Только вот… Герцогиня смотрела с добром, даже зная, что он виновник ее несчастий, она жалела его, а Моргана смотрит с ненавистью, даже когда он спасал ее. Она ненавидит. И золотой блеск от силуэта герцогини еще подрагивает пылью на том же кресле, где рыдал когда-то Утер, не видевшийся более со своей любовницей и даже не посетивший ее похороны.
И тут же другой облик приходит в память — герцогиня, с опухшим от слез лицом, выплаканными, потускнелыми глазами, протягивает к нему длинные ледяные руки и почти что воет, цепляясь за его одеяния:
-Вытрави…вытрави его, Мерлин. Из моего чрева! Я не могу родить этого ублюдка. в нем ЕГО кровь!
Как тяжела память, как она легко разрушает его сознание шаг за шагом, порождаясь будто бы из естественности, но обращаясь в ужасные, ледяные щупальца, в змей, что обвивают его горло петлей!
-Мерлин?! — голос слишком знаком и слишком тяжел для этой минуты. Мерлин вздрагивает и оборачивается, чтобы увидеть Моргану перед собою. Она стоит — само воплощение скорби, которому и хочется верить, и нельзя. Ярость — нахлынувшая сиюминутная ярость на фею, отступила и теперь она видит перед собою не врага, и не человека, что разрушил ее жизнь, а простого старика, который перед дыханием грядущей серебряной вечности вынужден оставить свой приют. Может быть, он и сам осознаёт это, но как не хочется произносить это слух.
-Пришла поглумиться? — спрашивает Мерлин. Он хочет, чтобы его слова прозвучали резко и даже грубо, он хочет показать, что знает все ее замыслы и видит ее саму насквозь, но вместо этого голос его безжизнен. Вместо обещанного «ха-ха, я на три шага впереди тебя», звучит «добивай…». И добивать Моргане не хочется. Она не собирается бить камнями того, кто уже забит ими.
-Пришла помочь собрать вещи, — она хочет показать, что сильнее Мерлина, но ее «я победила тебя, смотри, как легко я тебя свалила», звучит скорее как «мне…жаль. Я хотела бы, чтобы мне было только жаль…или только злорадно».
-У меня нет так много вещей, чтобы понадобились молодые руки, — отвечает Мерлин. Но снова в его вежливом «пошла прочь» звучит совсем другое: «пожалуйста, останься!» И, наверное, в Моргане больше от ведьмы, чем от феи, потому что, если феи не угадывают мыслей, ведьма их угадывает почти без труда. И она, словно не слыша Мерлина, остается.
-Я собрал свои пожитки, — продолжает Мерлин. Поражаясь тому, как мала его жизнь, раз без труда вошла в сундук. И это он — друид! А что до людей, век которых еще меньше? Их жизнь что, может вместиться и вовсе в холщовый мешок? — Книги, средства, все оставляю. Ты умная, разберешься, тебе…нужнее. Забираю одежду, пару милых вещей для моей души, некоторые артефакты и память — вот и весь я. Я, которого, быть может, и не было.
-На месте Артура я бы не сказала бы так, — Моргана почти не врет. На месте Артура она бы не допустила усиления Мерлина и отослала бы его прочь, творя политику по своим мыслям, но к чему Мерлину это знать?
-Ты бы сказала, что я должен убираться прочь, что я сволочь и ничтожество и не скажу, что ты сильно бы ошиблась в своих словах, — заканчивает за нее Мерлин и едва заметно улыбается, — Моргана, ты можешь мне не верить, но мне очень жаль. Того вечера… сейчас я бы поступил иначе. Сейчас я бы…
-Сейчас? — Моргана знакомо…слишком знакомо для Мерлина, улыбается. Так улыбалась герцогиня Корнуэл и по этой улыбке е увидел Утер Пендрагон. Ах, эта улыбка! Игра ли теней памяти? Наследие?
