В финале нового фильма, выхода которого он ждёт с нетерпением, Рахас-Аранди снова останется с носом. А потому и в жизни ничего не добьётся. То ли дело я. Меня боялись, передо мной преклонялись, мной восхищались... Уап-ау, Вапарис, Арстана, Иштарна… И теперь, посмотри, мной восхищаются снова!»
«Погоди, Иштарна — тоже ты?»
«Да, это буквальный перевод моего имени — Летящая-с-Востока — на старый вермецкий.»
«Откуда же у тебя взялся рог?» — спросила я, вспомнив название книги.
«А это пример трудностей перевода,» — хихикнула Уап-уа. И вздохнула. — «Вермейцы узнали обо мне из текстов, переведённых сначала на форценнский, потом на тахидский, а после на шенойский. И в результате всех переводов «рыжий хвост» превратился в «пурпурный рог». Да и остальное всё переврали.» «Остальное?» — удивилась я. «Вермейцы наполнили пурпурный рог в моих руках живительным эликсиром, лекарством от всех болезней. Такаморцы же верили, что я могу хвостом замести прошлое человека, дав возможность изменить судьбу, начать жизнь заново...»
«Отправить на перерождение или вернуться в прошлое?» — усмехнулась я. «Нет, просто изменить. Как ты сделала это недавно.» — объяснила Уап-ау, недовольная, что приходится разжёвывать азбучные истины. «Я тебя за хвост не дёргала,» — отмахнулась я. «А зря! Можешь вон подойти и погладить,» — рассмеялась она. — «Вдруг поможет!» «Да я, вроде, уже всё изменила.» — недоумённо ответила я.
«Брось, девочка. Это только начало!» — и богиня снова рассмеялась, да так, что от её смеха у меня по спине побежали мурашки.
— Джоллис, если верить легендам, возник у томалэ, нищих бродяг, кочевавших от Катрильи до Вермеции, от Форценны до Тахида. Он вобрал в себя сполохи пламени и прихотливость игры теней у ночного костра. — рассказывал Саша.
Рассказывал с выражением, явно копируя кого-то. Интонации, звучавшие в его голосе, больше подошли бы Аполлинарию Георгиевичу, жгучему жиголо с флаера, «звезде» школы и её основателя. В исполнении Саши, бывшего на несколько лет старше Нютки, эти интонации звучали не то, чтобы фальшиво, но забавно. Но я слушала, стараясь удержать на лице серьёзное выражение, и через полуопущенные ресницы любуясь милым мальчиком. Высокий, подтянутый, симпатичный — его лицо ничуть не портила тонкая, едва заметная линия шрама, перечеркнувшая левую щёку… Уап-ау была крайне раздосадована, что вместо «звезды» нам достался юный практикант.
— От кочевых кибиток танец перекинулся на площади больших городов. Первое упоминание о джоллисе относится к девятому веку пНЧ, когда катрильская королева Камайла запретила под страхом смертной казни публичное исполнение непристойного танца…
— «И если мне не увидеть старость, её не встретишь и ты», — улыбнулась я, цитируя «Балладу о проклятой королеве», предание о королеве и танцовщице, не сумевших поделить красавца томалэ и сгубивших друг друга.
— Вы знаете «Балладу»? — удивился Саша.
— Знаю, — ещё шире улыбнулась я. — И не только её. Так что давайте пропустим исторический экскурс и приступим к практике.
— Приступим, — весело подмигнул мне юноша. —Но прежде надо проговорить ещё один момент. Джоллис — танец парный. Поэтому сорок девять процентов успеха состоит в умении партнёров чувствовать намерения друг друга.
Я кивнула. Честно говоря, это пугало в джоллисе больше всего. Последние восемнадцать лет, за исключением последних трех недель, я старательно избегала прикосновений мужчины. Да и партнёра — в самом базовом смысле этого слова, обозначавшем когда-то человека, готового разделить с тобой и заботы, и успех — у меня никогда не было.
— Мы начнём с Вами с базовых шагов, — продолжал Саша. — Франче Трарки когда-то сравнил джоллис с поэмой, которую страсть пишет пером движений. Но прежде, чем писать пером, надо сначала выучить буквы, правда?
