— Так может и не надо? — вскинулась я.
— Надо, — твёрдо ответил Андр. — Я не могу допустить, чтобы заработанное мной ушло в недостойные руки.
— А допустить, чтобы моя дочь пострадала, можете? — вскинулась я.
— Софья Алексеевна, о безопасности нашей, — последнее слово он подчеркнул тоном, — дочери я позаботился в первую очередь. К ней приставлены водитель с машиной и охранник от частного детективного агентства. Я снял ей квартиру в доме с охраняемой территорией, туда и комар не пролетит без пропуска.
— А в университете?
— Охранник провожает Анечку до аудитории. Не думаю, что во время занятий ей может что-то угрожать.
В машине очки скрывали его глаза, но сейчас было видно, как теплеет взгляд Андра при упоминании дочери.
— К вам её будут привозить раз в неделю на два часа, как к преподавательнице вермецкого.
Я кивнула.
— Но я буду признателен, если вы в ближайшие несколько месяцев постараетесь ограничить свои появления в людных местах.
Я вопросительно приподняла бровь.
— Я понимаю, — продолжал Измайлов, — что вас раздражает невозможность пройтись по магазинам, посидеть в уличном кафе на проспекте Ясных Зорь, попасть на премьеру «Аретаны» в Оперном театре... Но я готов компенсировать вам эти неудобства. Назовите сумму и...
Я не удержалась от смеха, а удивлённо-обиженное выражение на холёном лице собеседника рассмешило ещё сильнее.
— Оставьте деньги себе, Андрон Вениаминович, — отсмеявшись, сказала я. — Магазины и кафе, конечно, неплохо, но в ближайшие месяцы я планирую плотно заниматься переводом. Что означает десять часов в день работы за компьютером, доставку всего необходимого курьером и короткую прогулку вокруг дома утром и перед сном. Для вашего спокойствия могу все покупки получать через консьержа.
— Софья Алексеевна, — ошарашенно спросил Андр, — вы уверены, что вам необходимо работать в таком режиме… Я бы мог…
— Уверена. Обычно я работаю в более спокойном режиме, но переезд съел почти неделю. Придётся навёрстывать. Единственное же, что можете сделать для меня вы…
Андрон подобрался.
— Это не тратить моё время попусту!
Кем чувствует себя женщина с букетом цветов в руках? Женщиной! А женщина с букетом пакетов?! Ломовой лошадью… Вот и лошадей-то давно в помине нет, а ощущение осталось. Не сравнивать же себя с грузовушкой! И почему я не оставила часть покупок у консьержа?
С такими мыслями я вышла из лифта с двумя объёмными пакетами в руках и прижатым к груди третьим, пытаясь при этом плечом удержать сползающую с него сумку. До квартиры было рукой подать — если с пустыми руками. А если с грузом…
Я одолела уже половину пути, когда дверь соседской квартиры распахнулась. Избежать столкновения с ней удалось только чудом.
— Извините, пожалуйста. — чуть смущённо улыбнулся мне вышедший из квартиры мужчина.
Невысокий, коренастый, с военной выправкой, которую не скрывала сугубо штатская одежда. Коротко стриженые волосы — «соль с перцем» — оставляли открытым высокий лоб, а подбородок обрамляла небольшая бородка, в которой соли было намного больше, чем перца. Его улыбка, лёгкая, искренняя, пряталась в густых усах, где перца было пока больше, чем соли, и в уголках больших серых глаз.
— Позвольте, помогу, — предложил сосед.
Пакеты словно сами прыгнули ему в руки, вывалившись из почти негнущихся пальцев, сумка легко взлетела ему на плечо. Растерявшись от неожиданного напора, я с трудом выдавила из себя: «Спасибо». И сунула руку в карман за ключом, чтобы поскорее выбраться из этой неловкой ситуации. Счастье, что дверь моей квартиры была уже рядом…
Мой добровольный помощник подождал, пока я открыла дверь, и, не переступая порога, поставил пакеты и сумку внутрь.
— Спасибо, огромное спасибо! — искренне поблагодарила я его.
— Да не за что, — улыбнулся он, — любой мужчина на моём месте сделал бы то же самое. Хорошего дня!