-Сейчас? — шепотом, сама не зная, чего боясь, переспрашивает Моргана, — Мерлин, нет никакого «сейчас»! есть то, что было. Есть то, что будет. Поздно уже думать о том, что могло бы все пойти иначе, если бы кто-то умел говорить «нет», или же говорить «да». Я часто думала, что на месте своей матери…как я бы поступила? Я пыталась представить, как надо любить своего мужа, чтобы не подумать, что отказываешь королю? Ты ставишь под удар семью, земли, себя… да, ты спасаешь любовь и верность, но… я бы так не смогла. Я из другого материала.
-И как бы поступила ты? — Мерлин смотрит на Моргану, но он не может узнать ее. Она и напоминает ему и герцогиню, и дикого зверька, которого напрасно пытаются сделать ручным, и кого-то еще, жуткого и неугаданного.
-Я бы спросила Утера, действительно ли он хочет этого? — Моргана вскидывает голову, смотрит на Мерлина с вызовом и Мерлин стыдливо отводит взор, — я бы пришла к нему, притворяясь покорной… и отравила бы!
-Не так легко отнять жизнь, — возражает Мерлин, — твоя мать была благочестивой женщиной, богобоязненной. Она чтила и птицу, и рыбу, и плакала, когда вяли розы в ее саду.
-Она была слаба, — Моргана поднимается из кресла, — я бы не посмела быть слабой. Слабость — это позор. Слабость — это смерть. Смерть для всех! Я не была рождена убийцей, Мерлин, но клянусь тебе: я резала глотки почище главарей Тракта!
-И что дальше? — Мерлин тоже поднимается и что-то невысказанное замирает в его неоконченном вопросе и в ее глазах. Словно бы возвращается золотая пыль. Словно бы время расступается полотном, обнажая знакомые черты, знакомую картину, но чужую! Странно чужую. Это и было, и не было — как будто бы две реальности сошлись сейчас перед взором Мерлина и он,
поражаясь собственной слепоте, восклицает вдруг, сбивая весь настрой их, возможно последнего, диалога:
-Как ты походишь на мать!
Ля Морганы это как пощечина и ледяное озеро одновременно. Она отшатывается, хватаясь пальцами за свое платье, словно за спасение. Она смотрит тьмой.
-Просто знай это, — Мерлин закрывает крышку своего сундука, и обращается к слугам, призывая их нести уже сундук на готовую повозку. Слуги выносят быстро его вещи, и Моргана успевает отойти. Мерлин делает шаг к дверям, и Моргана встает у него на пути.
-Скажи мне, — просит Моргана, и ищет слова, сминая, отчаянно, платье пальцами, — скажи мне…что-нибудь.
Мерлин целует ее в лоб — осторожно и быстро. Пока не истаяла золотая пыль прошлого. Затем он неловко хлопает ее по плечу и выходит за порог уже не своих покоев, оставляя Моргану Корнуэл в одиночестве.
-Стоп! — Мелеагант поднял руку, призывая де Шенье остановить свой доклад по деятельности испанца-кораблестроителя. Мелеагант увидел замершего на пороге Уриена и решил, что графу незачем знать тонкости его деяний, наверняка вести у него получше.
-Ступай, — разрешает принц де Горр своему фанатичному слуге и тот, кланяясь, уходит, недобро сверкнув глазами в сторону появившегося графа Мори. — Ну?
-Он очаровательно меня ненавидит, — Уриен проводил слугу принца взглядом, полным искреннего сочувствия и обратился к Мелеаганту, — как сообщили твои милые ушки из Камелота, Мерлина изгнали!
У Мелеаганта даже вино пролилось на бархат костюма, так как принц значительно поперхнулся и закашлялся, услышав сие.
-Что? — не поверил он. — Кто? Как? Ладно… так, ладно, то есть ты хочешь мне сказать, что его ублюдское величество решил, что Мерлин ему больше не нужен? Что хватит с друида и того, что он возвел его на престол и удерживал Камелот от живой иллюстрации «Апокалипсиса»?
-Про ублюдское величество мне понравилось, — признал, призадумавшись, Уриен, — но да. В общем, говорят, что Мерлин убил служанку, которую прежде заставил шпионить за королевой и за Морганой.
