–Температура тоже ниже нормы. По самому беглому осмотру легко фиксируется ряд внутренних повреждений. Дыхание прерывистое, тонус мышц…
–Ты повторяешься! – Филипп не хотел второй раз слушать всё, что там нашли врачи из комиссии, организованной Игорем. У него не укладывалось в голове, совершенно не укладывалось всё то, что он слышал, а ведь ему нужно было не просто уложить всю полученную информацию, а ещё что-то с нею сделать.
–Короче, она с точки зрения биологии не живая, – закончил Игорь, покладисто не повторяя прежние выводы.
А их было много. Каждый специалист нашёл повреждения, и всё вместе давало страшную картину. Формально, Софья Ружинская, пришедшая сегодня на обследование, была без пяти минут труп. Даже первый же замеренный показатель – показатель температуры тела, показал критическое понижение – с такой, какая была у Софьи, уже не положено было даже передвигаться на своих двоих, положено было лежать без сознания!
А она ходила, смеялась, пугалась, ела…очень много ела.
То же было и с давлением, а ведь кроме этого были и другие показатели! В итоге каждый специалист прохватывался дрожью и ужасом, записывал показатели, тщательно сверяясь с прибором, перепроверял на другой, третий раз…
И ни у кого не было мысли о том, что это чудо! Чудеса приветствуются в медицине, каждый врач, может по слухам, наверное, назвать одно-два, сходу, не прицениваясь к памяти, а тут и на чудо не тянуло. Чудеса не выглядят так бледно и не выглядят так погано. Софья Ружинская должна была быть мертва, или, в лучшем случае, в коме.
У неё были повреждения внутренних органов, внутреннее кровотечение, а она ходила, улыбалась, пугалась и ела, много ела.
–У неё на языке чёрный налёт, – сказал Игорь, словно это что-то объясняло.
–Неправда, я же с ней разговаривал, я бы заметил, – Филипп был не лучше и возразил на это. Словно это что-то ещё значило.
–Не на кончике языка, а ближе к основанию, – объяснил Игорь. – Ты знаешь, что значит чёрный налёт? Язык, на самом деле, карта болезней. Одно дело светлый, белый налёт, или ярко-красный – тут ясно – желудок, сердце. Если желтый, то печень, само собой…
–Не язык, а радуга! – мрачно усмехнулся Филипп.
–Увы, – Игорь развёл руками, – бывает и радуга, бывает, что язык становится фиолетовым или синеет, а то и вовсе приобретает тошнотный зелёный цвет. Но чёрный…
–Что, на кладбище ползти?
–Можно и ползти. Налёт ровный, держится у основания, значит, не грибковый. Не снимается, не имеет природной окраски как это было бы, если бы она нажралась угля или кофе, да хоть краски! По состоянию самого языка...
Филиппу изобразил скуку. На самом деле, изнутри его распирало и всё больше от ужаса, но он не хотел слушать, что именно с Софьей не так. Он хотел факты. А ещё лучше, чтобы Игорь заговорил о чём-нибудь другом.
–Короче, это обезвоживание. Конкретное. С таким тоже не живут.
И снова возмущение и ужас. Она же ест при нём! Ест много! Больше, чем ела прежде. И пьёт. Откуда обезвоживание?
–Чего посоветуешь? – мрачно спросил Филипп. Нужно было что-то спросить. На ум ничего смешнее не пришло, а разумнее и подавно. Игорь тоже был бледен – его можно было понять, на свое счастье, он не знал и половины.
–В церковь сходи, – отозвался Игорь.
–Не поможет.
–С таким настроем уж, наверное, не поможет, – согласился Игорь, – но что я тебе скажу? Это либо замысел божий, либо всё от лукавого. Я лично склоняюсь ко второму варианту.
–Ты же врач! Какой бог и какой лукавый?
–Не всё можно объяснить медициной, она временами бессильна, – Игорь остался спокоен, – да и мы с тобой познакомились не на слете грибников. Так что, не знаю даже, что тебе сказать. У неё внутренние повреждения. Гинеколог и вовсе сказала, что состояние её…
–Ну хватит! – взмолился Филипп и закрыл голову руками, защищаясь от слов. Что-то подобное он в глубине души предполагал, но не думал, что всё настолько плохо. Он ожидал увидеть отклонения, но не такие, которые не были совместимы с жизнью.