Он повернулся и, едва заметно прихрамывая на левую ногу, двинулся к лифту.
Я занялась разбором покупок и распаковкой тех немногих вещей, что привезла с собой из Бельска. Вещи послушно ложились на полки, в отличие от скакавших белками мыслей. И между белками, к моему удивлению, стрекозами метались мысли о новом соседе.
Разобрав вещи, я взялась, наконец, за работу. Про дневную норму перевода можно было забыть, но это же не повод бить баклуши!? Я устроилась с ноутбуком и чашкой чая на кухне, и открыла файл с переводом. Сначала текст сопротивлялся, но потихоньку я втянулась, увлеклась… И вынырнула из «Хроник» только когда в квартире погас свет, а за спиной замолчал холодильник.
— И тут пробки, — едва не простонала я.
В Бельске пробки вылетали регулярно, и я знала, что делать в такой ситуации. Нашарив в шкафу хранившийся специально для таких случаев фонарик, я шла к соседу. Под очередной монолог о том, что раньше было не то, что сейчас, дядька Вадим укрощал пробки и с чувством хорошо исполненного долга возвращался к себе — не забыв взять с меня за беспокойство бутылочку настойки на травах «от тёти Веры».
Здесь же я понятия не имела, куда бежать и что делать. Хотя… Стрекоза мыслей о галантном соседе прилетела и намертво вцепилась в меня. Я, подсвечивая путь фонариком телефона, вышла из квартиры. На лестничной площадке было светло.
У дверей соседской квартиры я помедлила, собираясь с духом. И решительно нажала на звонок. Прислушалась. Из глубины квартиры раздались быстрые шаги, потом щёлкнул замок и дверь распахнулась. На пороге появился мужчина в свободных домашних брюках и футболке.
— Добрый вечер, простите за беспокойство, — смущённо, не поднимая глаз от пола, произнесла я. — У меня вырубилось электричество. Вы не подскажите, к кому мне обращаться?
— Считайте, что уже обратились, — заговорщицки подмигнул мне сосед. — Позвольте представиться: Олег Григорьевич Аистов к вашим услугам. Можно просто Олег.
— С…, — я запнулась, вспомнив, что квартиру сняла не бывшая библиотекарша Софья Старцева, а переводчица Сания Ниас. — Сания, то есть, Александра Романовна Ниас, к вашим.
— Очень приятно, Сания, — отозвался мужчина. — А с электричеством мы сейчас разберёмся. Смотрите.
Олег подвёл к плоскому шкафу, висевшему на стене между квартирами. Оказалось, что за железной дверцей скрывались предохранители от всех квартир на площадке. Мой почему-то оказался отщёлкнут.
Олег коротко и чётко объяснил мне всё, что мне нужно было знать о предохранителях, показал, как их переключать, потом вместе со мной пошёл проверить, что у меня всё подключилось… И как-то само собой получилось, что я пригласила добровольного помощника на чай.
Разговор сначала не клеился, потому что мы оба стеснялись. Но пирог с черникой, купленный на пробу в пекарне на углу, оказался удивительно вкусным, и стеснение постепенно растаяло, как сахар в чае.
Олег говорил он мало, больше отмалчивался. Зато я болтала за двоих. На вопросы о себе отвечала уклончиво — рассказывать про Санию Ниас я была не готова, зато про переводы и связанные с ними казусы трепаться могла часами. И лучшей наградой мне была улыбка Олега, то и дело прорывавшаяся сквозь каменную серьёзность его лица.
Засиделись мы допоздна. Когда я добралась до постели, глаза уже слипались. Мысли, как я не отгоняла их, сворачивали к воспоминаниям о сегодняшнем вечере и улыбке соседа. И о молитве Бэтцу я даже не вспомнила… А зря.
Я любила разбирать новые поступления, рассматривать забавные обложки детских книжек, лубочно-кричащие дамских романов и боевиков, выдержанные и спокойные солидных изданий…
В этот раз на самом верху коробки с поступлениями лежал старинный фолиант в потрёпанной обложке, по чёрной чешуе которой извивалось, перетекая буквами со строчки на строчку, заглавие: «Записки на змеиной коже». Я с отвращением взяла её, чтобы отложить в сторону. Но книга в моих руках ожила, раскрылась почти на середине, и на меня с иллюстрации глянул Полуликий — полупрекрасный, полумерзкий.
