или как там ещё называются магические девицы? Неважно. Так вот, то, что в приёмной сидит какая-нибудь трияда, а сам герой курит не простую сигарету, а сигарету с магически очищенным табаком, не меняет ровным счётом ничего. Конторки с парой умников и секретаршей, умеющей заваривать кофе и снимать трубку телефона, давно сменились монстрами, в которых работают десятки людей: оперативники и аналитики, хакеры и снабженцы, костюмеры и агенты прикрытия... В них нет места вашему герою...
— Это не мой герой, — возмутилась я. — А герой Фо Ленвуда, за фантазию которого (или её отсутствие) ответственности не несу. Я только перевожу!
— А если бы писали, Сания, то о чём?
— О том, что приснилось! Вот, например, сегодня мне приснилась армада кораблей, которая на всех парусах шла по небу. Пёстрая — во всех смыслах это слова. Паруса всех цветов: алые, изумрудные, лиловые... Не было только чёрных. И белых. А сами корабли... Грузные шестимачтовики рядом с изящными двух- и трехмачтовиками, и юркие лодочки с одним маленьким парусом, скользящие между ними. Как они правильно называются — не скажу, в кораблях не разбираюсь, хотя и разбиралась как-то для перевода в парусной оснастке. Но вся эта разношёрстная и разнопарусная компания шла в одном строю, не отставая и не обгоняя...
— Ого!
— Да, я стояла столбом и глазела, пока они не скрылись за горизонтом. А через некоторое время в том же направлении промчалась эскадрилья самолётов, при взгляде на которые сразу всплывало определение «хищные». И когда я проснулась, оставалось гадать: одни охотились за другими или у них общий враг или им просто оказалось по пути?
— Скорее общий враг, — задумчиво произнёс Олег. — И всё-таки жаль, что вы не пишите...
— Меня совсем не привлекают сражения... Кстати, не хотите написать сами? Мне кажется, у вас получилось бы...
Предыдущая глава 11 убрана на доработку
С уходом Сонечки поэтический кружок развалился. Нет, формально он продолжал существовать, но вести стало некому. На Веру Михайловну свалился двойной объём работы, у новой заведующей не было времени, а скорее, как подозревал Матвей, желания.
Заседания, бывшие для него единственной отдушиной в череде будней, уже второй раз отменялись. Но, странное дело, сегодня Матвей страдал от этого не так уж сильно. Его мысли были заняты другим. Сон о карнавале был таким ярким, таким настоящим... Интересно, что было бы, не сбеги он так быстро от дамы? Он то и дело вспомнил пышную грудь, скорее подчёркиваемую, чем скрываемую платьем, чувственный взгляд, многообещающую улыбку. И что из этих многих обещаний сбылось бы? Чем аукнулось бы обещание подчиняться? Может, можно было бы дать обещание с оговоркой — подчиняться только в танце? Но разумом он понимал, что ничего хорошего его не ждало бы. В лучшем случае провалил бы испытание...
Интересно, что ждёт сегодня ночью? Каким будет испытание водой?
Болото затягивало. Нет, не так. Болото затягивало Матвея месте с креслом, в котором он сидел. Основательные дубовые ножки, как и ноги Матвея, уже частично ушли в трясину, а рядом, по прозрачной воде болотного «окна» бесхозной лодкой скользил его тапок. Впереди и по сторонам, сколько он мог охватить взглядом, тянулась серо-зелёная безнадёжность болота. Матвей извернулся, перегнувшись через подлокотник, заглянул за высокую спинку кресла. Там невдалеке, должно быть уже на надёжной земле, росло мощное дерево с тёмно-зелёной кроной. Ветки его, словно придавленные тяжестью, склонялись к сизой болотине. Слева от дерева на берегу лежали два продолговатых бело-серых от лишайника валуна, над которыми торчали высокие сухие ветки. Пока Матвей рассматривал берег, камни открыли глаза и оказались огромными оленями, сошедшимися в поединке, чьи ветвистые рога переплелись между собой. «Прорезались» глаза и в кроне дерева. Множество чёрных любопытных глаз. Приглядевшись, Матвей понял, что принадлежат они мохнатым зелёным обезьянам, так тесно прижавшимся друг к другу, что за ними не видно было листьев — если они и остались у дерева.