Игорь снова оказался покладист и прекратил подробный рассказ о том, что именно не так с Софьей Ружинской.
–Может её в больницу? – предположил Филипп, отнимая руки от головы. Была новая надежда, ещё одна, тусклая и слабая, но всё же, всё же…
–А смысл? – поинтересовался Игорь. – Кровь у неё неживая, давления толком нет, внутри воспалительные процессы, которые скоро перейдут в гниение. При этом всём у неё нет температуры и вообще жизни. Формально, она мертва, понимаешь? даже если мы сейчас её запакуем без документов в больницу, мы ничего не получим. Её организм просто не восстанавливается. Он мёртв!
Организм мёртв, а Софья Ружинская ходит, говорит, обижается, пугается, устаёт…
–Она не просто есть не должна, – Игорь мрачнел всё больше, – она уже и шевелиться-то не должна. Знаешь, в чём суть кровообращения вообще?
–Но она ест! И постоянно голодна.
–У неё не может работать желудок, как, кстати, и выделительная система. Она не должна принимать пищу, и как она это делает… это не просто противоречит науке, это противоречит здравому смыслу!
Филипп знал. Он пытался вспомнить, сидя перед Игорем, как часто Софья отлучалась в уборную, и не мог. Конечно, его тоже не было дома, и не было довольно часто, но были и часы, когда он был в доме, а она?..
–Бред! – признался Филипп и в сердцах швырнул со стола Игоря канцелярский набор. Легче не стало. Грохот неприятно ударил по перепонкам, отозвался мигренью в голове, Филиппа замутило.
–Согласен, – Игорь сделал вид, что не заметил ужаса Филиппа и его порыва, – согласен с тобой на все сто. Её надо под наблюдение. Хотя бы под домашнее. Больше я тебе сказать не могу. Можно, конечно, попробовать обнародовать данные о ней…
–Нет!
–Но я думаю, что ты этого не захочешь, – Игорь закончил фразу. – Я не знаю, что делать. Она должна быть в коме или вовсе мертвой. Если она правда продолжает есть, ходить и говорить, то это или чудо, или лютое проклятие.
–Скорее проклятие, – Филипп вспомнил, что Софья рассказала ему ещё в первые дни своего возвращения, она сказала тогда, что Уходящий её вроде бы…проклял?
Что он ей сказал? Что будет боль? Кстати, а как с болью и реакциями?
Филипп задал этот вопрос тут же. Игорь удивился, но порылся в листах, поданных ему его же коллегами, перед которыми ещё предстояло ему объясниться, и ответил:
–Вопреки здравомыслию, реакции замедлены, но в пределах нормы.
–А боль? Она жаловалась на боль?
–Нет. Не написано. А что?
Филипп и сам не знал. зато Игорь пришёл на помощь, пока Филипп собирал мысли в кучку, он опередил его:
–По сути, у неё должно болеть всё тело, особенно в области желудка – там больше всего повреждений, это даже мы без глубокой диагностики установили, некоторая часть повреждений едва ли не прощупывается.
–Ей должно быть больно?
–Боль – это активация нервных рецепторов, – Игорь прошерстил в очередной раз красные от поставленных маркерами вопросов листы, относящиеся к Софье. – То есть, повреждение даёт сигнал, а тот уже разливается. Но она не жаловалась на боль, хотя опять же…
Игорь не договорил, вздохнул, отвернул от себя листы:
–Погань! Как не поверни, а всё одно выходит.
–Делать-то что? – повторил Филипп. Вопрос повис между ними.
–Еще спроси: «кто виноват?» – предложил Игорь. – Кто виноват? Что делать…
–И сколько я тебе должен? – Филипп помотал головой. К веселью Игоря его не располагало, он был в одном шаге от собственного обморока.
–Нисколько, – безжалостно ответил Игорь, – с мёртвых деньги не берут.
–Зато берут с живых.
–Она не живая, – напомнил Игорь. – То, что она ходит, ест, говорит – это уже чудо. Плохое, но какое есть. Но она не живая.