Я в ужасе отбросила книгу, но поздно. Из неё посыпались черви, жабы, пауки — всё, что должно было вызвать у меня отвращение. Следом потянулись змеи, шипя и высовывая раздвоенные языки из зубастых пастей. И, наконец, передо мной возник сам Рахас-Аранди. Его прекрасная половина снова копировала юного Андра. Мерзкая половина Полуликого на этот раз скопировала Бориса Дмитриевича, школьного учителя математики, прозванного Репьём за въедливость и придирчивость. У меня с математикой были напряжённые отношения. Сама мысль о том, что мир, казавшийся бесконечным, можно измерить и загнать в рамки формул и аксиом с теоремами, была мне невыносима.
— Ты звала, женщина. — просиял улыбкой Андр.
— Или уже забыла? — строго спросил Репей, буравя меня взглядом подслеповатого глаза.
Я молча попятилась, стараясь не смотреть на ползающих вокруг тварей…
— Ты нам не рада, — печально сообщил Рахас, превращаясь из Андра в юного Брада Томара.
— Совсем не рада, — хмуро согласился Аранди, становящийся похожим на Брада Томара, каким тот будет в глубокой старости. Если доживёт.
— Думаешь, если у тебя больше нет тайны, то я бесполезен?
— Думаешь, если у тебя больше нет тайны, я бессилен?
— Я многое могу тебе дать, — продолжал Рахас, и в его руке появилась золотая шкатулка.
— Я многое могу у тебя отнять, — в тон ему продолжил Аранди, а в руке его возник поводок, а на его конце проявился бешеный пёс, с покрытой пеной орды на пол капала вязкая слюна. Ни дать, ни взять, вылитый Инпур…
— Тебе всего лишь надо открыть путь в сны, — улыбнулся Рахас.
— Путь в сны этого человека, — добавил Аранди, превращаясь в постаревшего Олега.
— Нет, — ответила я. — Никогда.
— Пойми, женщина, мы не желаем навредить, — мягко улыбнулся Рахас. — наоборот. Его сны полны кошмарами.
— Вкуснющими кошмарами, — прошамкал Аранди. — Я мог бы забирать их каждую ночь.
— И наутро он бы уже не помнил о них, — подхватил Рахас.
Дальнейшее вспоминается смутно. Мне угрожали, меня уговаривали, меня улещивали... Пока я не вспомнила, что надо делать. И слова молитвы сами потекли с губ:
О, карлик великий! Могучий карлик!
О, Бэтцу-защитник, заступник слабых…
Дочитать полностью я не успела. Широкая спина заслонила меня от Полуликого. Перед моим носом колыхались рыжие пряди, похожие на солнечные лучи с детского рисунка. Страх и неуверенность растаяли…
И я проснулась.
Выспалась я, хвала Бэтцу, прекрасно. Утром встала и первым делом вознесла ему благодарственную молитву по всем правилам, даже со сжиганием лепестков цветов. Благо, стараниями Андра этого добра у меня было много. Каждое утро курьер из цветочного магазина привозил очередной роскошный веник. Я попыталась было отказаться, но услышала в ответ, что за такую девочку он готов заваливать меня цветами каждый день — раз уж я категорически отказалась от более дорогих подарков.
После завтрака вышла в парк пошуршать листьями. Люблю осень — юную, яркую, ещё не осознавшую своё вдовство. В Бельске мы с Нюткой ждали выходных, чтобы прогуляться по единственному городскому парку. Здесь же я была свободна. Уж полчасика на прогулку выкроить вполне получалось.
Но удовольствие от прогулки на обратном пути смазалось неприятной встречей. У самой двери квартиры я столкнулась с ярко накрашенной и расфуфыренной девицей, выходившей из квартиры напротив Олеговой. Ларочка — как представилась соседка — тут же принялась навязываться мне в подруги. И потребовала организовать новоселье, хотя бы на двоих. «Выпьем шампанского, поболтаем, познакомимся поближе,» — чирикала она. При упоминании о шипучке мне стало дурно.