Пока он оглядывался по сторонам, их затянуло ещё глубже. Ещё чуть-чуть и болото окончательно поглотит Матвея. Матвея и кресло. Себя Матвею было жалко, но ещё жальче Кресло. Оно, купленное ещё дедом, но до сих пор крепкое, с подлокотниками, отполированными не только руками краснодеревщика, но бесчисленными прикосновениями деда, отца и самого Матвея, пережившее на своём веку не одну перетяжку, но снова потёртое… Оно заслуживает гибели в огне, а не в болоте! Ждать помощи было неоткуда, но это не значило, что пора признать поражение. Вспомнился неунывающий болтун, вытянувший себя за волосы из болота. Следовало действовать, но как? Откуда-то вдруг пришло понимание, что вытащить себя из болота будней помогут только стихи. Он на мгновение задумался, выбирая подходящие, а потом потихоньку начал, стараясь не сбиться, читать:
Вся — мудрость тайных книг, приснившихся когда-то,
Вся — нежность тихих слов, нашептанных в ночи,
Вся — свет далёких звёзд... Полночная кантата
Пытается звучать во мне, но не звучит.
Вся — сила юных трав, в лугах росой омытых,
Вся — легкость ветерка и плеск речной волны,
Вся — солнца яркий свет... Полдневная сюита
Запуталась во мне в тенётах тишины.
Зато звучит во мне без всякого усилья
Как звонкий детский смех и птичьи голоса:
«Сгори дотла, и вновь расправь, как феникс, крылья
И, пепел отряхнув, лети сквозь небеса.»
С треском расплели рога и подняли головы олени. Спелыми грушами посыпались с дерева зелёные обезьяны. Кресло пробкой вылетело из болота, вознеся Матвея высок в небо. Он мельком бросил взгляд на босую ногу — тапок так и остался продолжать одинокое плавание в «окне». И очутился на знакомом обломке колонны перед довольным карликом.
— Твоё здоровье, Ар-тур, — ухмыльнулся Бэтцу. — Я доволен.
Проснувшись, Матвей схватил телефон и записал в заметках: «Болото будней. Зелёные обезьяны забот. Только сам!»
А утром собрался с духом и позвонил Татьяне Андреевне, заклятой подруге матери, входившей в попечительский совет библиотеки.
— Доброе утро, Татьяна Андреевна. Это Матвей Рогожин. Как поживаете?
Пять минут спустя, закончив звонок, Матвей довольно — чего с ним никогда не бывало — подмигнул своему отражению в зеркале. Поэтическому кружку — быть и жить, и пусть новая заведующая бросается на рельсы перед локомотивом попечительского совета!
Аня звонила маме каждый день. Их ежевечерние кухонные посиделки сменились телефонными разговорами. И, если прежде она стеснялась при соседке долго разговаривать с мамой, то в собственной квартире можно было и поболтать. Тем более, что Анюту тяготило мамино вынужденное затворничество. Умом она понимала, что мама всё равно занята переводом, но ведь известное дело — стоит запретить что-то ненужное, и оно тут же станет жизненно необходимым. Потому, звоня маме, Анюта не отделывалась «всёхорошом», а рассказывала о забавных происшествиях. И не стеснялась придумать, если таковых не случалось. Или пыталась представить забавным то, в чём смешного не было.
Взять, например, вчерашний случай с Нельской...
— Представляешь, мам, эта Прынцесса подходит ко мне и говорит: «что ты, мол, вцепилась в учебник по этикету? Думаешь, тебя к Измайловым пригласят?» И хихикает так гадостно.
— Почему именно к Измайловым?
— Папа объявил о камерном приёме — человек на сто. Вот наши девицы и мечтают получить приглашение. Только вряд ли кто из них получит, кроме Нельской. Во всяком случае, насколько я знаю, её дед приглашён.