Он весело улыбнулся мне.
— Встаньте напротив меня и вытяните вперёд руки. Коснитесь ладонями моих и, не отпуская рук, сделаем вместе шаг влево. Вот так …
Я боялась, что его прикосновения будут мне неприятны. Или, наоборот, взволнуют, как касания Олега. Но в реальности всё оказалось проще. Мне оказалось с Сашей очень комфортно.
Предугадывать намерения, то есть, понимать в какую сторону мы сейчас пойдём, получилось быстро. Да и сами по себе шаги были несложными. Но я ухитрялась сбиваться и путаться в собственных ногах даже так. Но Саша мои ошибки встречал лёгкой улыбкой, дескать, не получилось в этот раз, получится в другой. И я, обычно самоедничающая из-за каждой мелкой ошибки, тоже начала улыбаться, а потом и вовсе смеяться над своими ошибками. Уап-ау смех раздражал ещё сильнее, чем неловкость: «Смех убивает страсть,» — недовольно бурчала она.
Но я уже проглотила смешинку и никакое бурчание не могло испортить мне настроение. Так что за час занятий я насмеялась больше, чем за последний год. А когда до конца занятия осталось пять минут, и Саша предложил мне просто потанцевать… Я поняла, что попалась на крючок и уже не смогу отказаться от джоллиса.
Олег, которому я, фонтанируя весельем, в красках описала свои «успехи» в танце, моего восторга не разделил. Только хмуро кивнул. «Да он ревнует.» — хихикнула Уап-ау. И добавила, почувствовав, как я напряглась, — «Не переживай, ему полезно.»
Пользы от ревности я не заметила. Олег был мрачен и ушёл раньше, чем обычно. А меня лисоголовая заманила в ванную опробовать купленную вчера пену с апельсином и жасмином.
Вода была тёплой, пена пахла восхитительно убаюкивающе, так что я расслабилась. Я почти не чувствовала тела, покачиваясь в волнах истомы… И не успела даже крикнуть «ай!», когда лёгкий толчок окончательно выбил меня из тела. Я оказалась в осеннем парке, том самом, где на песке аллеи красные и жёлтые листья перемежались голубыми и фиолетовыми. Ближайшее ко мне дерево потянулось тонкими ветками с остатками серебристо-голубой листвы, словно потягиваясь после сладкого сна, и потекло, превращаясь в девушку. Следом за ней начал изменяться и фонарь, трансформируясь в высокого стройного мужчину в чёрных рубашке и брюках. Он подошёл к девушке и протянул руку, приглашая её на танец. Джоллис в их исполнении завораживал чувственностью, но я не обращала внимания на танцоров.
Это же Грань! Храни меня Бэтцу, Грань!!!
Грань — между прошлым и настоящим, сном и явью, правдой и вымыслом… Та, которою в священных текстах древнего Та-Кмора писали с большой буквы. Та, о которой молчат жрецы Радана и Сияны, потому что для Небесной четы её обитатели ничтожнее, чем пыль под ногами. Та, на которой смертным делать нечего.
Вот только я уже второй раз оказываюсь здесь. И второй раз милостью лисоголовой. Растерянность сменилась злостью. Не на хвостатую — кто будет злиться на извергающийся вулкан или бушующее море? На себя. Ведь надо же было понимать, что она попытается взять своё не силой, так хитростью. А я, глупая, решила, что обезопасила себя, заключив договор с Древней. Как я, не доверявшая в жизни никому (за исключением Нютки и покойной свекрови), могла так раскрыться, почитая Уап-ау едва ли не за подругу? Вот и додоверялась! Расслабилась, разнежилась, и не заметила, как меня из собственного тела подселенка выкинула…
Пока я занималась самобичеванием, песок аллеи словно вскипел. Листья, лежавшие на нём, стайкой разноцветных бабочек метнулись ввысь и закружились, подхваченные ветром. Но улететь успели не все. Часть оказалась наколотой на каменные иглы, придавая возникшему на аллее монстру сходство с ёжиком из детских книжек. Милому осеннему ёжику с листочками на иголках. Вот только пойманные листья стенали и плакали — беззвучно, но я чувствовала их страх и отчаянье. Да и в проявившейся морде существа не было ничего милого.