— Ларочка, — сказала я тоном, способным охладить целый ящик шампанского, — я не пью. И приехала сюда работать, а не отдыхать. Поэтому буду признательна, если вы не будете меня задерживать.
С этими словами я открыла ключами дверь, вошла и оставила на лестнице ошарашенную соседку. Что ж, это милейшая Софья Алексеевна старалась ни с кем не ссориться, а Саниа Ниас может позволить себе осаживать подобных манипуляторов. Новая жизнь начинала нравиться мне всё больше и больше.
Сев за компьютер, я первым делом проверила почту: письмо от Нютки с фотографиями, письмо от краеведиков — с восторгами по поводу моего видеоблога, письмо от Артура Дальнего.
«Дражайшая Софья Алексеевна,» — вещал он, — «пишу, пользуясь Вашим великодушным разрешением. Нам всем, и мне в первую очередь, так не хватает Вашей ласковой улыбки…»
Далее следовала почти страница велеречивых жалоб… Заканчивалось же письмо робкой надеждой, что Радан поможет отыскать бедному поэту дорогу ко мне сквозь сны, и стихами:
Последний жёлтый лист слетает на траву,
Отстав от ярких братьев ненамного.
Я не могу тебя увидеть наяву,
Но я во сне найду к тебе дорогу.
В тебе одной, в тебе — вся радость и печаль,
Мне пусто без тебя и одиноко.
Ищу сквозь сны к тебе дорогу по ночам,
Наперекор реальности жестокой.
Мне не страшна теперь кошмаров прежних жуть,
Как в реку, я бросаюсь в сон с разбега…
Я проторю сквозь сны к тебе короткий путь,
Чтобы к твоим ногам пасть первым снегом.
Я какое-то время сидела, в задумчивости глядя на экран ноутбука. Вот из кого получится прекрасный помощник для Бэтцу! И, осторожно подбирая слова, начала писать ответ.
«Милый Артур!»
Он прекрасно знал, что «милый» было лишь данью учтивости, формулой, и ничем большим. На что-то большее, да с его внешностью, надеяться было бы смешно. И всё-таки читать это было приятно.
Он читал письмо от Сонечки Старцевой — слишком, на его вкус, короткое.
Сначала Сонечка хвалила его стихи. Дескать, и мелодичные, и простые, но одновременно тонко передающие настроение. Эту часть он перечитал всего три… ну, может, четыре… Но точно не больше пяти раз!
Зато краткое описание новой жизни — жива, здорова, работаю — он пробежал глазами всего раз. Больно было читать, что она комфортно устроилась в своём далёком далеке. Грешным делом, он надеялся, что, помаявшись в столице, Сонечка вернётся назад. Во всяком случае, именно такой исход предсказывала матушка. Но пока никакой маеты в письме не ощущалось.
А потом Сонечка написала странную вещь. Дескать, Радан хранит на дорогах земных, ему не до снов — это подтвердит любой дядюшка в Земной обители Небесной четы. Но когда-то давным-давно в далёких краях по кромке между явью и сном путешествовал бог Бэтцу… К письму прилагались материалы к докладу о забытом боге, который Сонечка делала для кружка любителей истории. И первый же отрывок заворожил, на миг заставив забыть о самой Сонечке.
«Лик его ужасен, ибо одним видом своим должен вселять страх в сердца врагов...»
По мнению историков, первоначально Бэцу был похож на льва, вставшего на задние лапы, был грозен и прекрасен. Но без колебаний пожертвовал красотой — до наших дней не дошло предание когда и как — ради людей. От прежнего облика у кривоногого пузатого карлика остались только рыжая шевелюра и борода, похожие на львиную гриву, зато злые духи послабее обходили его стороной. А для сильных были наготове увесистая дубинка и кобра, обвивавшая его руку. Такморцы изображали Бэтцу в гневной ипостаси — с коброй и дубинкой — на стенах дворцов и дверях хижин, чтобы отогнать всё плохое, в благодушной — с тамбурином и кубком — на кувшинах и изголовьях, чтобы приманить всё хорошее...