–Зато я вполне, – Филипп не отступал. Он привык платить за работу. Хотя бы символически, но заплатить. Это избавляло его внутреннюю совесть от чувства невыплаченного долга.
–Тоже спорно! Ты у нас когда проходил обследование?
Филипп скривился:
–Тебе ещё нужно всё это объяснить своим…
–Объясню, – пообещал Игорь, – не переживай об этом. Лучше иди, забирай свою мёртвую девку из буфета, а то она там сожрёт всё, нам на обед ничего не останется.
На этом помощь Игоря была закончена. Собственно, он и не мог ничем помочь – что он сделает? Но в его обществе было как-то спокойнее, а так, идти к Ружинской, ждать, надеяться на то, что что-нибудь станет яснее и понятнее?
Да проще ждать у моря погоды или пока рак на горе свистнет, потому что пока всё только хуже и беспросветнее. Но надо было идти, оставлять без внимания бессознательную и близкую по всем показателям к смерти Софью, было нельзя. Он и без того провёл много времени с Игорем, пытаясь понять, как ему самому поступать.
Понимание не приходило. Зато сокращалось расстояние между ним и буфетом. Филипп повернул в последний раз и увидел белые шкафчики с перекусочной снедью: булочки, соки, чайные пакетики, сахар, бутылки с водой – газированная и без газа, жвачки…
–Салаты свежие! – женщина за прилавком попыталась обратить на себя его внимание, – молодой человек, всё только сейчас. Тут овощной, смотрите, есть винегрет…
–Простите, – Филиппу совсем не хотелось есть, более того, к его собственному горлу подкатывала тошнота, с которой всё труднее было бороться, – я тут…тут должна была быть девушка.
Филипп сбивчиво попытался объяснить этой женщине с простым и добрым лицом кого именно он ищет. Она внимала ему терпеливо, но и она осталась беспощадна:
–Тут не было девушки. Никакой.
–Вы уверены? Она должна была пойти сюда.
–Не было, – упорствовала женщина, – я тут с самого утра, тут была старушка, мать с детьми… молодой не было.
И куда она делась, спрашивается?
Филипп вернулся к Игорю. Тот, надо отдать ему должное, нашёл решение быстрее и направился к стойке администратора. Грозный вид Игоря подбросил из кресла девчонку, вытянул её тельце по струнке и в считанные два вопроса дал ответ:
–Она ушла. Минут пятнадцать назад оделась и ушла.
Филипп метнулся к гардеробу. Посетителей было мало и в просветы плетеного оконца можно было легко увидеть, что вешалки и впрямь почти пусты.
–Куда она пошла? Позвони ей! – предлагал Игорь.
Но куда бы он мог позвонить? Мёртвым не нужен телефон. У мёртвых их нет. У тех, кто возвращается из смерти – тоже.
–Может к тебе? – это была надежда, последняя надежда на то, что ситуация ещё сохраняется под контролем.
Филипп хотел бы, чтобы она направилась к нему. Но почему не дождалась? Почему не предупредила? И потом – ключей у неё нет. И всё же, всё же…
Не надо иметь ученую степень, чтобы понять, когда ты пугаешь людей. Я это и сделала сегодня – я напугала их всех. Сначала они мне ласково улыбались, предлагали присесть, а потом началось!
Два раз мерим давление, три раза держим градусник – и это только начало. А дальше всё мрачнее, мрачнее и переглядок всё больше. не надо иметь много мозгов, чтобы понять, что что-то не так.
–Не хочешь знать что? – удивился Уходящий, когда я напряжённо вглядывалась в аппарат для измерения глазного давления, ожидая, когда там дунет обещанный ветерок.
Уходящий не покидал меня ни на минуту. Он сделался необычайно болтливым и спешил высказать всё, что только можно высказать. Он шутил надо мной и комментировал новые, видимо, незнакомые ему приборы…
–В моё время таких не было…удобно, удобно! – одобрял он, а мне приходилось сцепить зубы, чтобы не заорать на него и не выдать себя.
Стоматолога аж перекосило и что-то мне подсказало, что дело не в двух кариесах, которые я не успела вылечить до смерти. Но он мне ничего не сказал, даже вопроса мне не задал, только мрачно что-то внёс в листы и постарался на меня не взглянуть.
