Ну, наверное, и не столь это важно. И всё же... Алексей потерял почти всё: здоровье, семью, любимое дело, общество, в котором его уважали. Да, он женился во второй раз и не потерял контакта с детьми от первого брака, но это всё равно, что осколки от хрустальной вазы, которыми временами любуешься, но которые не могут заглушить боль великой утраты... На людях Алексей по-прежнему хорохорится, острит, но те, кто знал его раньше, чувствуют в нём глубоко спрятанный надлом.
Семён вспомнил описанные в книгах Оливера Сакса случаи страшной нейромышечной патологии, которую больные поначалу даже не осознавали. С большим трудом и изобретательностью доводил врач до их сознания понимание их состояния. И с этого начинался тяжелейший, но удивительнейший путь коррекции, в результате которой к больным возвращались, хотя бы частично, утраченные функции. Очевидно, Алексей интуитивно чувствует, что что-то не так, что он ещё недостаточно изменил себя, и что, может, все эти напасти – язык Всевышнего, который говорит ему: «Алексей! Ты ещё не всё исправил! Держись и не падай духом!» И раз так, значит, есть шанс, что Алексей и в этом мире, подобно библейскому Иову, вновь обретёт счастье и покой!
Прозелитка Скайдрите
Скайдрите родилась в тихом провинциальном латвийском городке, недалеко от границы с Эстонией. Быт был небогатым: водопровода дома не было, воду носили вёдрами из колодца во дворе, там же был и туалет – деревенский, тоже без воды. В плане быта жизнь простых тружеников с обретением Латвией независимости, к сожалению, никак не изменилась к лучшему. Но, тем не менее, у Скайдрите и её брата Гундарса было, можно сказать, счастливое детство. Любящая и заботливая мать не давала детей в обиду.
Перелом наступил, когда Скайдрите было 8 лет – родители развелись. Сэлга, мать двоих детей, сжала в кулак всю свою волю и сделала всё, чтобы дети не почувствовали себя обделёнными или ущербными. Хотя дома редко бывало достаточно еды – иногда ели вообще лишь картошку с хлебом - Сэлга в поте лица работала, чтобы одеть детей по моде и оплачивать кружки: в школе не должны почувствовать, что их семья с трудом сводит концы с концами. В тяжёлых буднях Сэлге очень помогала вера в Бога. Она никогда не кричала на своих детей; и даже тогда, когда в доме из припасов оставалась только старая картошка, мать, будто лучась внутренним светом, уверенно внушала детям: «Будет хорошо, обязательно Бог поможет!» Ей было несвойственно, - в отличие от многих других латышей, - постоянно жаловаться и сетовать на тяжкую судьбу, и винить во всех своих бедах окружающий мир.
Однажды, в канун дня рождения Сэлги, Скайдрите и Гундарс были очень опечалены: у них не было ни сантима денег, чтобы купить подарок матери! Скайдрите в отчаянии, со слезами помолилась Богу, чтобы Он послал ей деньги на подарок. И - о, чудо! - когда она вышла на улицу, на тротуаре лежала пятилатовая купюра! Скайдрите отдала половину брату, и они оба смогли купить свои подарки маме.
Когда дети немного подросли, Сэлга, эта удивительная женщина, стала водить их в баптистскую церковь. Лютеранство - традиционная религия латышей - сильно сдаёт свои позиции и мало что может сегодня предложить людям для обретения смысла жизни. Среди латышей, ищущих духовности, всё больше набирали популярность "перекрещенские" протестантские секты – баптисты, адвентисты и прочие.
Когда Скайдрите было 17 лет, священник в баптистской церкви во время проповеди сказал: «Мы - ветви, а наши корни - евреи, иудаизм. Евреев надо любить и уважать». «Евреи?! - с недоумением подумала Скайдрите. - Остались ли ещё евреи на белом свете? Ведь я же думала, что евреи - это лишь библейские персонажи, которые уже давным-давно канули в Лету истории!» Невдомёк было Скайдрите, что до Второй мировой войны в её городке тоже жили евреи, только вот местные жители под руководством немцев их всех уничтожили.
У латышей не принято разговаривать на эту тему - это как бы табу такое. Свидетельство о подлости, о душевной слабости своего народа. К евреям до войны латыши, за исключением членов антисемитской организации "Перконкрустс" и им сочувствующим, относились, по большей части, неплохо. Как же могло случиться, что свои же парни, нанявшись в местную, подчинявшуюся немцам, латышскую вспомогательную полицию, превратились в хладнокровных убийц своих соседей? А большинство не участвовавших в этом злодеянии латышей превратились в равнодушных, пассивных свидетелей? Латыши старшего поколения хотели бы забыть об этом позоре, и чтобы вместе с ними об этом забыли и их потомки, и весь окружающий мир. Как страшный сон.