— Надо, — твёрдо ответил Андр. — Я не могу допустить, чтобы заработанное мной ушло в недостойные руки.
— А допустить, чтобы моя дочь пострадала, можете? — вскинулась я.
— Софья Алексеевна, о безопасности нашей, — последнее слово он подчеркнул тоном, — дочери я позаботился в первую очередь. К ней приставлены водитель с машиной и охранник от частного детективного агентства. Я снял ей квартиру в доме с охраняемой территорией, туда и комар не пролетит без пропуска.
— А в университете?
— Охранник провожает Анечку до аудитории. Не думаю, что во время занятий ей может что-то угрожать.
В машине очки скрывали его глаза, но сейчас было видно, как теплеет взгляд Андра при упоминании дочери.
— К вам её будут привозить раз в неделю на два часа, как к преподавательнице вермецкого.
Я кивнула.
— Но я буду признателен, если вы в ближайшие несколько месяцев постараетесь ограничить свои появления в людных местах.
Я вопросительно приподняла бровь.
— Я понимаю, — продолжал Измайлов, — что вас раздражает невозможность пройтись по магазинам, посидеть в уличном кафе на проспекте Ясных Зорь, попасть на премьеру «Аретаны» в Оперном театре... Но я готов компенсировать вам эти неудобства. Назовите сумму и...
Я не удержалась от смеха, а удивлённо-обиженное выражение на холёном лице собеседника рассмешило ещё сильнее.
— Оставьте деньги себе, Андрон Вениаминович, — отсмеявшись, сказала я. — Магазины и кафе, конечно, неплохо, но в ближайшие месяцы я планирую плотно заниматься переводом. Что означает десять часов в день работы за компьютером, доставку всего необходимого курьером и короткую прогулку вокруг дома утром и перед сном. Для вашего спокойствия могу все покупки получать через консьержа.
— Софья Алексеевна, — ошарашенно спросил Андр, — вы уверены, что вам необходимо работать в таком режиме… Я бы мог…
— Уверена. Обычно я работаю в более спокойном режиме, но переезд съел почти неделю. Придётся навёрстывать. Единственное же, что можете сделать для меня вы…
Андрон подобрался.
— Это не тратить моё время попусту!
Глава 2 Новый сосед
Кем чувствует себя женщина с букетом цветов в руках? Женщиной! А женщина с букетом пакетов?! Ломовой лошадью… Вот и лошадей-то давно в помине нет, а ощущение осталось. Не сравнивать же себя с грузовушкой! И почему я не оставила часть покупок у консьержа?
С такими мыслями я вышла из лифта с двумя объёмными пакетами в руках и прижатым к груди третьим, пытаясь при этом плечом удержать сползающую с него сумку. До квартиры было рукой подать — если с пустыми руками. А если с грузом…
Я одолела уже половину пути, когда дверь соседской квартиры распахнулась. Избежать столкновения с ней удалось только чудом.
— Извините, пожалуйста. — чуть смущённо улыбнулся мне вышедший из квартиры мужчина.
Невысокий, коренастый, с военной выправкой, которую не скрывала сугубо штатская одежда. Коротко стриженые волосы — «соль с перцем» — оставляли открытым высокий лоб, а подбородок обрамляла небольшая бородка, в которой соли было намного больше, чем перца. Его улыбка, лёгкая, искренняя, пряталась в густых усах, где перца было пока больше, чем соли, и в уголках больших серых глаз.
— Позвольте, помогу, — предложил сосед.
Пакеты словно сами прыгнули ему в руки, вывалившись из почти негнущихся пальцев, сумка легко взлетела ему на плечо. Растерявшись от неожиданного напора, я с трудом выдавила из себя: «Спасибо». И сунула руку в карман за ключом, чтобы поскорее выбраться из этой неловкой ситуации. Счастье, что дверь моей квартиры была уже рядом…
Мой добровольный помощник подождал, пока я открыла дверь, и, не переступая порога, поставил пакеты и сумку внутрь.
— Спасибо, огромное спасибо! — искренне поблагодарила я его.
— Да не за что, — улыбнулся он, — любой мужчина на моём месте сделал бы то же самое. Хорошего дня!
Он повернулся и, едва заметно прихрамывая на левую ногу, двинулся к лифту.