У психиатра было сложнее. Он спрашивал насчёт того, как я сплю. Отвечала я честно: плохо сплю.
–Зато вечным сном, – ехидничал Уходящий.
Потом он спрашивал меня о моих друзьях, о моей семье, о моих отношениях. Я чувствовала, что тону – кто у меня остался из близких? Филипп, который смотрит не просто с ужасом, а с отвращением! А остальных нету. Мамы нет давно, отца и вовсе я не знала. Агнешка…
Агнешка, бедная Агнешка.
–Голова тонула, тонула, да из песка поднималась опять, – немузыкально прохрипел на ухо Уходящий, и я едва не разревелась перед специалистом.
Потом почему-то были вопросы о моём питании. Пришлось рассказать честно – ем много, да, потому что мне нравится вкус еды.
–Вкус жизни, – подсказал Уходящий, и я сжала зубы.
Какой там жизни? Разве это жизнь?
А дальше снова переглядки, мрачное молчание, сухие строчки и приказы:
–Сядьте. Откройте рот. Дайте руку. Повернитесь. Одевайтесь.
Никто не говорит ничего плохого, но я читаю, читаю в глазах и в лицах испуг. И то же самое отвращение. Знакомое, черт возьми, отвращение!
–Что со мной? – я спросила уже внаглую.
Но мне сухо ответили:
–Идите в следующий кабинет.
Нет ответа, нет привета, нет тепла.
–Думаешь, смерть проходит без следа? – поинтересовался Уходящий, пока меня снова осматривали, проверяли рефлексы.
А что я думала? Я ничего не думала. Я просто хотела жить, получила жизнь, но оказалось, что удача, улыбнувшаяся мне в том проклятом зимнем лесу – это не совсем про ту удачу. Я живу, я ем, я чувствую, но я вызываю ужас.
И, видимо, со мной всё-таки что-то не то. Совсем не то.
А потом я увидела Игоря. По его мрачности, по его бледности, походящей на трупную 9уж кто-то, а я разбираюсь), я поняла, что дело моё совсем дрянь. Он позвал Филиппа, а я…
Это было глупо, но с меня хватит. Я больше не могу выносить отвращения в глазах всех, кого встречаю на пути. Я не виновата в том, что я умерла – я даже момента смерти толком не ощутила. Я не виновата в том, что я вернулась – это было наказание, и сейчас я отчётливо понимала, как это наказание работает.
–Надо было остаться с нами, вернулась бы собой! – Уходящий издевался. Я не могла прогнать его из своих мыслей, а он не желал уходить. Иной раз мне казалось, что его и вовсе нет, но он снова и снова напоминал о себе, впился в меня словами-крючьями, тянул, тащил.
Я взяла куртку, хотя обещала идти в буфет, наспех застегнулась.
–Уходите? – спросила администратор. – А как же ваш молодой человек?
–Я подожду его на улице, – солгала я, – душновато, надо подышать. Он сейчас подойдёт.
Разумеется, никого я ждать не стала, просто выметнулась на свободу, впрочем – свободу ли?
Куда мне податься? Куда мне сбежать от самой себя?
–А куда ты хочешь? – спросил Уходящий.
–Заткнись! – попросила я.
Я шла, толком не зная куда иду. Район был мне незнаком, а я, откровенно говоря, и в своём не очень хорошо ориентировалась, а теперь, разбитая чужим отвращением к себе, я не знала дороги. Я просто шла. Желудок болел от голода, требовал еды, но я не ела, не останавливалась, не просила передышки для тела, хотя были у меня наличные и карточка Филиппа. Но я шла.
В движении была иллюзия смысла.
–Дорога не будет вечной, – напомнил Уходящий и голос его был полон доброжелательным ничто.
Ветер лютовал на улице. Прохожие торопились покинуть негостеприимную улицу, прятали лица в шарфах и воротниках, а иные и просто за перчаткой. Конец зимы – самое поганое время, ещё нет тепла, а зима уже бесится, сдавая свои позиции.