Танцоры, сделав очередное па, поклонились и исчезли, рассыпавшись яркими искрами. Мне стоило бы последовать их примеру, но я почувствовала, что не могу даже пошевельнуться. Я попыталась крикнуть, но сумела выдавить из себя лишь шёпот:
— Бэтцу! Где ты, Бэтцу? Услышь меня!
Морду псевдоежа исказила глумливая ухмылка.
— Как сладок твой страх, смертная, — просипел он, делая шаг ко мне.
А я… Парализованная ужасом, я не могла уже ничего ответить.
Шаг, другой, третий…Он мог бы двигаться и быстрее, но смаковал каждый шаг, приближавший ко мне. Каждый шаг, убивавший меня ощущением полной беспомощности. Каждый шаг, гасивший слабый огонёк надежды на то, что Бэтцу услышит и придёт.
Нас разделяло всего несколько шагов, когда между мною и монстром возник мотылёк. Чёрно-белый мотылёк. Точнее, чёрный и белый: одно крыло было белым с чёрным рисунком, другое — чёрным с белым, а голова и туловище были испещрены узорами так густо, что нельзя было сказать, чёрное ли это на белом или белое на чёрном.
Монстр недовольно зашипел и нацелил на пришельца каменные иглы:
— Она моя!
Взмах белого крыла, и он неподвижно замер, застыв в полудвижении. По высоко поднятым перистым усикам пробежали чёрно-белые молнии. Взмах чёрного крыла, и песок рассыпался по аллее вместе с освобождёнными листьями.
— Спасибо, — поблагодарила я спасителя, когда тот развернулся ко мне.
— Будешь должна мне услугу, — сухо ответил он.
— А у меня есть будущее? — с надеждой спросила я.
Мотылёк на мгновение задумался, отчего душа моя ушла в пятки, хотя пяток, если подумать, у меня здесь и не было.
— Есть. Но не здесь.
Он ещё помедлил, а затем продолжил:
— Вернуть тебя в тело я не смогу, но вот вывести отсюда — вполне. А по дороге я расскажу тебе о Мотыльке Вечности …
Дорогу до Грани я не заметила, потому что была оглушена лисоголовой. Дорогу с Грани — тоже, потому что истории, рассказываемые мотыльком, порхавшим между мирами, были удивительными, а временами забавными. Чего стоила одна история о попытке взвесить Вечность. (Об этом подробнее в первой части книги "Под чёрным крылом Архау".)
Для меня стало неожиданностью, когда мотылёк вдруг сказал:
— Дальше сама. И помни, ты должна мне услугу.
И исчез. А я обнаружила себя в комнате рядом с собственным телом. Тело сидело за компьютером, изучая предложения по продвижению персоналий в социальных сетях, и мурлыкало под нос:
— Цвет Уап-ау — красный. Я буду самой классной…
Я опасалась, что, дорвавшись до тела, лисоголовая пустится во все тяжкие. Например, отправится в ночной клуб, искать приключения на отсутствующий у меня хвост. Или всерьёз займётся дегустацией закупленных ликёров…
Но Уап-ау весь вечер просидела за компьютером, делая на листке перед собой какие-то пометки иероглифами и каждый раз морщась от того, какими корявыми они выходят из-под моей неумелой руки. Лишь за полночь, когда зевки начали переходить один в другой, а глаза так и норовили закрыться, она поднялась и побрела в спальню. Ленивым движением сбросила с плеч чёрный шёлково-кружевной халатик — одно из наших недавних приобретений. И плюхнулась на постель, уснув, кажется, прежде, чем донесла голову до подушки. Следом куда-то потянуло и меня.
В следующее мгновение я обнаружила себя в пустыне. Чёрное небо, усыпанное крупными звёздами, и мерцающие в полумраке барханы выглядели грубо размалёванным задником сцены. Другое дело — руины, полузанесённые песком. Особенно обломок стены с сиротливо жмущейся к нему половинной колонны. Они были уже вполне настоящими, а статуи на площадке перед ними — крепко сбитого мужчины с головой лягушки и могучего змея с человеческой головой — и вовсе выглядели почти живыми. Первого я узнала сразу. Это был Ихир-ау, Податель Жизни, повелитель западного ветра, несущего влагу в Та-Кмор от берегов великой реки Гвелири, супруг Летящей-с-Востока. Фигура второго была мне незнакома. В «Пурпуре на песке», подробно описывавшем всех богов Та-Кмора, ни змеев, ни змей не было.