-А? — Мелеагант повторно закашлялся. — Нет, за Морганой шпионить — святое дело, но Гвиневра?! На кой черт? Что она из себя представляет? Хотя нет, логично. Или нет…позови Лилиан, я что-то под впечатлением, не могу сообразить.
-Ты позвал меня посоветоваться? — не поверила Лилиан, появляясь через десять минут в кабинете принца де Горра. Уриен уже неторопливо устроился в углу, слушая краем уха, как Мелеагант разбирается со своими министрами, используя время ее отсутствия с пользой. Кое-что из методов Мелеаганта Уриен брал на заметку для своих земель, но в основном — просто слушал, как мог бы слушать интересную балладу… его собственные министры отличались от тех, что были у
Мелеаганта. В присутствии принца де Горра (а Уриен не замечал бы, чтобы и в его отсутствие), это были очень серьезные, дисциплинированные люди. Каждое слово будто бы выверялось, никто не боялся высказывать свое мнение, но до споров сходили редко, если вообще сходили. Мелеагант слушал их переговоры, делал свои выводы, затем уже решал. Такого балагана, как в Камелоте, Уриен не видел. Каждый знал, что делает, за что отвечает и что ему будет, если грянет провал. Здесь не было скованности страхом, но было четкое осознание, что пощады не будет.
-Знаешь, — сказал Мелеагант как-то Уриену, когда решали вопрос по засеву зерном, в какой пропорции и на каких площадях сеять пшеницу, — я ведь знаю, что если за каждого взяться, начать его раскручивать, вытаскивать его дела — выльется куча неприглядного. Но я этого не делаю, пока мне не нужно.
-Почему? — не понял Уриен. — Нужно пресечь всякое безобразие…
-безобразие будет всегда, — возразил Мелеагант, — но его можно контролировать. Я, бывает, наказываю кого-то, напоминаю, что будет. А они живут этой памятью, прикрывают друг друга, знают, что зависят друг от друга — всё честно.
-И ты не боишься того, что однажды их клубок переплетется настолько, что ты потеряешь все нити? — удивился Уриен, не готовый совершенно к тому, что Мелеагант может быть настолько хладнокровен и спокоен к потенциально опасным ситуациям, к потенциальной потере контроля.
-Ты слишком плохого обо мне мнения, — улыбнулся тогда Мелеагант и Уриен ответил ему мрачной усмешкой:
-И даже хуже, чем ты можешь вообразить себе, мой дорогой друг!
-Да, — без тени иронии ответил Мелеагант на удивление Лилиан, — мне нужно, что бы ты своим прекрасным и чистым взором вообразила ситуацию. Как игра, как…легкая фантазия, потому что я уже теряюсь и не знаю, кто из нас сумасшедший: я или Артур?
-И ты, и Артур, — подтвердила Лилиан догадку Уриена, но покорно села в предложенное ей кресло и для верности даже прикрыла глаза, показывая всем своим видом, что готова воображать и полностью подчиняется.
-Значит…- Мелеагант подумал, — так, представь, что ты попала в Камелот и…
-Мне уже не нравится, — тоненько пискнула Лилиан, — я не хочу в Камелот, там, говорят. Обитает древнее чудовище по имени Глупость!
-И не только, — заверил Мелеагант. — представь ситуацию, что тебе нужно следить за королем, за советом, за королевством и за Морганой. Я знаю, что это сложно вообразить, словом… нет, иначе. Представь, что ты оказалась в дружеском теплом Совете, где твое мнение что-либо значит, и что ты пользуешься там неприкасаемым авторитетом. И каждый знает, что он из себя представляет и заботится о благе народа, прежде всего.
-Представила и без труда, — ответила Лилиан и для верности кивнула, а Уриен красноречиво взглянул на Мелеагант, но тот отмахнулся.
-Так вот, в Камелоте все наоборот. И у нас есть королева, что крутит роман с рыцарем, который друг Морганы, которая спит со своим сводным братом, которого как бы и ненавидит. И спасает
и…- Мелеагант осекся и изменившимся, дрогнувшим голосом спросил вдруг: — а почему они вообще еще не развалились? Да это даже не вся линия тех событий, что там происходит! Господи… и этот король изгоняет своего единственного верного слугу — Мерлина прочь? Да я даже не знаю, что сказать еще… Лилиан, любовь моя, открывай глазки, я как вслух это проговорил, понял, что всё…уже всё.