Ветер прохватил горло, выдул и мои мысли, заслепил глаза. Мне приходилось останавливаться, чтобы отвернуться от ветра, чтобы вдохнуть, и только потом идти, сделать пару-тройку шагов, остановиться…
–Ты повторяешься! – Филипп не хотел второй раз слушать всё, что там нашли врачи из комиссии, организованной Игорем. У него не укладывалось в голове, совершенно не укладывалось всё то, что он слышал, а ведь ему нужно было не просто уложить всю полученную информацию, а ещё что-то с нею сделать.
–Короче, она с точки зрения биологии не живая, – закончил Игорь, покладисто не повторяя прежние выводы.
А их было много. Каждый специалист нашёл повреждения, и всё вместе давало страшную картину. Формально, Софья Ружинская, пришедшая сегодня на обследование, была без пяти минут труп. Даже первый же замеренный показатель – показатель температуры тела, показал критическое понижение – с такой, какая была у Софьи, уже не положено было даже передвигаться на своих двоих, положено было лежать без сознания!
А она ходила, смеялась, пугалась, ела…очень много ела.
То же было и с давлением, а ведь кроме этого были и другие показатели! В итоге каждый специалист прохватывался дрожью и ужасом, записывал показатели, тщательно сверяясь с прибором, перепроверял на другой, третий раз…
И ни у кого не было мысли о том, что это чудо! Чудеса приветствуются в медицине, каждый врач, может по слухам, наверное, назвать одно-два, сходу, не прицениваясь к памяти, а тут и на чудо не тянуло. Чудеса не выглядят так бледно и не выглядят так погано. Софья Ружинская должна была быть мертва, или, в лучшем случае, в коме.
У неё были повреждения внутренних органов, внутреннее кровотечение, а она ходила, улыбалась, пугалась и ела, много ела.
–У неё на языке чёрный налёт, – сказал Игорь, словно это что-то объясняло.
–Неправда, я же с ней разговаривал, я бы заметил, – Филипп был не лучше и возразил на это. Словно это что-то ещё значило.
–Не на кончике языка, а ближе к основанию, – объяснил Игорь. – Ты знаешь, что значит чёрный налёт? Язык, на самом деле, карта болезней. Одно дело светлый, белый налёт, или ярко-красный – тут ясно – желудок, сердце. Если желтый, то печень, само собой…
–Не язык, а радуга! – мрачно усмехнулся Филипп.
–Увы, – Игорь развёл руками, – бывает и радуга, бывает, что язык становится фиолетовым или синеет, а то и вовсе приобретает тошнотный зелёный цвет. Но чёрный…
–Что, на кладбище ползти?
–Можно и ползти. Налёт ровный, держится у основания, значит, не грибковый. Не снимается, не имеет природной окраски как это было бы, если бы она нажралась угля или кофе, да хоть краски! По состоянию самого языка...
Филиппу изобразил скуку. На самом деле, изнутри его распирало и всё больше от ужаса, но он не хотел слушать, что именно с Софьей не так. Он хотел факты. А ещё лучше, чтобы Игорь заговорил о чём-нибудь другом.
–Короче, это обезвоживание. Конкретное. С таким тоже не живут.
И снова возмущение и ужас. Она же ест при нём! Ест много! Больше, чем ела прежде. И пьёт. Откуда обезвоживание?
–Чего посоветуешь? – мрачно спросил Филипп. Нужно было что-то спросить. На ум ничего смешнее не пришло, а разумнее и подавно. Игорь тоже был бледен – его можно было понять, на свое счастье, он не знал и половины.
–В церковь сходи, – отозвался Игорь.
–Не поможет.
–С таким настроем уж, наверное, не поможет, – согласился Игорь, – но что я тебе скажу? Это либо замысел божий, либо всё от лукавого. Я лично склоняюсь ко второму варианту.
–Ты же врач! Какой бог и какой лукавый?
–Не всё можно объяснить медициной, она временами бессильна, – Игорь остался спокоен, – да и мы с тобой познакомились не на слете грибников. Так что, не знаю даже, что тебе сказать. У неё внутренние повреждения. Гинеколог и вовсе сказала, что состояние её…
–Ну хватит! – взмолился Филипп и закрыл голову руками, защищаясь от слов. Что-то подобное он в глубине души предполагал, но не думал, что всё настолько плохо. Он ожидал увидеть отклонения, но не такие, которые не были совместимы с жизнью.