— Понятно. И что ты ей ответила?
— Я сделала лицо посерьёзнее и вежливо ответила, что, дескать, приглашать меня к Измайловым никто и не будет. Но умение вести себя достойно ещё никому не вредило. И смотрю на неё так задумчиво, намекая, что ей уж точно. Прынцесса намёк поняла, вся покраснела и заявила, мол, тебе никакое знание этикета не поможет войти в свет.
— Боюсь, что она права.
— Не в нашем случае, мам. Слушай дальше. Я посмотрела на неё и с любезной улыбкой сказала, что, если лично её так смущает моё общество, я готова клятвенно пообещать избегать общения с ней, случись столкнуться где-нибудь на приёме или в театре. И пообещала. Вот будет забавно, когда дед представит мне Прынцессу на приёме!
— Наживаешь себе врагов.
— Так они и не были никогда друзьями. И потом... Я же говорила, что познакомилась с тётушкой Ликой? Она мне объяснила что самое главное — правильно себя поставить. И научиться отвечать на оскорбления, не выходя за рамки этикета. Буду отмалчиваться — заклюют...
А вот об другом происшествии она предпочла рассказать только папе.
На большой перемене Аня сидела в аудитории и читала о том, как следует приветствовать знакомых при встрече на улице. И что делать, если ты помнишь лицо, но не помнишь имени человека. Она так увлеклась чтением, что не обратила внимание на ворвавшуюся в аудиторию студентку-старшекурсницу. Следом за ней ввалились любопытствующие одногруппники и ребята из соседних аудиторий. Назревал скандал, и каждому хотелось увидеть его своими глазами, а ещё лучше выложить в сеть и заработать «лайки» для своей странички.
Старшекурсница вихрем подлетела к парте, за которой сидела Аня. И встала, буквально нависая над ней.
— Это ты Старцева? — грозно спросила девушка.
Аня подняла голову, оторвавшись от книги, и посмотрела на неё. Лицо девицы показалось знакомым, но имени её Аня вспомнить не могла. А обращаться к ней «дорогая» или «милочка», как предлагал учебник по этикету, явно не стоило. Слишком та была зла. И не скрывала своего настроения.
— Это я — Старцева, — спокойно согласилась Аня.
— Это ты рассказала Носатому про подарки?! Стукачка!
Вот теперь Аня вспомнила, где видела эту девицу — пухленькую, с задорно вздёрнутым носиком и торчащими во все стороны фиолетовыми кудрями. Она была из Фонда поддержки малоимущих студентов. И в первый учебный день она выглядела такой милой, с чувством рассказывая, как они, старшекурсники, работающие в Фонде, хотят, чтобы университет стал для первокурсников домом. «Уютным домом». Именно так официально называлась благотворительная программа, в рамках которой малоимущим первокурсникам подарили «скромные подарки».
Теперь девица миленькой не казалась. Её круглое личико пылало от злости. Аня на её фоне выглядела образцом спокойствия.
— Лучше быть стукачкой, чем воровкой. — Ответила Аня, не повышая голоса. И добавила с холодной усмешкой.
Оформлено было, конечно, красиво. По документам Фонда проведены махровые полотенца и кожаные тапочки. Первокурсники расписались, что получили полотенца и тапочки. И если бы не Аня, мимоходом упомянувшая в разговоре с Носатым, что полотенца были бумажными, а тапочки одноразовыми...
— Ты... Я... - старшекурсница от ярости потеряла дар речи.
Но прежде, чем она успела подобрать слова, ей на плечо легла рука невысокого парня, круглое лицо которого явно указывало на их родство
— Инна, уймись. — парень почти рычал от злости. — Или хочешь-таки вылететь из универа?
Он взял девушку за руку и силой потянул её из аудитории. Но в дверях обернулся:
— А ты, Старцева, — он почти выплюнул её фамилию, — запомни, что стукачек здесь не любят.
— Зря ты, Старцева, поссорилась с Лунёвыми. Они ребята мстительные, — мило улыбнулась Ане Марина Нельская.