Мелеагант засмеялся и у Уриена по спине прошел неприятный холодок. Он знал, что ситуация в Камелоте требует решительных мер и воздействий, но не подозревал, что все настолько плохо и отвратительно, а еще он вдруг почувствовал, что не может просмотреть всех линий, о которых говорит Мелеагант, и, следовательно, не может проследить тех ветвей призрачного будущего, которые видны ему.
-К тебе можно? — Ланселот робко просунулся в им же самим приоткрытую дверь рабочего кабинета Морганы и застал ее в странно, неприличном для дамы ее уровня, положении. Она сидела, откинувшись на спинку до самого ее упора и водрузив ноги на столешницу перед собою, прямо поверх бумаг, в верхнем письме Ланселот, которого жизнь научила примечать все без разбора (кто знает, что может пригодится?) печать герцога Кармелида. А хорошо она выказывает свое к нему отношение, если позволяет себе складывать ноги прямо на его письмо.
-Нельзя, — лениво отмахнулась Моргана, но Ланселот уже зашел. Не хотела бы, чтобы он пришел, выгнала бы его не ленивым «нельзя», а грубым «прочь». К тому же, Ланселот сомневался, что ему Моргана действительно всерьёз может запретить появится в своем кабинете. Слишком уж она…разбита уходом Мерлина. Странно, Ланселоту казалось, что она должна отреагировать с облегчением, так почему же ее так давит? Словно бы… нет, не стоило Ланселоту даже размышлять о том, что там давит на Моргану. Он ведь друг. Он видит, что ей плохо. Он придет и поможет, и не станет спрашивать, какого черта ее душа так неравномерно реагирует на совершенно, казалось бы, счастливый для нее исход.
Моргана только скосила взгляд, чтобы убедиться, что Ланселот вошел, и, тяжело вздохнув, убрала ноги с поверхности стола, пока Ланселот поворачивал в замке ключ, чтобы уж точно знать, что никакой там король не вломится, чтобы нарушить его попытку вернуть равновесие Моргане.
-Переезжаешь? — насмешливо поинтересовалась фея, указывая взглядом на маленькую корзинку, которую Ланселот держал в руках.
И тут же искорка из ее взора исчезла. Она вспомнила про уход Мерлина и что-то неуловимое прошлось по ее душе снова, снимая слой кокона, но не заботясь о том, чтобы не было больно. Напротив, словно бы нарочно уязвляя…
-Нет, — терпеливо ответил Ланселот (в самом деле, чего он только от Морганы не знал и не видел?), прошел к столу и поставил корзинку поверх письма Кармелида. Моргана ухмыльнулась, но промолчала. Ланселот принялся распаковывать корзинку, порождая нарочито медленными движениями не только интригу, но и откровенное любопытство.
-Мои любимые! — Моргана не смогла сдержать судорожного вздоха, увидев заветное лакомство в заботливо запакованной тарелочке, которую Ланселот извлек последней. Она не отреагировала на виноград, хмыкнула на медовуху — тягучую, блестящую янтарем в солнечном свете, и к свежему, хрустящему пшеничному хлебу отнеслась прохладно, почти не заметила даже орехового
сыра, но когда дело дошло до последней тарелочки, сердце феи дрогнуло. Трюфели! Маленькие трюфели, изготовленные из нежного крема, шоколада, жирных сливок (тех самых, что бывают только в южных деревнях, где растет сочная и яркая трава), и сливочного масла, замешанного на северном, тягучем молоке (удивительно сытном и ароматном), обсыпанные дробью лесных орехов, корицы, и маленьких кусочков розового перца (для аромата!), и, конечно, пропитка — легкий, терпкий запах рома, вошедший в текстуру нежности и чуть горьковатой, ароматной сласти — вот что такое трюфели.