Я занялась разбором покупок и распаковкой тех немногих вещей, что привезла с собой из Бельска. Вещи послушно ложились на полки, в отличие от скакавших белками мыслей. И между белками, к моему удивлению, стрекозами метались мысли о новом соседе.
Разобрав вещи, я взялась, наконец, за работу. Про дневную норму перевода можно было забыть, но это же не повод бить баклуши!? Я устроилась с ноутбуком и чашкой чая на кухне, и открыла файл с переводом. Сначала текст сопротивлялся, но потихоньку я втянулась, увлеклась… И вынырнула из «Хроник» только когда в квартире погас свет, а за спиной замолчал холодильник.
— И тут пробки, — едва не простонала я.
В Бельске пробки вылетали регулярно, и я знала, что делать в такой ситуации. Нашарив в шкафу хранившийся специально для таких случаев фонарик, я шла к соседу. Под очередной монолог о том, что раньше было не то, что сейчас, дядька Вадим укрощал пробки и с чувством хорошо исполненного долга возвращался к себе — не забыв взять с меня за беспокойство бутылочку настойки на травах «от тёти Веры».
Здесь же я понятия не имела, куда бежать и что делать. Хотя… Стрекоза мыслей о галантном соседе прилетела и намертво вцепилась в меня. Я, подсвечивая путь фонариком телефона, вышла из квартиры. На лестничной площадке было светло.
У дверей соседской квартиры я помедлила, собираясь с духом. И решительно нажала на звонок. Прислушалась. Из глубины квартиры раздались быстрые шаги, потом щёлкнул замок и дверь распахнулась. На пороге появился мужчина в свободных домашних брюках и футболке.
— Добрый вечер, простите за беспокойство, — смущённо, не поднимая глаз от пола, произнесла я. — У меня вырубилось электричество. Вы не подскажите, к кому мне обращаться?
— Считайте, что уже обратились, — заговорщицки подмигнул мне сосед. — Позвольте представиться: Олег Григорьевич Аистов к вашим услугам. Можно просто Олег.
— С…, — я запнулась, вспомнив, что квартиру сняла не бывшая библиотекарша Софья Старцева, а переводчица Сания Ниас. — Сания, то есть, Александра Романовна Ниас, к вашим.
— Очень приятно, Сания, — отозвался мужчина. — А с электричеством мы сейчас разберёмся. Смотрите.
Олег подвёл к плоскому шкафу, висевшему на стене между квартирами. Оказалось, что за железной дверцей скрывались предохранители от всех квартир на площадке. Мой почему-то оказался отщёлкнут.
Олег коротко и чётко объяснил мне всё, что мне нужно было знать о предохранителях, показал, как их переключать, потом вместе со мной пошёл проверить, что у меня всё подключилось… И как-то само собой получилось, что я пригласила добровольного помощника на чай.
Разговор сначала не клеился, потому что мы оба стеснялись. Но пирог с черникой, купленный на пробу в пекарне на углу, оказался удивительно вкусным, и стеснение постепенно растаяло, как сахар в чае.
Олег говорил он мало, больше отмалчивался. Зато я болтала за двоих. На вопросы о себе отвечала уклончиво — рассказывать про Санию Ниас я была не готова, зато про переводы и связанные с ними казусы трепаться могла часами. И лучшей наградой мне была улыбка Олега, то и дело прорывавшаяся сквозь каменную серьёзность его лица.
Засиделись мы допоздна. Когда я добралась до постели, глаза уже слипались. Мысли, как я не отгоняла их, сворачивали к воспоминаниям о сегодняшнем вечере и улыбке соседа. И о молитве Бэтцу я даже не вспомнила… А зря.
Глава 3 И вновь Полуликий
Я любила разбирать новые поступления, рассматривать забавные обложки детских книжек, лубочно-кричащие дамских романов и боевиков, выдержанные и спокойные солидных изданий…
В этот раз на самом верху коробки с поступлениями лежал старинный фолиант в потрёпанной обложке, по чёрной чешуе которой извивалось, перетекая буквами со строчки на строчку, заглавие: «Записки на змеиной коже». Я с отвращением взяла её, чтобы отложить в сторону. Но книга в моих руках ожила, раскрылась почти на середине, и на меня с иллюстрации глянул Полуликий — полупрекрасный, полумерзкий.