Лунёвы? Мда. Надо будет сказать папе, что подружиться с Инной Лунёвой, дочерью одного из его крупнейших поставщиков, навряд ли удастся. И, кстати, почему бы ему не провести выборочный аудит поставок? Навряд ли Инна сама придумала такую схему.
Матвей летел. Летел, раскинув руки, то взмахивая ими, словно крыльями, то замирая и паря в воздухе, словно гигантская птица. Ощущение полной и абсолютной свободы переполняло его, заставляя кричать от восторга. Он запел, выдыхая почти бессвязные слова:
взмах рук
я лечу
взрыв чувств
ветер друг
взапуски
мы летим
на юг
— Гениально! —донёсся до него голос.
Матвей оглянулся. Его догоняла летевшая чуть ниже Левкоя — скуластая, мосластая и горластая, но скупая на похвалы Леночка Волкова из поэтического кружка.
— Спасибо, Левкочка, — расплылся он в улыбке.
— Очень необычно! — прогудела с другой стороны Анна Сергеевна, бывшая заведующая библиотекой. Она судорожно взмахивала руками, стараясь удержать в воздухе тяжёлое тело, а её длинная юбка парусом вздымалась на ветру. — Молодчина, Арти!
— Спасибо, Анна Сергеевна, — расцвёл Матвей от её похвалы.
— Растёшь, брат, — пробасил Егор Владимирович, столкновения с которым Матвей избежал чудом, так неожиданно тот возник в воздухе прямо перед ним. — Этак ты скоро от нас в столицу переберёшься!
Плохо скрываемая зависть вечного соперника польстила Матвею. Но лететь между почитателями стало тесно, неудобно. И он спустился чуть ниже, пытаясь снова обрести свободу полёта. На мгновение показалось, что ему здесь никто не помешает.
Но тут же подлетела элегантная дама неопределённого возраста:
— Свежо! Неизбито! Я – редактор журнала «Комета». Прошу согласия на эксклюзивную публикация в нашем журнале.
— Почему это в вашем? — возмутился благообразный сухонький старичок, выпорхнувший из-за проплывавшего мимо облачка. — Журнал «Не воробей» охотно опубликует стихи такого талантливого юноши.
— Не отдавайте журналам! — вступил в разговор мужчина с длинным носом и пышными усами, легко догнавший Матвея и теперь порхавший кругами вокруг него и редакторов. — Приносите их на конкурс «Нечаянных слов». Вы станете победителем. Я готов выдать медаль прямо сейчас.
Он вытащил из кармана золотой кругляш на длинной красной ленте и, размахнувшись, набросил на шею Матвею.
— И я готова, — пискнула невзрачная девица, с ловкостью фокусника набрасывая на Матвея ещё одну медаль.
— И я! И я!
Медали тянули к земле, комплименты и лесть больше не радовали. Суета вокруг раздражала и утомляла Матвея, не привыкшего быть в центре внимания. От восторга и вдохновения не осталось и следа.
— Прочь, — закричал он в отчаянии. — Прочь. Сгиньте, проклятые!
В следующее мгновение тяжесть с шеи пропала, а Матвей очутился на знакомом обломке колонны перед непривычно серьёзным карликом.
— Ну, здравствуй, ар-тей Артур, — произнёс Бэтцу. — С завтрашней ночи займёмся твоим обучением.
Утро началось как обычно — с блокнота и ручки. Нужно было записать сон прежде, чем мокрая тряпка дневных мыслей смахнёт его с грифельной доски памяти. Блокнот со смешной кошачьей мордочкой на обложке — видавший виды, со всех сторон разрисованный Нюткой — обосновался на прикроватной тумбочке сразу после знакомства с Бэтцу. Он был первым попавшимся под руку в то утро. Потом я долго выбирала себе более подходящий, пересмотрела всё, что было в канцелярском магазине Бельска, но ни один из увиденных там не показался мне подходящим. Обложки были то слишком аляповатыми, то слишком претенциозными, а модные у подростков черепушки и лужи крови просто вызывали отвращение. Так что я махнула рукой и назначила старичка хранителем своих секретов.