И как же любила эти маленькие сладости Моргана! Она, равнодушная вообще-то к сладкому, если и выбирала себе десерт, то это были трюфели, редкие, дорогие (из-за транспортировки ингредиентов и недолговечности, а также редкости спроса на них), и неумолимо вкусные. Моргана любила брать
И тут же другой облик приходит в память — герцогиня, с опухшим от слез лицом, выплаканными, потускнелыми глазами, протягивает к нему длинные ледяные руки и почти что воет, цепляясь за его одеяния:
-Вытрави…вытрави его, Мерлин. Из моего чрева! Я не могу родить этого ублюдка. в нем ЕГО кровь!
Как тяжела память, как она легко разрушает его сознание шаг за шагом, порождаясь будто бы из естественности, но обращаясь в ужасные, ледяные щупальца, в змей, что обвивают его горло петлей!
-Мерлин?! — голос слишком знаком и слишком тяжел для этой минуты. Мерлин вздрагивает и оборачивается, чтобы увидеть Моргану перед собою. Она стоит — само воплощение скорби, которому и хочется верить, и нельзя. Ярость — нахлынувшая сиюминутная ярость на фею, отступила и теперь она видит перед собою не врага, и не человека, что разрушил ее жизнь, а простого старика, который перед дыханием грядущей серебряной вечности вынужден оставить свой приют. Может быть, он и сам осознаёт это, но как не хочется произносить это слух.
-Пришла поглумиться? — спрашивает Мерлин. Он хочет, чтобы его слова прозвучали резко и даже грубо, он хочет показать, что знает все ее замыслы и видит ее саму насквозь, но вместо этого голос его безжизнен. Вместо обещанного «ха-ха, я на три шага впереди тебя», звучит «добивай…». И добивать Моргане не хочется. Она не собирается бить камнями того, кто уже забит ими.
-Пришла помочь собрать вещи, — она хочет показать, что сильнее Мерлина, но ее «я победила тебя, смотри, как легко я тебя свалила», звучит скорее как «мне…жаль. Я хотела бы, чтобы мне было только жаль…или только злорадно».
-У меня нет так много вещей, чтобы понадобились молодые руки, — отвечает Мерлин. Но снова в его вежливом «пошла прочь» звучит совсем другое: «пожалуйста, останься!» И, наверное, в Моргане больше от ведьмы, чем от феи, потому что, если феи не угадывают мыслей, ведьма их угадывает почти без труда. И она, словно не слыша Мерлина, остается.
-Я собрал свои пожитки, — продолжает Мерлин. Поражаясь тому, как мала его жизнь, раз без труда вошла в сундук. И это он — друид! А что до людей, век которых еще меньше? Их жизнь что, может вместиться и вовсе в холщовый мешок? — Книги, средства, все оставляю. Ты умная, разберешься, тебе…нужнее. Забираю одежду, пару милых вещей для моей души, некоторые артефакты и память — вот и весь я. Я, которого, быть может, и не было.
-На месте Артура я бы не сказала бы так, — Моргана почти не врет. На месте Артура она бы не допустила усиления Мерлина и отослала бы его прочь, творя политику по своим мыслям, но к чему Мерлину это знать?
-Ты бы сказала, что я должен убираться прочь, что я сволочь и ничтожество и не скажу, что ты сильно бы ошиблась в своих словах, — заканчивает за нее Мерлин и едва заметно улыбается, — Моргана, ты можешь мне не верить, но мне очень жаль. Того вечера… сейчас я бы поступил иначе. Сейчас я бы…
-Сейчас? — Моргана знакомо…слишком знакомо для Мерлина, улыбается. Так улыбалась герцогиня Корнуэл и по этой улыбке е увидел Утер Пендрагон. Ах, эта улыбка! Игра ли теней памяти? Наследие?
-Сейчас? — шепотом, сама не зная, чего боясь, переспрашивает Моргана, — Мерлин, нет никакого «сейчас»! есть то, что было. Есть то, что будет. Поздно уже думать о том, что могло бы все пойти иначе, если бы кто-то умел говорить «нет», или же говорить «да». Я часто думала, что на месте своей матери…как я бы поступила? Я пыталась представить, как надо любить своего мужа, чтобы не подумать, что отказываешь королю? Ты ставишь под удар семью, земли, себя… да, ты спасаешь любовь и верность, но… я бы так не смогла. Я из другого материала.