Перед статуями в свете огненных шаров, висевших в воздухе по краям площадки, кружилась Уап-ау. Свет, колебавшийся в такт неслышимой мне музыке, выхватывал из полумрака то добродушную ухмылку лягуха, то суровое, иссушённое зноем пустыни лицо змея. Казалось, ещё чуть-чуть и мужчины, перед которыми — и для которых — танцевала лисоголовая, сойдут со своих постаментов. Её движения, то текучие, то стремительные, полные страсти и соблазна, завораживали. Зачарованная танцем, я попыталась подойти поближе, но уткнулась в невидимую преграду, отделявшую от пустыни. Я рванулась изо всех сил, но пробить преграду не удалось. Я всё ещё оставалась «с другой стороны стекла», но наградой за попытку стали звук невидимых барабанов и песня Уап-ау:
Глаза мои сухи
Плачет моя душа.
Чем мне теперь дышать,
Радость моя, Ихир?
Ты в час большой беды
Принял неравный бой.
Радость моя и боль,
Сгинул ты, словно дым…
Тут песня её оборвалась. Она обернулась ко мне и недовольно пробормотала:
— Опять ты! Когда ж я, наконец, от тебя избавлюсь!
— И я рада видеть тебя снова!
Ситуация получалась дурацкая. Сделать Уап-ау я ничего не могла, оставалось только уповать на то, что, как в сказке про ледяную и лубяную избушку, меня спасёт какая-нибудь добрая душа. И пытаться заговорить зубы рыжехвостой.
— А ты красиво танцуешь, — продолжала я. — Это джоллис?
— Это — шелайс, ритуальный храмовый танец. — гордо ответила лисоголовая. — А джоллис — примитивная помесь ежа с ужом, шелайс, низведённый до плясок у костра и смешавшийся с примитивными танцами катрильцев. Хотя для твоего слабого тела, — она презрительно фыркнула, — и он сложен.
— Но если тебе не нравится моё тело, — теперь уже я не скрывала недовольства, — зачем…
— Затем, что лучше такое, чем никакого. А смертное тело мне нужно.
— Ради пироженок и пены с ванной?!!
— Это мелочи, — отмахнулась Уап-ау, не заметившая моей оговорки. — Ради божественной энергии. А энергию даёт вера смертных или, на худой конец, их помыслы. И чем больше людей представляет конкретный образ, тем больше энергии это даёт.
— Так что новый фильм для Рахаса-Аранди…
— Неплохая подпитка. Хотя это лишь ничтожная часть капли энергии, океан которой омывает Небесную Чету.
— Ты не боишься их упоминать?
Уап-ау махнула рукой.
— И я, и Рахас, и Бэтцу — ничтожный прах у их ног, о котором Великие вспомнят лишь если мы припорошим собой их безупречно начищенные сандалии. Вот тогда нас смахнут, без раздумий и сожалений.
— Не хотела бы я, чтобы ты была в моём теле…
— Можешь не беспокоиться. К тому времени, когда я вновь стану интересной Радану или хотя бы Сумрану, не будет ни тебя, ни твоего тела!
— Тело жалко, — вздохнула я. — В легендах ничего не было о такой безответственности. И вообще, я думала, что мы с тобой договорились о ненанесении ему вреда, — спокойный ответ дался мне непросто.
— Духи не договариваются со смертными, — высокомерно ответила Уап-ау. — Они одаривают благосклонностью или карают.
— А как же ритуалы? — уточнила я. — Разве это не предложение договора духу?
— Это вежливая просьба или смиренная мольба, — с усмешкой ответила она. — А в некоторых случаях, — она насмешливо фыркнула, многозначительно глянув на меня, — просто повод завладеть недотёпой-ритуалистом.