Вот и сейчас я торопливо записывала:
«Жил когда-то в Та-Кморе юноша по имени Лаухет... Жил с матерью в маленьком городке на краю пустыни.
— Это не мой герой, — возмутилась я. — А герой Фо Ленвуда, за фантазию которого (или её отсутствие) ответственности не несу. Я только перевожу!
— А если бы писали, Сания, то о чём?
— О том, что приснилось! Вот, например, сегодня мне приснилась армада кораблей, которая на всех парусах шла по небу. Пёстрая — во всех смыслах это слова. Паруса всех цветов: алые, изумрудные, лиловые... Не было только чёрных. И белых. А сами корабли... Грузные шестимачтовики рядом с изящными двух- и трехмачтовиками, и юркие лодочки с одним маленьким парусом, скользящие между ними. Как они правильно называются — не скажу, в кораблях не разбираюсь, хотя и разбиралась как-то для перевода в парусной оснастке. Но вся эта разношёрстная и разнопарусная компания шла в одном строю, не отставая и не обгоняя...
— Ого!
— Да, я стояла столбом и глазела, пока они не скрылись за горизонтом. А через некоторое время в том же направлении промчалась эскадрилья самолётов, при взгляде на которые сразу всплывало определение «хищные». И когда я проснулась, оставалось гадать: одни охотились за другими или у них общий враг или им просто оказалось по пути?
— Скорее общий враг, — задумчиво произнёс Олег. — И всё-таки жаль, что вы не пишите...
— Меня совсем не привлекают сражения... Кстати, не хотите написать сами? Мне кажется, у вас получилось бы...
Предыдущая глава 11 убрана на доработку
Глава 11 Болото будней
С уходом Сонечки поэтический кружок развалился. Нет, формально он продолжал существовать, но вести стало некому. На Веру Михайловну свалился двойной объём работы, у новой заведующей не было времени, а скорее, как подозревал Матвей, желания.
Заседания, бывшие для него единственной отдушиной в череде будней, уже второй раз отменялись. Но, странное дело, сегодня Матвей страдал от этого не так уж сильно. Его мысли были заняты другим. Сон о карнавале был таким ярким, таким настоящим... Интересно, что было бы, не сбеги он так быстро от дамы? Он то и дело вспомнил пышную грудь, скорее подчёркиваемую, чем скрываемую платьем, чувственный взгляд, многообещающую улыбку. И что из этих многих обещаний сбылось бы? Чем аукнулось бы обещание подчиняться? Может, можно было бы дать обещание с оговоркой — подчиняться только в танце? Но разумом он понимал, что ничего хорошего его не ждало бы. В лучшем случае провалил бы испытание...
Интересно, что ждёт сегодня ночью? Каким будет испытание водой?
Болото затягивало. Нет, не так. Болото затягивало Матвея месте с креслом, в котором он сидел. Основательные дубовые ножки, как и ноги Матвея, уже частично ушли в трясину, а рядом, по прозрачной воде болотного «окна» бесхозной лодкой скользил его тапок. Впереди и по сторонам, сколько он мог охватить взглядом, тянулась серо-зелёная безнадёжность болота. Матвей извернулся, перегнувшись через подлокотник, заглянул за высокую спинку кресла. Там невдалеке, должно быть уже на надёжной земле, росло мощное дерево с тёмно-зелёной кроной. Ветки его, словно придавленные тяжестью, склонялись к сизой болотине. Слева от дерева на берегу лежали два продолговатых бело-серых от лишайника валуна, над которыми торчали высокие сухие ветки. Пока Матвей рассматривал берег, камни открыли глаза и оказались огромными оленями, сошедшимися в поединке, чьи ветвистые рога переплелись между собой. «Прорезались» глаза и в кроне дерева. Множество чёрных любопытных глаз. Приглядевшись, Матвей понял, что принадлежат они мохнатым зелёным обезьянам, так тесно прижавшимся друг к другу, что за ними не видно было листьев — если они и остались у дерева.