-И как бы поступила ты? — Мерлин смотрит на Моргану, но он не может узнать ее. Она и напоминает ему и герцогиню, и дикого зверька, которого напрасно пытаются сделать ручным, и кого-то еще, жуткого и неугаданного.
-Я бы спросила Утера, действительно ли он хочет этого? — Моргана вскидывает голову, смотрит на Мерлина с вызовом и Мерлин стыдливо отводит взор, — я бы пришла к нему, притворяясь покорной… и отравила бы!
-Не так легко отнять жизнь, — возражает Мерлин, — твоя мать была благочестивой женщиной, богобоязненной. Она чтила и птицу, и рыбу, и плакала, когда вяли розы в ее саду.
-Она была слаба, — Моргана поднимается из кресла, — я бы не посмела быть слабой. Слабость — это позор. Слабость — это смерть. Смерть для всех! Я не была рождена убийцей, Мерлин, но клянусь тебе: я резала глотки почище главарей Тракта!
-И что дальше? — Мерлин тоже поднимается и что-то невысказанное замирает в его неоконченном вопросе и в ее глазах. Словно бы возвращается золотая пыль. Словно бы время расступается полотном, обнажая знакомые черты, знакомую картину, но чужую! Странно чужую. Это и было, и не было — как будто бы две реальности сошлись сейчас перед взором Мерлина и он,
поражаясь собственной слепоте, восклицает вдруг, сбивая весь настрой их, возможно последнего, диалога:
-Как ты походишь на мать!
Ля Морганы это как пощечина и ледяное озеро одновременно. Она отшатывается, хватаясь пальцами за свое платье, словно за спасение. Она смотрит тьмой.
-Просто знай это, — Мерлин закрывает крышку своего сундука, и обращается к слугам, призывая их нести уже сундук на готовую повозку. Слуги выносят быстро его вещи, и Моргана успевает отойти. Мерлин делает шаг к дверям, и Моргана встает у него на пути.
-Скажи мне, — просит Моргана, и ищет слова, сминая, отчаянно, платье пальцами, — скажи мне…что-нибудь.
Мерлин целует ее в лоб — осторожно и быстро. Пока не истаяла золотая пыль прошлого. Затем он неловко хлопает ее по плечу и выходит за порог уже не своих покоев, оставляя Моргану Корнуэл в одиночестве.
***
-Стоп! — Мелеагант поднял руку, призывая де Шенье остановить свой доклад по деятельности испанца-кораблестроителя. Мелеагант увидел замершего на пороге Уриена и решил, что графу незачем знать тонкости его деяний, наверняка вести у него получше.
-Ступай, — разрешает принц де Горр своему фанатичному слуге и тот, кланяясь, уходит, недобро сверкнув глазами в сторону появившегося графа Мори. — Ну?
-Он очаровательно меня ненавидит, — Уриен проводил слугу принца взглядом, полным искреннего сочувствия и обратился к Мелеаганту, — как сообщили твои милые ушки из Камелота, Мерлина изгнали!
У Мелеаганта даже вино пролилось на бархат костюма, так как принц значительно поперхнулся и закашлялся, услышав сие.
-Что? — не поверил он. — Кто? Как? Ладно… так, ладно, то есть ты хочешь мне сказать, что его ублюдское величество решил, что Мерлин ему больше не нужен? Что хватит с друида и того, что он возвел его на престол и удерживал Камелот от живой иллюстрации «Апокалипсиса»?
-Про ублюдское величество мне понравилось, — признал, призадумавшись, Уриен, — но да. В общем, говорят, что Мерлин убил служанку, которую прежде заставил шпионить за королевой и за Морганой.
-А? — Мелеагант повторно закашлялся. — Нет, за Морганой шпионить — святое дело, но Гвиневра?! На кой черт? Что она из себя представляет? Хотя нет, логично. Или нет…позови Лилиан, я что-то под впечатлением, не могу сообразить.