— Почему обязательно завладеть? — возмутилась я. — Я отказалась выполнить просьбу того, кто пришёл ко мне после ритуала, и он ко мне больше не приходил.
«Погоди, Иштарна — тоже ты?»
«Да, это буквальный перевод моего имени — Летящая-с-Востока — на старый вермецкий.»
«Откуда же у тебя взялся рог?» — спросила я, вспомнив название книги.
«А это пример трудностей перевода,» — хихикнула Уап-уа. И вздохнула. — «Вермейцы узнали обо мне из текстов, переведённых сначала на форценнский, потом на тахидский, а после на шенойский. И в результате всех переводов «рыжий хвост» превратился в «пурпурный рог». Да и остальное всё переврали.» «Остальное?» — удивилась я. «Вермейцы наполнили пурпурный рог в моих руках живительным эликсиром, лекарством от всех болезней. Такаморцы же верили, что я могу хвостом замести прошлое человека, дав возможность изменить судьбу, начать жизнь заново...»
«Отправить на перерождение или вернуться в прошлое?» — усмехнулась я. «Нет, просто изменить. Как ты сделала это недавно.» — объяснила Уап-ау, недовольная, что приходится разжёвывать азбучные истины. «Я тебя за хвост не дёргала,» — отмахнулась я. «А зря! Можешь вон подойти и погладить,» — рассмеялась она. — «Вдруг поможет!» «Да я, вроде, уже всё изменила.» — недоумённо ответила я.
«Брось, девочка. Это только начало!» — и богиня снова рассмеялась, да так, что от её смеха у меня по спине побежали мурашки.
Глава 24 Джоллис и лис… Ай!
— Джоллис, если верить легендам, возник у томалэ, нищих бродяг, кочевавших от Катрильи до Вермеции, от Форценны до Тахида. Он вобрал в себя сполохи пламени и прихотливость игры теней у ночного костра. — рассказывал Саша.
Рассказывал с выражением, явно копируя кого-то. Интонации, звучавшие в его голосе, больше подошли бы Аполлинарию Георгиевичу, жгучему жиголо с флаера, «звезде» школы и её основателя. В исполнении Саши, бывшего на несколько лет старше Нютки, эти интонации звучали не то, чтобы фальшиво, но забавно. Но я слушала, стараясь удержать на лице серьёзное выражение, и через полуопущенные ресницы любуясь милым мальчиком. Высокий, подтянутый, симпатичный — его лицо ничуть не портила тонкая, едва заметная линия шрама, перечеркнувшая левую щёку… Уап-ау была крайне раздосадована, что вместо «звезды» нам достался юный практикант.
— От кочевых кибиток танец перекинулся на площади больших городов. Первое упоминание о джоллисе относится к девятому веку пНЧ, когда катрильская королева Камайла запретила под страхом смертной казни публичное исполнение непристойного танца…
— «И если мне не увидеть старость, её не встретишь и ты», — улыбнулась я, цитируя «Балладу о проклятой королеве», предание о королеве и танцовщице, не сумевших поделить красавца томалэ и сгубивших друг друга.
— Вы знаете «Балладу»? — удивился Саша.
— Знаю, — ещё шире улыбнулась я. — И не только её. Так что давайте пропустим исторический экскурс и приступим к практике.
— Приступим, — весело подмигнул мне юноша. —Но прежде надо проговорить ещё один момент. Джоллис — танец парный. Поэтому сорок девять процентов успеха состоит в умении партнёров чувствовать намерения друг друга.
Я кивнула. Честно говоря, это пугало в джоллисе больше всего. Последние восемнадцать лет, за исключением последних трех недель, я старательно избегала прикосновений мужчины. Да и партнёра — в самом базовом смысле этого слова, обозначавшем когда-то человека, готового разделить с тобой и заботы, и успех — у меня никогда не было.
— Мы начнём с Вами с базовых шагов, — продолжал Саша. — Франче Трарки когда-то сравнил джоллис с поэмой, которую страсть пишет пером движений. Но прежде, чем писать пером, надо сначала выучить буквы, правда?
Он весело улыбнулся мне.