Пока он оглядывался по сторонам, их затянуло ещё глубже. Ещё чуть-чуть и болото окончательно поглотит Матвея. Матвея и кресло. Себя Матвею было жалко, но ещё жальче Кресло. Оно, купленное ещё дедом, но до сих пор крепкое, с подлокотниками, отполированными не только руками краснодеревщика, но бесчисленными прикосновениями деда, отца и самого Матвея, пережившее на своём веку не одну перетяжку, но снова потёртое… Оно заслуживает гибели в огне, а не в болоте! Ждать помощи было неоткуда, но это не значило, что пора признать поражение. Вспомнился неунывающий болтун, вытянувший себя за волосы из болота. Следовало действовать, но как? Откуда-то вдруг пришло понимание, что вытащить себя из болота будней помогут только стихи. Он на мгновение задумался, выбирая подходящие, а потом потихоньку начал, стараясь не сбиться, читать:
Вся — мудрость тайных книг, приснившихся когда-то,
Вся — нежность тихих слов, нашептанных в ночи,
Вся — свет далёких звёзд... Полночная кантата
Пытается звучать во мне, но не звучит.
Вся — сила юных трав, в лугах росой омытых,
Вся — легкость ветерка и плеск речной волны,
Вся — солнца яркий свет... Полдневная сюита
Запуталась во мне в тенётах тишины.
Зато звучит во мне без всякого усилья
Как звонкий детский смех и птичьи голоса:
«Сгори дотла, и вновь расправь, как феникс, крылья
И, пепел отряхнув, лети сквозь небеса.»
С треском расплели рога и подняли головы олени. Спелыми грушами посыпались с дерева зелёные обезьяны. Кресло пробкой вылетело из болота, вознеся Матвея высок в небо. Он мельком бросил взгляд на босую ногу — тапок так и остался продолжать одинокое плавание в «окне». И очутился на знакомом обломке колонны перед довольным карликом.
— Твоё здоровье, Ар-тур, — ухмыльнулся Бэтцу. — Я доволен.
Проснувшись, Матвей схватил телефон и записал в заметках: «Болото будней. Зелёные обезьяны забот. Только сам!»
А утром собрался с духом и позвонил Татьяне Андреевне, заклятой подруге матери, входившей в попечительский совет библиотеки.
— Доброе утро, Татьяна Андреевна. Это Матвей Рогожин. Как поживаете?
Пять минут спустя, закончив звонок, Матвей довольно — чего с ним никогда не бывало — подмигнул своему отражению в зеркале. Поэтическому кружку — быть и жить, и пусть новая заведующая бросается на рельсы перед локомотивом попечительского совета!
Глава 12 Тонкости этикета
Аня звонила маме каждый день. Их ежевечерние кухонные посиделки сменились телефонными разговорами. И, если прежде она стеснялась при соседке долго разговаривать с мамой, то в собственной квартире можно было и поболтать. Тем более, что Анюту тяготило мамино вынужденное затворничество. Умом она понимала, что мама всё равно занята переводом, но ведь известное дело — стоит запретить что-то ненужное, и оно тут же станет жизненно необходимым. Потому, звоня маме, Анюта не отделывалась «всёхорошом», а рассказывала о забавных происшествиях. И не стеснялась придумать, если таковых не случалось. Или пыталась представить забавным то, в чём смешного не было.
Взять, например, вчерашний случай с Нельской...
— Представляешь, мам, эта Прынцесса подходит ко мне и говорит: «что ты, мол, вцепилась в учебник по этикету? Думаешь, тебя к Измайловым пригласят?» И хихикает так гадостно.
— Почему именно к Измайловым?
— Папа объявил о камерном приёме — человек на сто. Вот наши девицы и мечтают получить приглашение. Только вряд ли кто из них получит, кроме Нельской. Во всяком случае, насколько я знаю, её дед приглашён.
— Понятно. И что ты ей ответила?
— Я сделала лицо посерьёзнее и вежливо ответила, что, дескать, приглашать меня к Измайловым никто и не будет. Но умение вести себя достойно ещё никому не вредило. И смотрю на неё так задумчиво, намекая, что ей уж точно. Прынцесса намёк поняла, вся покраснела и заявила, мол, тебе никакое знание этикета не поможет войти в свет.