-Ты позвал меня посоветоваться? — не поверила Лилиан, появляясь через десять минут в кабинете принца де Горра. Уриен уже неторопливо устроился в углу, слушая краем уха, как Мелеагант разбирается со своими министрами, используя время ее отсутствия с пользой. Кое-что из методов Мелеаганта Уриен брал на заметку для своих земель, но в основном — просто слушал, как мог бы слушать интересную балладу… его собственные министры отличались от тех, что были у
Мелеаганта. В присутствии принца де Горра (а Уриен не замечал бы, чтобы и в его отсутствие), это были очень серьезные, дисциплинированные люди. Каждое слово будто бы выверялось, никто не боялся высказывать свое мнение, но до споров сходили редко, если вообще сходили. Мелеагант слушал их переговоры, делал свои выводы, затем уже решал. Такого балагана, как в Камелоте, Уриен не видел. Каждый знал, что делает, за что отвечает и что ему будет, если грянет провал. Здесь не было скованности страхом, но было четкое осознание, что пощады не будет.
-Знаешь, — сказал Мелеагант как-то Уриену, когда решали вопрос по засеву зерном, в какой пропорции и на каких площадях сеять пшеницу, — я ведь знаю, что если за каждого взяться, начать его раскручивать, вытаскивать его дела — выльется куча неприглядного. Но я этого не делаю, пока мне не нужно.
-Почему? — не понял Уриен. — Нужно пресечь всякое безобразие…
-безобразие будет всегда, — возразил Мелеагант, — но его можно контролировать. Я, бывает, наказываю кого-то, напоминаю, что будет. А они живут этой памятью, прикрывают друг друга, знают, что зависят друг от друга — всё честно.
-И ты не боишься того, что однажды их клубок переплетется настолько, что ты потеряешь все нити? — удивился Уриен, не готовый совершенно к тому, что Мелеагант может быть настолько хладнокровен и спокоен к потенциально опасным ситуациям, к потенциальной потере контроля.
-Ты слишком плохого обо мне мнения, — улыбнулся тогда Мелеагант и Уриен ответил ему мрачной усмешкой:
-И даже хуже, чем ты можешь вообразить себе, мой дорогой друг!
-Да, — без тени иронии ответил Мелеагант на удивление Лилиан, — мне нужно, что бы ты своим прекрасным и чистым взором вообразила ситуацию. Как игра, как…легкая фантазия, потому что я уже теряюсь и не знаю, кто из нас сумасшедший: я или Артур?
-И ты, и Артур, — подтвердила Лилиан догадку Уриена, но покорно села в предложенное ей кресло и для верности даже прикрыла глаза, показывая всем своим видом, что готова воображать и полностью подчиняется.
-Значит…- Мелеагант подумал, — так, представь, что ты попала в Камелот и…
-Мне уже не нравится, — тоненько пискнула Лилиан, — я не хочу в Камелот, там, говорят. Обитает древнее чудовище по имени Глупость!
-И не только, — заверил Мелеагант. — представь ситуацию, что тебе нужно следить за королем, за советом, за королевством и за Морганой. Я знаю, что это сложно вообразить, словом… нет, иначе. Представь, что ты оказалась в дружеском теплом Совете, где твое мнение что-либо значит, и что ты пользуешься там неприкасаемым авторитетом. И каждый знает, что он из себя представляет и заботится о благе народа, прежде всего.
-Представила и без труда, — ответила Лилиан и для верности кивнула, а Уриен красноречиво взглянул на Мелеагант, но тот отмахнулся.
-Так вот, в Камелоте все наоборот. И у нас есть королева, что крутит роман с рыцарем, который друг Морганы, которая спит со своим сводным братом, которого как бы и ненавидит. И спасает
и…- Мелеагант осекся и изменившимся, дрогнувшим голосом спросил вдруг: — а почему они вообще еще не развалились? Да это даже не вся линия тех событий, что там происходит! Господи… и этот король изгоняет своего единственного верного слугу — Мерлина прочь? Да я даже не знаю, что сказать еще… Лилиан, любовь моя, открывай глазки, я как вслух это проговорил, понял, что всё…уже всё.