Я в ужасе отбросила книгу, но поздно. Из неё посыпались черви, жабы, пауки — всё, что должно было вызвать у меня отвращение. Следом потянулись змеи, шипя и высовывая раздвоенные языки из зубастых пастей. И, наконец, передо мной возник сам Рахас-Аранди. Его прекрасная половина снова копировала юного Андра. Мерзкая половина Полуликого на этот раз скопировала Бориса Дмитриевича, школьного учителя математики, прозванного Репьём за въедливость и придирчивость. У меня с математикой были напряжённые отношения. Сама мысль о том, что мир, казавшийся бесконечным, можно измерить и загнать в рамки формул и аксиом с теоремами, была мне невыносима.
— Ты звала, женщина. — просиял улыбкой Андр.
— Или уже забыла? — строго спросил Репей, буравя меня взглядом подслеповатого глаза.
Я молча попятилась, стараясь не смотреть на ползающих вокруг тварей…
— Ты нам не рада, — печально сообщил Рахас, превращаясь из Андра в юного Брада Томара.
— Совсем не рада, — хмуро согласился Аранди, становящийся похожим на Брада Томара, каким тот будет в глубокой старости. Если доживёт.
— Думаешь, если у тебя больше нет тайны, то я бесполезен?
— Думаешь, если у тебя больше нет тайны, я бессилен?
— Я многое могу тебе дать, — продолжал Рахас, и в его руке появилась золотая шкатулка.
— Я многое могу у тебя отнять, — в тон ему продолжил Аранди, а в руке его возник поводок, а на его конце проявился бешеный пёс, с покрытой пеной орды на пол капала вязкая слюна. Ни дать, ни взять, вылитый Инпур…
— Тебе всего лишь надо открыть путь в сны, — улыбнулся Рахас.
— Путь в сны этого человека, — добавил Аранди, превращаясь в постаревшего Олега.
— Нет, — ответила я. — Никогда.
— Пойми, женщина, мы не желаем навредить, — мягко улыбнулся Рахас. — наоборот. Его сны полны кошмарами.
— Вкуснющими кошмарами, — прошамкал Аранди. — Я мог бы забирать их каждую ночь.
— И наутро он бы уже не помнил о них, — подхватил Рахас.
Дальнейшее вспоминается смутно. Мне угрожали, меня уговаривали, меня улещивали... Пока я не вспомнила, что надо делать. И слова молитвы сами потекли с губ:
О, карлик великий! Могучий карлик!
О, Бэтцу-защитник, заступник слабых…
Дочитать полностью я не успела. Широкая спина заслонила меня от Полуликого. Перед моим носом колыхались рыжие пряди, похожие на солнечные лучи с детского рисунка. Страх и неуверенность растаяли…
И я проснулась.
Глава 4 Стихи и проза
Выспалась я, хвала Бэтцу, прекрасно. Утром встала и первым делом вознесла ему благодарственную молитву по всем правилам, даже со сжиганием лепестков цветов. Благо, стараниями Андра этого добра у меня было много. Каждое утро курьер из цветочного магазина привозил очередной роскошный веник. Я попыталась было отказаться, но услышала в ответ, что за такую девочку он готов заваливать меня цветами каждый день — раз уж я категорически отказалась от более дорогих подарков.
После завтрака вышла в парк пошуршать листьями. Люблю осень — юную, яркую, ещё не осознавшую своё вдовство. В Бельске мы с Нюткой ждали выходных, чтобы прогуляться по единственному городскому парку. Здесь же я была свободна. Уж полчасика на прогулку выкроить вполне получалось.
Но удовольствие от прогулки на обратном пути смазалось неприятной встречей. У самой двери квартиры я столкнулась с ярко накрашенной и расфуфыренной девицей, выходившей из квартиры напротив Олеговой. Ларочка — как представилась соседка — тут же принялась навязываться мне в подруги. И потребовала организовать новоселье, хотя бы на двоих. «Выпьем шампанского, поболтаем, познакомимся поближе,» — чирикала она. При упоминании о шипучке мне стало дурно.