Игорь снова оказался покладист и прекратил подробный рассказ о том, что именно не так с Софьей Ружинской.
–Может её в больницу? – предположил Филипп, отнимая руки от головы. Была новая надежда, ещё одна, тусклая и слабая, но всё же, всё же…
–А смысл? – поинтересовался Игорь. – Кровь у неё неживая, давления толком нет, внутри воспалительные процессы, которые скоро перейдут в гниение. При этом всём у неё нет температуры и вообще жизни. Формально, она мертва, понимаешь? даже если мы сейчас её запакуем без документов в больницу, мы ничего не получим. Её организм просто не восстанавливается. Он мёртв!
Организм мёртв, а Софья Ружинская ходит, говорит, обижается, пугается, устаёт…
–Она не просто есть не должна, – Игорь мрачнел всё больше, – она уже и шевелиться-то не должна. Знаешь, в чём суть кровообращения вообще?
–Но она ест! И постоянно голодна.
–У неё не может работать желудок, как, кстати, и выделительная система. Она не должна принимать пищу, и как она это делает… это не просто противоречит науке, это противоречит здравому смыслу!
Филипп знал. Он пытался вспомнить, сидя перед Игорем, как часто Софья отлучалась в уборную, и не мог. Конечно, его тоже не было дома, и не было довольно часто, но были и часы, когда он был в доме, а она?..
–Бред! – признался Филипп и в сердцах швырнул со стола Игоря канцелярский набор. Легче не стало. Грохот неприятно ударил по перепонкам, отозвался мигренью в голове, Филиппа замутило.
–Согласен, – Игорь сделал вид, что не заметил ужаса Филиппа и его порыва, – согласен с тобой на все сто. Её надо под наблюдение. Хотя бы под домашнее. Больше я тебе сказать не могу. Можно, конечно, попробовать обнародовать данные о ней…
–Нет!
–Но я думаю, что ты этого не захочешь, – Игорь закончил фразу. – Я не знаю, что делать. Она должна быть в коме или вовсе мертвой. Если она правда продолжает есть, ходить и говорить, то это или чудо, или лютое проклятие.
–Скорее проклятие, – Филипп вспомнил, что Софья рассказала ему ещё в первые дни своего возвращения, она сказала тогда, что Уходящий её вроде бы…проклял?
Что он ей сказал? Что будет боль? Кстати, а как с болью и реакциями?
Филипп задал этот вопрос тут же. Игорь удивился, но порылся в листах, поданных ему его же коллегами, перед которыми ещё предстояло ему объясниться, и ответил:
–Вопреки здравомыслию, реакции замедлены, но в пределах нормы.
–А боль? Она жаловалась на боль?
–Нет. Не написано. А что?
Филипп и сам не знал. зато Игорь пришёл на помощь, пока Филипп собирал мысли в кучку, он опередил его:
–По сути, у неё должно болеть всё тело, особенно в области желудка – там больше всего повреждений, это даже мы без глубокой диагностики установили, некоторая часть повреждений едва ли не прощупывается.
–Ей должно быть больно?
–Боль – это активация нервных рецепторов, – Игорь прошерстил в очередной раз красные от поставленных маркерами вопросов листы, относящиеся к Софье. – То есть, повреждение даёт сигнал, а тот уже разливается. Но она не жаловалась на боль, хотя опять же…
Игорь не договорил, вздохнул, отвернул от себя листы:
–Погань! Как не поверни, а всё одно выходит.
–Делать-то что? – повторил Филипп. Вопрос повис между ними.
–Еще спроси: «кто виноват?» – предложил Игорь. – Кто виноват? Что делать…
–И сколько я тебе должен? – Филипп помотал головой. К веселью Игоря его не располагало, он был в одном шаге от собственного обморока.
–Нисколько, – безжалостно ответил Игорь, – с мёртвых деньги не берут.
–Зато берут с живых.
–Она не живая, – напомнил Игорь. – То, что она ходит, ест, говорит – это уже чудо. Плохое, но какое есть. Но она не живая.
–Зато я вполне, – Филипп не отступал. Он привык платить за работу. Хотя бы символически, но заплатить. Это избавляло его внутреннюю совесть от чувства невыплаченного долга.
