Василисой и ее ребенком все в относительном порядке, но в связи со случившимся им придется остаться под наблюдением, а если ситуация не изменится к лучшему, то так будет до конца беременности. Она объясняла что-то про образование нескольких кист, давление и тяжелую степень анемии, но он не понял ничего, кроме одного – его Василек может поселиться в больнице. Как сообщить об этом ей самой не знал. Она так любила смотреть фильмы по вечерам, сидя вместе на диване и уминая разные булочки, пирожки, копчености и соленые помидоры. По утрам ей нравилось класть голову ему на грудь и планировать, чем они займутся. Как она без всего этого в палате, где только и говорят что о трудностях во время беременности? После ужаса с маньяком ей необходим был покой, минимум волнений. Ей полагался отдых и счастливое забвение в руках мужа. А в больнице можно сохранять спокойствие? Часы приема расписаны, питаться как хочешь запрещают, выходить на улицу и то на пять минут, не больше, и на территории рядом с роддомом, телевизора нет, вай-фай лимитирован, отбой в девять вечера. Да его Василек с ума сойдет!
Возвращаясь в палату, Алексей так и не решил, как сообщить новость супруге, не сомневаясь, что даже всего пять дней в этом месте равносильны для нее каторге.
– Лешка, ты поговорил с врачом? Что она сказала? Мне можно домой или нужно остаться здесь? Мама считает, что нужно послушать врача. Так что? А про пол узнал?
– Про пол забыл. Василек, – выложил зарядку на стол и самолично включил в сеть, – здесь ты под присмотром специалистов, поэтому…
– Вот и славно, – перебила сообразительная Клавдия Евгеньевна, – у плиты стоять не нужно, дел никаких. Лежи и отдыхай.
Одна из соседок громко хмыкнула, другая – Лида, с которой Василиса успела подружиться, пробубнила про обход врачей ни свет ни заря. Василиса помахала новой подруге и все же заметно погрустнела.
– Василек, я буду тебя навещать каждый день, не волнуйся.
– Василисочка, и я буду приезжать. Хочешь я завтра пирог испеку?
– Яблочный?
– Да, Василисочка, у меня еще много яблочек осталось. Лешенька, достань из пакета, помой.
Мужчина выполнил просьбу и протянул жене ароматный фрукт.
Василиса вгрызлась в зеленый бок и улыбнулась:
– Мама, а сахарную корочку как в детстве сделаешь?
Пожилая женщина кивнула, а после прижалась губами к щеке дочери.
– Ну ладно. С пирогом я здесь может и выживу.
– Я скучать не дам, – пообещала Лида, – но от пирога тоже не откажусь.
– Угощу, – пообещала Василиса, а затем обратилась к мужу: – Лешка, а колбаска дома осталась?
Тот кивнул.
– Тогда и ее прихватите. И кетчуп.
– Устроим пир, – подхватила Лида, – мой обещал картошки пожарить. А пока есть семечки. Хочешь?
– Фу! – донеслось от соседки, лежавшей у стенки, – лучше бы о здоровье позаботились, да, Маш?
Та, которую назвали Машей, мирно спала и ничего не ответила. А Василиса показала недовольной соседке язык, и они вместе с Лидой рассмеялись.
Клавдия Евгеньевна и Алексей переглянулись, подумав об одном и том же. О том, какая Василиса еще ребенок, и в унисон вздохнули, смутно представляя, как этот ребенок будет воспитывать настоящего младенца.
Тем временем полицейскому Марыхину, увлеченно рассматривающему девушек топлес, пришло уже не первое сообщение:
– Как она себя чувствует?
– Нормально: улыбается, ходит по коридорам.
– С новой подругой?
– Да. Но курить та ходит одна.
– Курить… Хорошо. Это интересно. Следи за ней, а я займусь подругой. Новое действующее лицо – это любопытно. Да, иначе и быть не может.
А примерно через полчаса в блоге Еu1h24 появилась свежая запись.
Произошла замена – подруга-дизайнер остается жить. Но Рыж должна страдать. Надеюсь, когда все закончится мне станет спокойнее. Умиротворение. Не к этому ли мы все стремимся? Кстати, в юности я писал стихи. Они как раз и приносили то самое умиротворение. Как думаете, прислать ей стишок? Надо будет обдумать на досуге. Да, иначе и быть не может.
Понравилось: 21
Не понравилось: 1
Прода от 06.07.2019, 23:06
Глава 28
За всю дорогу они не обмолвились и словом: Соколов больше не откровенничал, сосредоточившись на дороге, а Селиверстова мысленно подавляла раздражение, так и норовившее прорваться наружу. Сложно оставаться спокойной, когда рядом человек, вызывающий столь противоречивые эмоции. Рядом с ним ее собственное самообладание шло множественными трещинами, и она делала несвойственные ей вещи. Например, причесывала волосы дольше обычного, чуть ярче красила губы, а еще сидела сейчас в машине вместо того, чтобы ехать в транспорте и заниматься изучением людей. От поездок с Бризом она всегда категорично отказывалась, а с Димой спорила, но в итоге соглашалась. И это выводило из себя.