— Ларочка, — сказала я тоном, способным охладить целый ящик шампанского, — я не пью. И приехала сюда работать, а не отдыхать. Поэтому буду признательна, если вы не будете меня задерживать.
С этими словами я открыла ключами дверь, вошла и оставила на лестнице ошарашенную соседку. Что ж, это милейшая Софья Алексеевна старалась ни с кем не ссориться, а Саниа Ниас может позволить себе осаживать подобных манипуляторов. Новая жизнь начинала нравиться мне всё больше и больше.
Сев за компьютер, я первым делом проверила почту: письмо от Нютки с фотографиями, письмо от краеведиков — с восторгами по поводу моего видеоблога, письмо от Артура Дальнего.
«Дражайшая Софья Алексеевна,» — вещал он, — «пишу, пользуясь Вашим великодушным разрешением. Нам всем, и мне в первую очередь, так не хватает Вашей ласковой улыбки…»
Далее следовала почти страница велеречивых жалоб… Заканчивалось же письмо робкой надеждой, что Радан поможет отыскать бедному поэту дорогу ко мне сквозь сны, и стихами:
Последний жёлтый лист слетает на траву,
Отстав от ярких братьев ненамного.
Я не могу тебя увидеть наяву,
Но я во сне найду к тебе дорогу.
В тебе одной, в тебе — вся радость и печаль,
Мне пусто без тебя и одиноко.
Ищу сквозь сны к тебе дорогу по ночам,
Наперекор реальности жестокой.
Мне не страшна теперь кошмаров прежних жуть,
Как в реку, я бросаюсь в сон с разбега…
Я проторю сквозь сны к тебе короткий путь,
Чтобы к твоим ногам пасть первым снегом.
Я какое-то время сидела, в задумчивости глядя на экран ноутбука. Вот из кого получится прекрасный помощник для Бэтцу! И, осторожно подбирая слова, начала писать ответ.
Глава 5 Ужасный и великий
«Милый Артур!»
Он прекрасно знал, что «милый» было лишь данью учтивости, формулой, и ничем большим. На что-то большее, да с его внешностью, надеяться было бы смешно. И всё-таки читать это было приятно.
Он читал письмо от Сонечки Старцевой — слишком, на его вкус, короткое.
Сначала Сонечка хвалила его стихи. Дескать, и мелодичные, и простые, но одновременно тонко передающие настроение. Эту часть он перечитал всего три… ну, может, четыре… Но точно не больше пяти раз!
Зато краткое описание новой жизни — жива, здорова, работаю — он пробежал глазами всего раз. Больно было читать, что она комфортно устроилась в своём далёком далеке. Грешным делом, он надеялся, что, помаявшись в столице, Сонечка вернётся назад. Во всяком случае, именно такой исход предсказывала матушка. Но пока никакой маеты в письме не ощущалось.
А потом Сонечка написала странную вещь. Дескать, Радан хранит на дорогах земных, ему не до снов — это подтвердит любой дядюшка в Земной обители Небесной четы. Но когда-то давным-давно в далёких краях по кромке между явью и сном путешествовал бог Бэтцу… К письму прилагались материалы к докладу о забытом боге, который Сонечка делала для кружка любителей истории. И первый же отрывок заворожил, на миг заставив забыть о самой Сонечке.
«Лик его ужасен, ибо одним видом своим должен вселять страх в сердца врагов...»
По мнению историков, первоначально Бэцу был похож на льва, вставшего на задние лапы, был грозен и прекрасен. Но без колебаний пожертвовал красотой — до наших дней не дошло предание когда и как — ради людей. От прежнего облика у кривоногого пузатого карлика остались только рыжая шевелюра и борода, похожие на львиную гриву, зато злые духи послабее обходили его стороной. А для сильных были наготове увесистая дубинка и кобра, обвивавшая его руку. Такморцы изображали Бэтцу в гневной ипостаси — с коброй и дубинкой — на стенах дворцов и дверях хижин, чтобы отогнать всё плохое, в благодушной — с тамбурином и кубком — на кувшинах и изголовьях, чтобы приманить всё хорошее...