— Встаньте напротив меня и вытяните вперёд руки. Коснитесь ладонями моих и, не отпуская рук, сделаем вместе шаг влево. Вот так …
Я боялась, что его прикосновения будут мне неприятны. Или, наоборот, взволнуют, как касания Олега. Но в реальности всё оказалось проще. Мне оказалось с Сашей очень комфортно.
Предугадывать намерения, то есть, понимать в какую сторону мы сейчас пойдём, получилось быстро. Да и сами по себе шаги были несложными. Но я ухитрялась сбиваться и путаться в собственных ногах даже так. Но Саша мои ошибки встречал лёгкой улыбкой, дескать, не получилось в этот раз, получится в другой. И я, обычно самоедничающая из-за каждой мелкой ошибки, тоже начала улыбаться, а потом и вовсе смеяться над своими ошибками. Уап-ау смех раздражал ещё сильнее, чем неловкость: «Смех убивает страсть,» — недовольно бурчала она.
Но я уже проглотила смешинку и никакое бурчание не могло испортить мне настроение. Так что за час занятий я насмеялась больше, чем за последний год. А когда до конца занятия осталось пять минут, и Саша предложил мне просто потанцевать… Я поняла, что попалась на крючок и уже не смогу отказаться от джоллиса.
Олег, которому я, фонтанируя весельем, в красках описала свои «успехи» в танце, моего восторга не разделил. Только хмуро кивнул. «Да он ревнует.» — хихикнула Уап-ау. И добавила, почувствовав, как я напряглась, — «Не переживай, ему полезно.»
Пользы от ревности я не заметила. Олег был мрачен и ушёл раньше, чем обычно. А меня лисоголовая заманила в ванную опробовать купленную вчера пену с апельсином и жасмином.
Вода была тёплой, пена пахла восхитительно убаюкивающе, так что я расслабилась. Я почти не чувствовала тела, покачиваясь в волнах истомы… И не успела даже крикнуть «ай!», когда лёгкий толчок окончательно выбил меня из тела. Я оказалась в осеннем парке, том самом, где на песке аллеи красные и жёлтые листья перемежались голубыми и фиолетовыми. Ближайшее ко мне дерево потянулось тонкими ветками с остатками серебристо-голубой листвы, словно потягиваясь после сладкого сна, и потекло, превращаясь в девушку. Следом за ней начал изменяться и фонарь, трансформируясь в высокого стройного мужчину в чёрных рубашке и брюках. Он подошёл к девушке и протянул руку, приглашая её на танец. Джоллис в их исполнении завораживал чувственностью, но я не обращала внимания на танцоров.
Это же Грань! Храни меня Бэтцу, Грань!!!
Часть 3 Унесённая в Уапте
Глава 1 Мотылёк Вечности
Грань — между прошлым и настоящим, сном и явью, правдой и вымыслом… Та, которою в священных текстах древнего Та-Кмора писали с большой буквы. Та, о которой молчат жрецы Радана и Сияны, потому что для Небесной четы её обитатели ничтожнее, чем пыль под ногами. Та, на которой смертным делать нечего.
Вот только я уже второй раз оказываюсь здесь. И второй раз милостью лисоголовой. Растерянность сменилась злостью. Не на хвостатую — кто будет злиться на извергающийся вулкан или бушующее море? На себя. Ведь надо же было понимать, что она попытается взять своё не силой, так хитростью. А я, глупая, решила, что обезопасила себя, заключив договор с Древней. Как я, не доверявшая в жизни никому (за исключением Нютки и покойной свекрови), могла так раскрыться, почитая Уап-ау едва ли не за подругу? Вот и додоверялась! Расслабилась, разнежилась, и не заметила, как меня из собственного тела подселенка выкинула…
Пока я занималась самобичеванием, песок аллеи словно вскипел. Листья, лежавшие на нём, стайкой разноцветных бабочек метнулись ввысь и закружились, подхваченные ветром. Но улететь успели не все. Часть оказалась наколотой на каменные иглы, придавая возникшему на аллее монстру сходство с ёжиком из детских книжек. Милому осеннему ёжику с листочками на иголках. Вот только пойманные листья стенали и плакали — беззвучно, но я чувствовала их страх и отчаянье. Да и в проявившейся морде существа не было ничего милого.