–Тоже спорно! Ты у нас когда проходил обследование?
Филипп скривился:
–Тебе ещё нужно всё это объяснить своим…
–Объясню, – пообещал Игорь, – не переживай об этом. Лучше иди, забирай свою мёртвую девку из буфета, а то она там сожрёт всё, нам на обед ничего не останется.
На этом помощь Игоря была закончена. Собственно, он и не мог ничем помочь – что он сделает? Но в его обществе было как-то спокойнее, а так, идти к Ружинской, ждать, надеяться на то, что что-нибудь станет яснее и понятнее?
Да проще ждать у моря погоды или пока рак на горе свистнет, потому что пока всё только хуже и беспросветнее. Но надо было идти, оставлять без внимания бессознательную и близкую по всем показателям к смерти Софью, было нельзя. Он и без того провёл много времени с Игорем, пытаясь понять, как ему самому поступать.
Понимание не приходило. Зато сокращалось расстояние между ним и буфетом. Филипп повернул в последний раз и увидел белые шкафчики с перекусочной снедью: булочки, соки, чайные пакетики, сахар, бутылки с водой – газированная и без газа, жвачки…
–Салаты свежие! – женщина за прилавком попыталась обратить на себя его внимание, – молодой человек, всё только сейчас. Тут овощной, смотрите, есть винегрет…
–Простите, – Филиппу совсем не хотелось есть, более того, к его собственному горлу подкатывала тошнота, с которой всё труднее было бороться, – я тут…тут должна была быть девушка.
Филипп сбивчиво попытался объяснить этой женщине с простым и добрым лицом кого именно он ищет. Она внимала ему терпеливо, но и она осталась беспощадна:
–Тут не было девушки. Никакой.
–Вы уверены? Она должна была пойти сюда.
–Не было, – упорствовала женщина, – я тут с самого утра, тут была старушка, мать с детьми… молодой не было.
И куда она делась, спрашивается?
Филипп вернулся к Игорю. Тот, надо отдать ему должное, нашёл решение быстрее и направился к стойке администратора. Грозный вид Игоря подбросил из кресла девчонку, вытянул её тельце по струнке и в считанные два вопроса дал ответ:
–Она ушла. Минут пятнадцать назад оделась и ушла.
Филипп метнулся к гардеробу. Посетителей было мало и в просветы плетеного оконца можно было легко увидеть, что вешалки и впрямь почти пусты.
–Куда она пошла? Позвони ей! – предлагал Игорь.
Но куда бы он мог позвонить? Мёртвым не нужен телефон. У мёртвых их нет. У тех, кто возвращается из смерти – тоже.
–Может к тебе? – это была надежда, последняя надежда на то, что ситуация ещё сохраняется под контролем.
Филипп хотел бы, чтобы она направилась к нему. Но почему не дождалась? Почему не предупредила? И потом – ключей у неё нет. И всё же, всё же…
***
Не надо иметь ученую степень, чтобы понять, когда ты пугаешь людей. Я это и сделала сегодня – я напугала их всех. Сначала они мне ласково улыбались, предлагали присесть, а потом началось!
Два раз мерим давление, три раза держим градусник – и это только начало. А дальше всё мрачнее, мрачнее и переглядок всё больше. не надо иметь много мозгов, чтобы понять, что что-то не так.
–Не хочешь знать что? – удивился Уходящий, когда я напряжённо вглядывалась в аппарат для измерения глазного давления, ожидая, когда там дунет обещанный ветерок.
Уходящий не покидал меня ни на минуту. Он сделался необычайно болтливым и спешил высказать всё, что только можно высказать. Он шутил надо мной и комментировал новые, видимо, незнакомые ему приборы…
–В моё время таких не было…удобно, удобно! – одобрял он, а мне приходилось сцепить зубы, чтобы не заорать на него и не выдать себя.
Стоматолога аж перекосило и что-то мне подсказало, что дело не в двух кариесах, которые я не успела вылечить до смерти. Но он мне ничего не сказал, даже вопроса мне не задал, только мрачно что-то внёс в листы и постарался на меня не взглянуть.