– Созвонимся, – сухо бросил он, стоило ей выйти из автомобиля, и не успела она порядком возмутиться, как Соколов начал выруливать со двора.
«Ну и черт с тобой! Муть! Дьявольская муть! – подумала про себя Александра. – Я не побегу за машиной и махать вслед не буду!» – гордо развернулась и пошла к подъезду.
Второй раз за последние часы он взбесил ее так, как это не удавалось никому еще со времен школы. Что это за молчанка всю дорогу? Почему он не попрощался? Не поцеловал как обычно? Нет, она не хотела, вернее, не сильно хотела нежности ввиду недавних открытий, но этот факт все равно раздражал. Да ее все в нем раздражало! Начиная от спеси и дурацкой привычки оставлять зубную щетку на раковине, заканчивая всегда гармоничными цветами в одежде и вездесущими смешинками в глазах.
Громко звякнув связкой ключей, брошенной на тумбочку, Селиверстова скинула сапоги и пальто, даже не заботясь о том, чтобы убрать их, и бросилась на кухню. Любимая горка носков, спрятанная под скамейкой, и чай с ударной дозой сладкого, – вот, что могло избавить от пагубных эмоций, вернув возможность к трезвому мышлению. Но, как назло, запасы истончились: половина шоколадного батончика и пара «курабье». Виня даже в этом Соколова, Александра буквально проглотила вышеперечисленное, натянула темно-серые носки, схватила со стола вчерашний холодный чай и уткнулась лицом в поджатые колени. Отчего-то хотелось плакать. Отчего-то было страшно и больно. В душе поселилась пустота. Боясь окончательно увязнуть в болоте начинающейся депрессии, которая тоже не являлась со школьных времен, Александра закрыла глаза и начала медитировать. Погода за окном к этому располагала: тихий шелест снега по карнизу и тонкие лучи словно бутафорского солнца, которые не грели, не слепили – падали на дома, деревья и будто застывали, напуганные минусовой температурой.
Внезапно в памяти всплыла известная сказка про Снежную королеву – первую прочитанную самостоятельно. Она не очень любила эту историю. Королева в детстве вызывала страх, Герда – недоумение, а Кай вовсе не запомнился. Кого Селиверстова помнила хорошо, так это разбойницу. Но один персонаж изменить отношение к сказке не сумел. В итоге книга осталась ее гордостью, но не любовью.
«Красное платье могло бы согреть королеву», – внезапная и странная мысль породила старые воспоминания о том, как маленькая Саша сама душевно замерзала из-за ссор с родителями, недопонимания сверстников, безответной любви и как справлялась с внутренним холодом. Носки, свитер, шарф обязательно красного цвета и чем ярче, тем надежнее. Они чудесным образом могли утихомирить стужу, растопить лед, который возникал от одной материнской усмешки. Они помогали вернуть спокойствие и согревали.
Красный цвет был для Александры универсален: в зависимости от ситуации он мог вызвать желание бороться за свои принципы и свободу – подобное не раз случалось в период взросления – а мог напугать едва ли не до икоты, как в случае со свитером Фредди Крюгера. Не то чтобы она до сих пор боялась персонажа, созданного Уэсом Крэйвеном, нет, просто красный свитер в темно-зеленую полоску ассоциировался с чем-то неприятным, мрачным. И пусть сам Уэс подобрал эти цвета, так как считал, что именно такое сочетание хуже всего воспринимается глазом, ей образ Крюгера впечатался в память так, словно она с ним родилась. Не самое приятное ощущение. Да и сам Фрэдди отнюдь не красавчик: изуродованный ожогами, язвами. Перед глазами всплыли кадры котельной, где он гнался за очередной жертвой, а затем появились воспоминания о реальном месте, где сжигали людей. Александра отогнала наваждение, помотав головой, чуть не расплескала чай и заставила себя не думать об огне. Если свитер вместе с его носителем являлись скорее пережитками детских страхов, то котельная пугала по-настоящему и до сих пор. Селиверстова с трудом смотрела на пламя, даже искусственное. Заставляла себя смотреть, успокаивала разумными доводами, но страх по-прежнему был сильнее.
Она сердито вздохнула, допила чай, стряхнула в раковину крошки и подумала: «А чем красный цвет является для Петрова, Шифровальщика и самой Василисы? Почему он главенствует? И не может ли объяснить взаимосвязь жертвы с преступником?»
Мысль нелогичная, но все равно казалась правильной. Сама не заметив как, Александра полностью перестала тревожиться об отношениях с Соколовым и погрузилась в расследование, а когда поняла, что, по сути, делает то, что он просил – разозлилась.