Танцоры, сделав очередное па, поклонились и исчезли, рассыпавшись яркими искрами. Мне стоило бы последовать их примеру, но я почувствовала, что не могу даже пошевельнуться. Я попыталась крикнуть, но сумела выдавить из себя лишь шёпот:
— Бэтцу! Где ты, Бэтцу? Услышь меня!
Морду псевдоежа исказила глумливая ухмылка.
— Как сладок твой страх, смертная, — просипел он, делая шаг ко мне.
А я… Парализованная ужасом, я не могла уже ничего ответить.
Шаг, другой, третий…Он мог бы двигаться и быстрее, но смаковал каждый шаг, приближавший ко мне. Каждый шаг, убивавший меня ощущением полной беспомощности. Каждый шаг, гасивший слабый огонёк надежды на то, что Бэтцу услышит и придёт.
Нас разделяло всего несколько шагов, когда между мною и монстром возник мотылёк. Чёрно-белый мотылёк. Точнее, чёрный и белый: одно крыло было белым с чёрным рисунком, другое — чёрным с белым, а голова и туловище были испещрены узорами так густо, что нельзя было сказать, чёрное ли это на белом или белое на чёрном.
Монстр недовольно зашипел и нацелил на пришельца каменные иглы:
— Она моя!
Взмах белого крыла, и он неподвижно замер, застыв в полудвижении. По высоко поднятым перистым усикам пробежали чёрно-белые молнии. Взмах чёрного крыла, и песок рассыпался по аллее вместе с освобождёнными листьями.
— Спасибо, — поблагодарила я спасителя, когда тот развернулся ко мне.
— Будешь должна мне услугу, — сухо ответил он.
— А у меня есть будущее? — с надеждой спросила я.
Мотылёк на мгновение задумался, отчего душа моя ушла в пятки, хотя пяток, если подумать, у меня здесь и не было.
— Есть. Но не здесь.
Он ещё помедлил, а затем продолжил:
— Вернуть тебя в тело я не смогу, но вот вывести отсюда — вполне. А по дороге я расскажу тебе о Мотыльке Вечности …
Дорогу до Грани я не заметила, потому что была оглушена лисоголовой. Дорогу с Грани — тоже, потому что истории, рассказываемые мотыльком, порхавшим между мирами, были удивительными, а временами забавными. Чего стоила одна история о попытке взвесить Вечность. (Об этом подробнее в первой части книги "Под чёрным крылом Архау".)
Для меня стало неожиданностью, когда мотылёк вдруг сказал:
— Дальше сама. И помни, ты должна мне услугу.
И исчез. А я обнаружила себя в комнате рядом с собственным телом. Тело сидело за компьютером, изучая предложения по продвижению персоналий в социальных сетях, и мурлыкало под нос:
— Цвет Уап-ау — красный. Я буду самой классной…
Глава 2 Танец в пустыне
Я опасалась, что, дорвавшись до тела, лисоголовая пустится во все тяжкие. Например, отправится в ночной клуб, искать приключения на отсутствующий у меня хвост. Или всерьёз займётся дегустацией закупленных ликёров…
Но Уап-ау весь вечер просидела за компьютером, делая на листке перед собой какие-то пометки иероглифами и каждый раз морщась от того, какими корявыми они выходят из-под моей неумелой руки. Лишь за полночь, когда зевки начали переходить один в другой, а глаза так и норовили закрыться, она поднялась и побрела в спальню. Ленивым движением сбросила с плеч чёрный шёлково-кружевной халатик — одно из наших недавних приобретений. И плюхнулась на постель, уснув, кажется, прежде, чем донесла голову до подушки. Следом куда-то потянуло и меня.
В следующее мгновение я обнаружила себя в пустыне. Чёрное небо, усыпанное крупными звёздами, и мерцающие в полумраке барханы выглядели грубо размалёванным задником сцены. Другое дело — руины, полузанесённые песком. Особенно обломок стены с сиротливо жмущейся к нему половинной колонны. Они были уже вполне настоящими, а статуи на площадке перед ними — крепко сбитого мужчины с головой лягушки и могучего змея с человеческой головой — и вовсе выглядели почти живыми. Первого я узнала сразу. Это был Ихир-ау, Податель Жизни, повелитель западного ветра, несущего влагу в Та-Кмор от берегов великой реки Гвелири, супруг Летящей-с-Востока. Фигура второго была мне незнакома. В «Пурпуре на песке», подробно описывавшем всех богов Та-Кмора, ни змеев, ни змей не было.