— Боюсь, что она права.
— Не в нашем случае, мам. Слушай дальше. Я посмотрела на неё и с любезной улыбкой сказала, что, если лично её так смущает моё общество, я готова клятвенно пообещать избегать общения с ней, случись столкнуться где-нибудь на приёме или в театре. И пообещала. Вот будет забавно, когда дед представит мне Прынцессу на приёме!
— Наживаешь себе врагов.
— Так они и не были никогда друзьями. И потом... Я же говорила, что познакомилась с тётушкой Ликой? Она мне объяснила что самое главное — правильно себя поставить. И научиться отвечать на оскорбления, не выходя за рамки этикета. Буду отмалчиваться — заклюют...
А вот об другом происшествии она предпочла рассказать только папе.
На большой перемене Аня сидела в аудитории и читала о том, как следует приветствовать знакомых при встрече на улице. И что делать, если ты помнишь лицо, но не помнишь имени человека. Она так увлеклась чтением, что не обратила внимание на ворвавшуюся в аудиторию студентку-старшекурсницу. Следом за ней ввалились любопытствующие одногруппники и ребята из соседних аудиторий. Назревал скандал, и каждому хотелось увидеть его своими глазами, а ещё лучше выложить в сеть и заработать «лайки» для своей странички.
Старшекурсница вихрем подлетела к парте, за которой сидела Аня. И встала, буквально нависая над ней.
— Это ты Старцева? — грозно спросила девушка.
Аня подняла голову, оторвавшись от книги, и посмотрела на неё. Лицо девицы показалось знакомым, но имени её Аня вспомнить не могла. А обращаться к ней «дорогая» или «милочка», как предлагал учебник по этикету, явно не стоило. Слишком та была зла. И не скрывала своего настроения.
— Это я — Старцева, — спокойно согласилась Аня.
— Это ты рассказала Носатому про подарки?! Стукачка!
Вот теперь Аня вспомнила, где видела эту девицу — пухленькую, с задорно вздёрнутым носиком и торчащими во все стороны фиолетовыми кудрями. Она была из Фонда поддержки малоимущих студентов. И в первый учебный день она выглядела такой милой, с чувством рассказывая, как они, старшекурсники, работающие в Фонде, хотят, чтобы университет стал для первокурсников домом. «Уютным домом». Именно так официально называлась благотворительная программа, в рамках которой малоимущим первокурсникам подарили «скромные подарки».
Теперь девица миленькой не казалась. Её круглое личико пылало от злости. Аня на её фоне выглядела образцом спокойствия.
— Лучше быть стукачкой, чем воровкой. — Ответила Аня, не повышая голоса. И добавила с холодной усмешкой.
Оформлено было, конечно, красиво. По документам Фонда проведены махровые полотенца и кожаные тапочки. Первокурсники расписались, что получили полотенца и тапочки. И если бы не Аня, мимоходом упомянувшая в разговоре с Носатым, что полотенца были бумажными, а тапочки одноразовыми...
— Ты... Я... - старшекурсница от ярости потеряла дар речи.
Но прежде, чем она успела подобрать слова, ей на плечо легла рука невысокого парня, круглое лицо которого явно указывало на их родство
— Инна, уймись. — парень почти рычал от злости. — Или хочешь-таки вылететь из универа?
Он взял девушку за руку и силой потянул её из аудитории. Но в дверях обернулся:
— А ты, Старцева, — он почти выплюнул её фамилию, — запомни, что стукачек здесь не любят.
— Зря ты, Старцева, поссорилась с Лунёвыми. Они ребята мстительные, — мило улыбнулась Ане Марина Нельская.
Лунёвы? Мда. Надо будет сказать папе, что подружиться с Инной Лунёвой, дочерью одного из его крупнейших поставщиков, навряд ли удастся. И, кстати, почему бы ему не провести выборочный аудит поставок? Навряд ли Инна сама придумала такую схему.