Мелеагант засмеялся и у Уриена по спине прошел неприятный холодок. Он знал, что ситуация в Камелоте требует решительных мер и воздействий, но не подозревал, что все настолько плохо и отвратительно, а еще он вдруг почувствовал, что не может просмотреть всех линий, о которых говорит Мелеагант, и, следовательно, не может проследить тех ветвей призрачного будущего, которые видны ему.
***
-К тебе можно? — Ланселот робко просунулся в им же самим приоткрытую дверь рабочего кабинета Морганы и застал ее в странно, неприличном для дамы ее уровня, положении. Она сидела, откинувшись на спинку до самого ее упора и водрузив ноги на столешницу перед собою, прямо поверх бумаг, в верхнем письме Ланселот, которого жизнь научила примечать все без разбора (кто знает, что может пригодится?) печать герцога Кармелида. А хорошо она выказывает свое к нему отношение, если позволяет себе складывать ноги прямо на его письмо.
-Нельзя, — лениво отмахнулась Моргана, но Ланселот уже зашел. Не хотела бы, чтобы он пришел, выгнала бы его не ленивым «нельзя», а грубым «прочь». К тому же, Ланселот сомневался, что ему Моргана действительно всерьёз может запретить появится в своем кабинете. Слишком уж она…разбита уходом Мерлина. Странно, Ланселоту казалось, что она должна отреагировать с облегчением, так почему же ее так давит? Словно бы… нет, не стоило Ланселоту даже размышлять о том, что там давит на Моргану. Он ведь друг. Он видит, что ей плохо. Он придет и поможет, и не станет спрашивать, какого черта ее душа так неравномерно реагирует на совершенно, казалось бы, счастливый для нее исход.
Моргана только скосила взгляд, чтобы убедиться, что Ланселот вошел, и, тяжело вздохнув, убрала ноги с поверхности стола, пока Ланселот поворачивал в замке ключ, чтобы уж точно знать, что никакой там король не вломится, чтобы нарушить его попытку вернуть равновесие Моргане.
-Переезжаешь? — насмешливо поинтересовалась фея, указывая взглядом на маленькую корзинку, которую Ланселот держал в руках.
И тут же искорка из ее взора исчезла. Она вспомнила про уход Мерлина и что-то неуловимое прошлось по ее душе снова, снимая слой кокона, но не заботясь о том, чтобы не было больно. Напротив, словно бы нарочно уязвляя…
-Нет, — терпеливо ответил Ланселот (в самом деле, чего он только от Морганы не знал и не видел?), прошел к столу и поставил корзинку поверх письма Кармелида. Моргана ухмыльнулась, но промолчала. Ланселот принялся распаковывать корзинку, порождая нарочито медленными движениями не только интригу, но и откровенное любопытство.
-Мои любимые! — Моргана не смогла сдержать судорожного вздоха, увидев заветное лакомство в заботливо запакованной тарелочке, которую Ланселот извлек последней. Она не отреагировала на виноград, хмыкнула на медовуху — тягучую, блестящую янтарем в солнечном свете, и к свежему, хрустящему пшеничному хлебу отнеслась прохладно, почти не заметила даже орехового
сыра, но когда дело дошло до последней тарелочки, сердце феи дрогнуло. Трюфели! Маленькие трюфели, изготовленные из нежного крема, шоколада, жирных сливок (тех самых, что бывают только в южных деревнях, где растет сочная и яркая трава), и сливочного масла, замешанного на северном, тягучем молоке (удивительно сытном и ароматном), обсыпанные дробью лесных орехов, корицы, и маленьких кусочков розового перца (для аромата!), и, конечно, пропитка — легкий, терпкий запах рома, вошедший в текстуру нежности и чуть горьковатой, ароматной сласти — вот что такое трюфели.
И как же любила эти маленькие сладости Моргана! Она, равнодушная вообще-то к сладкому, если и выбирала себе десерт, то это были трюфели, редкие, дорогие (из-за транспортировки ингредиентов и недолговечности, а также редкости спроса на них), и неумолимо вкусные. Моргана любила брать