Перед статуями в свете огненных шаров, висевших в воздухе по краям площадки, кружилась Уап-ау. Свет, колебавшийся в такт неслышимой мне музыке, выхватывал из полумрака то добродушную ухмылку лягуха, то суровое, иссушённое зноем пустыни лицо змея. Казалось, ещё чуть-чуть и мужчины, перед которыми — и для которых — танцевала лисоголовая, сойдут со своих постаментов. Её движения, то текучие, то стремительные, полные страсти и соблазна, завораживали. Зачарованная танцем, я попыталась подойти поближе, но уткнулась в невидимую преграду, отделявшую от пустыни. Я рванулась изо всех сил, но пробить преграду не удалось. Я всё ещё оставалась «с другой стороны стекла», но наградой за попытку стали звук невидимых барабанов и песня Уап-ау:
Глаза мои сухи
Плачет моя душа.
Чем мне теперь дышать,
Радость моя, Ихир?
Ты в час большой беды
Принял неравный бой.
Радость моя и боль,
Сгинул ты, словно дым…
Тут песня её оборвалась. Она обернулась ко мне и недовольно пробормотала:
— Опять ты! Когда ж я, наконец, от тебя избавлюсь!
— И я рада видеть тебя снова!
Ситуация получалась дурацкая. Сделать Уап-ау я ничего не могла, оставалось только уповать на то, что, как в сказке про ледяную и лубяную избушку, меня спасёт какая-нибудь добрая душа. И пытаться заговорить зубы рыжехвостой.
— А ты красиво танцуешь, — продолжала я. — Это джоллис?
— Это — шелайс, ритуальный храмовый танец. — гордо ответила лисоголовая. — А джоллис — примитивная помесь ежа с ужом, шелайс, низведённый до плясок у костра и смешавшийся с примитивными танцами катрильцев. Хотя для твоего слабого тела, — она презрительно фыркнула, — и он сложен.
— Но если тебе не нравится моё тело, — теперь уже я не скрывала недовольства, — зачем…
— Затем, что лучше такое, чем никакого. А смертное тело мне нужно.
— Ради пироженок и пены с ванной?!!
— Это мелочи, — отмахнулась Уап-ау, не заметившая моей оговорки. — Ради божественной энергии. А энергию даёт вера смертных или, на худой конец, их помыслы. И чем больше людей представляет конкретный образ, тем больше энергии это даёт.
— Так что новый фильм для Рахаса-Аранди…
— Неплохая подпитка. Хотя это лишь ничтожная часть капли энергии, океан которой омывает Небесную Чету.
— Ты не боишься их упоминать?
Уап-ау махнула рукой.
— И я, и Рахас, и Бэтцу — ничтожный прах у их ног, о котором Великие вспомнят лишь если мы припорошим собой их безупречно начищенные сандалии. Вот тогда нас смахнут, без раздумий и сожалений.
— Не хотела бы я, чтобы ты была в моём теле…
— Можешь не беспокоиться. К тому времени, когда я вновь стану интересной Радану или хотя бы Сумрану, не будет ни тебя, ни твоего тела!
— Тело жалко, — вздохнула я. — В легендах ничего не было о такой безответственности. И вообще, я думала, что мы с тобой договорились о ненанесении ему вреда, — спокойный ответ дался мне непросто.
— Духи не договариваются со смертными, — высокомерно ответила Уап-ау. — Они одаривают благосклонностью или карают.
— А как же ритуалы? — уточнила я. — Разве это не предложение договора духу?
— Это вежливая просьба или смиренная мольба, — с усмешкой ответила она. — А в некоторых случаях, — она насмешливо фыркнула, многозначительно глянув на меня, — просто повод завладеть недотёпой-ритуалистом.
— Почему обязательно завладеть? — возмутилась я. — Я отказалась выполнить просьбу того, кто пришёл ко мне после ритуала, и он ко мне больше не приходил.