У психиатра было сложнее. Он спрашивал насчёт того, как я сплю. Отвечала я честно: плохо сплю.
–Зато вечным сном, – ехидничал Уходящий.
Потом он спрашивал меня о моих друзьях, о моей семье, о моих отношениях. Я чувствовала, что тону – кто у меня остался из близких? Филипп, который смотрит не просто с ужасом, а с отвращением! А остальных нету. Мамы нет давно, отца и вовсе я не знала. Агнешка…
Агнешка, бедная Агнешка.
–Голова тонула, тонула, да из песка поднималась опять, – немузыкально прохрипел на ухо Уходящий, и я едва не разревелась перед специалистом.
Потом почему-то были вопросы о моём питании. Пришлось рассказать честно – ем много, да, потому что мне нравится вкус еды.
–Вкус жизни, – подсказал Уходящий, и я сжала зубы.
Какой там жизни? Разве это жизнь?
А дальше снова переглядки, мрачное молчание, сухие строчки и приказы:
–Сядьте. Откройте рот. Дайте руку. Повернитесь. Одевайтесь.
Никто не говорит ничего плохого, но я читаю, читаю в глазах и в лицах испуг. И то же самое отвращение. Знакомое, черт возьми, отвращение!
–Что со мной? – я спросила уже внаглую.
Но мне сухо ответили:
–Идите в следующий кабинет.
Нет ответа, нет привета, нет тепла.
–Думаешь, смерть проходит без следа? – поинтересовался Уходящий, пока меня снова осматривали, проверяли рефлексы.
А что я думала? Я ничего не думала. Я просто хотела жить, получила жизнь, но оказалось, что удача, улыбнувшаяся мне в том проклятом зимнем лесу – это не совсем про ту удачу. Я живу, я ем, я чувствую, но я вызываю ужас.
И, видимо, со мной всё-таки что-то не то. Совсем не то.
А потом я увидела Игоря. По его мрачности, по его бледности, походящей на трупную 9уж кто-то, а я разбираюсь), я поняла, что дело моё совсем дрянь. Он позвал Филиппа, а я…
Это было глупо, но с меня хватит. Я больше не могу выносить отвращения в глазах всех, кого встречаю на пути. Я не виновата в том, что я умерла – я даже момента смерти толком не ощутила. Я не виновата в том, что я вернулась – это было наказание, и сейчас я отчётливо понимала, как это наказание работает.
–Надо было остаться с нами, вернулась бы собой! – Уходящий издевался. Я не могла прогнать его из своих мыслей, а он не желал уходить. Иной раз мне казалось, что его и вовсе нет, но он снова и снова напоминал о себе, впился в меня словами-крючьями, тянул, тащил.
Я взяла куртку, хотя обещала идти в буфет, наспех застегнулась.
–Уходите? – спросила администратор. – А как же ваш молодой человек?
–Я подожду его на улице, – солгала я, – душновато, надо подышать. Он сейчас подойдёт.
Разумеется, никого я ждать не стала, просто выметнулась на свободу, впрочем – свободу ли?
Куда мне податься? Куда мне сбежать от самой себя?
–А куда ты хочешь? – спросил Уходящий.
–Заткнись! – попросила я.
Я шла, толком не зная куда иду. Район был мне незнаком, а я, откровенно говоря, и в своём не очень хорошо ориентировалась, а теперь, разбитая чужим отвращением к себе, я не знала дороги. Я просто шла. Желудок болел от голода, требовал еды, но я не ела, не останавливалась, не просила передышки для тела, хотя были у меня наличные и карточка Филиппа. Но я шла.
В движении была иллюзия смысла.
–Дорога не будет вечной, – напомнил Уходящий и голос его был полон доброжелательным ничто.
Ветер лютовал на улице. Прохожие торопились покинуть негостеприимную улицу, прятали лица в шарфах и воротниках, а иные и просто за перчаткой. Конец зимы – самое поганое время, ещё нет тепла, а зима уже бесится, сдавая свои позиции.
Ветер прохватил горло, выдул и мои мысли, заслепил глаза. Мне приходилось останавливаться, чтобы отвернуться от ветра, чтобы вдохнуть, и только потом идти, сделать пару-тройку шагов, остановиться…