Глава 13 Медные трубы
Матвей летел. Летел, раскинув руки, то взмахивая ими, словно крыльями, то замирая и паря в воздухе, словно гигантская птица. Ощущение полной и абсолютной свободы переполняло его, заставляя кричать от восторга. Он запел, выдыхая почти бессвязные слова:
взмах рук
я лечу
взрыв чувств
ветер друг
взапуски
мы летим
на юг
— Гениально! —донёсся до него голос.
Матвей оглянулся. Его догоняла летевшая чуть ниже Левкоя — скуластая, мосластая и горластая, но скупая на похвалы Леночка Волкова из поэтического кружка.
— Спасибо, Левкочка, — расплылся он в улыбке.
— Очень необычно! — прогудела с другой стороны Анна Сергеевна, бывшая заведующая библиотекой. Она судорожно взмахивала руками, стараясь удержать в воздухе тяжёлое тело, а её длинная юбка парусом вздымалась на ветру. — Молодчина, Арти!
— Спасибо, Анна Сергеевна, — расцвёл Матвей от её похвалы.
— Растёшь, брат, — пробасил Егор Владимирович, столкновения с которым Матвей избежал чудом, так неожиданно тот возник в воздухе прямо перед ним. — Этак ты скоро от нас в столицу переберёшься!
Плохо скрываемая зависть вечного соперника польстила Матвею. Но лететь между почитателями стало тесно, неудобно. И он спустился чуть ниже, пытаясь снова обрести свободу полёта. На мгновение показалось, что ему здесь никто не помешает.
Но тут же подлетела элегантная дама неопределённого возраста:
— Свежо! Неизбито! Я – редактор журнала «Комета». Прошу согласия на эксклюзивную публикация в нашем журнале.
— Почему это в вашем? — возмутился благообразный сухонький старичок, выпорхнувший из-за проплывавшего мимо облачка. — Журнал «Не воробей» охотно опубликует стихи такого талантливого юноши.
— Не отдавайте журналам! — вступил в разговор мужчина с длинным носом и пышными усами, легко догнавший Матвея и теперь порхавший кругами вокруг него и редакторов. — Приносите их на конкурс «Нечаянных слов». Вы станете победителем. Я готов выдать медаль прямо сейчас.
Он вытащил из кармана золотой кругляш на длинной красной ленте и, размахнувшись, набросил на шею Матвею.
— И я готова, — пискнула невзрачная девица, с ловкостью фокусника набрасывая на Матвея ещё одну медаль.
— И я! И я!
Медали тянули к земле, комплименты и лесть больше не радовали. Суета вокруг раздражала и утомляла Матвея, не привыкшего быть в центре внимания. От восторга и вдохновения не осталось и следа.
— Прочь, — закричал он в отчаянии. — Прочь. Сгиньте, проклятые!
В следующее мгновение тяжесть с шеи пропала, а Матвей очутился на знакомом обломке колонны перед непривычно серьёзным карликом.
— Ну, здравствуй, ар-тей Артур, — произнёс Бэтцу. — С завтрашней ночи займёмся твоим обучением.
Глава 14 Нгиа за стеной
Утро началось как обычно — с блокнота и ручки. Нужно было записать сон прежде, чем мокрая тряпка дневных мыслей смахнёт его с грифельной доски памяти. Блокнот со смешной кошачьей мордочкой на обложке — видавший виды, со всех сторон разрисованный Нюткой — обосновался на прикроватной тумбочке сразу после знакомства с Бэтцу. Он был первым попавшимся под руку в то утро. Потом я долго выбирала себе более подходящий, пересмотрела всё, что было в канцелярском магазине Бельска, но ни один из увиденных там не показался мне подходящим. Обложки были то слишком аляповатыми, то слишком претенциозными, а модные у подростков черепушки и лужи крови просто вызывали отвращение. Так что я махнула рукой и назначила старичка хранителем своих секретов.
Вот и сейчас я торопливо записывала:
«Жил когда-то в Та-Кморе юноша по имени Лаухет... Жил с матерью в маленьком городке на краю пустыни.