До войны слово "еврей" в латышском языке употреблялось редко; в основном, в ходу было литературное слово "жидс", которое, так же, как в польском и литовском, не имело тогда в латышском даже минимально оскорбительного оттенка. В латышской классической литературе встречается образ этого "жида", который в большинстве произведений описывается или с трудно скрываемой симпатией или с теплым, незлобивым юмором. Только у одного писателя, пронемецки настроенного антисемита Андриевса Ниедры жид - это исчадье ада, чудовище и кровопийца. До революции еврей был постоянным и желанным компонентом латышского деревенского ландшафта - ибо только евреи занимались в Латвии коробейной торговлей в разнос, и приносили, как правило, проходя пешком десятки километров, сельчанам необходимые им галантерейные товары. Ночевали эти евреи у гостеприимных латышей, их непосредственных клиентов. С приходом советской власти слово "жидс" заменило слово "эбрейс". Когда на уроках литературы проходили произведения, в которых как персонажи фигурировали жиды-коробейники, Скайдрите думала, что речь идёт о латышах-разносчиках, а "жиды" - это такое вот название их профессии.
Слова пастора произвели на Скайдрите глубокое впечатление. «Я не хочу быть веткой, я хочу принадлежать к корням! - думала Скайдрите, и это было криком её души. - Всевышний, помоги мне встретить еврея, который мне всё объяснит; который скажет, что мне делать, как мне жить!» - взмолилась она.
Проповедь Скайдрите услышала в воскресенье, а в понедельник она должна была возвращаться в Ригу. Эта красивая, скромная, добрая и воспитанная девушка обнаружила также и большие способности к рисованию, и потому её мама настояла, чтобы Скайдрите поступила в Риге в Художественное училище. Наступил понедельник. Рано утром Скайдрите взяла свой рюкзак и пакеты с провизией, которой её снабдила Сэлга на неделю, и поспешила на автовокзал. Приехав в Ригу, она зашла в киоск, чтобы купить билет на городской транспорт.
- У меня нет сдачи с твоей двадцатилатовой купюры! Я не могу продать тебе билет! - заявила пожилая продавщица.
«Так что, я теперь не смогу доехать до училища?» - мысленно недоумевала Скайдрите, но вслух ничего не сказала; ведь перечить в Латвии считается дурным тоном, а культура поведения для латышей – высшая добродетель.
Скайдрите вышла из киоска, и её ухо уловило какой-то непривычный галдёж. «Что тут за бескультурье такое?» - подумала она и стала осматриваться. Увидев вдалеке весёлое сборище молодёжи - источник шума - она из любопытства направилась в ту сторону. Приблизившись, она обратила внимание на огромный плакат с изображением бородатого старика в шляпе, и какой-то шалаш. «И это всё - в центре города! Никогда ничего подобного не видела!» - с удивлением подумала Скайдрите.
На большом дворе собралось много нелатышской молодежи, а какой-то бородатый мужик, напоминающий священника, сновал туда-сюда и объяснял что-то на непонятном языке. По периметру были расставлены стулья. Скайдрите сложила на них свою поклажу, а сама тоже села - и заплакала. Тут к ней подбежала девочка лет двенадцати и спросила по-русски:
- Что ты плачешь? Ведь сейчас праздник! Надо веселиться! Ты уже сегодня выполнила заповедь арба-миним?
- А, что?.. Нет... - от неожиданности Скайдрите как будто впала в состояние транса. Русским она владела слабо, но ей показалось, что и девочка тоже говорит по-русски с акцентом. Не церемонясь, девочка схватила Скайдрите за руку и повела её в шалаш. Скайдрите следовала за ней, как загипнотизированная. Когда они зашли в шалаш, девочка протянула ей какие-то растения и фрукт, похожий на лимон, и сказала:
- Повторяй за мной: Барух Ата... ашер кидшану бэмицвотав вэцивану ал нэтилат лулав! Теперь тряси вперёд, направо, налево, назад, вверх, вниз. Ну всё, теперь можешь мне отдать арба-миним. Приходи завтра, а после праздников заходи к нам в синагогу! Постой, не уходи ещё, возьми вот это, - девочка протянула Скайдрите брошюрку.
- Спасибо. А кто на этом плакате? - набравшись смелости, спросила Скайдрите.
- Это Любавический ребе, глава нашего поколения, глава всех евреев!
«Евреев!» - это слово будто пронзило мозг Скайдрите. «Очевидно, слово "евреи" переводится на латышский как "эбрейи" - народ, о котором говорил на вчерашней проповеди пастор. Всевышний услышал мою молитву!» - от этих мыслей и от возбуждения Скайдрите чуть не потеряла сознание. Она собрала свою поклажу и на ватных ногах поплелась в сторону, противоположную вокзалу.
«Поищу-ка я какой-нибудь другой киоск, может, там мне всё-таки продадут билет. А если нет - куплю что-нибудь съестное, а билет куплю на сдачу. Как хорошо, что эта идея не пришла ко мне сразу! И ещё: как хорошо, что евреи так громко галдят! Ведь если бы они вели себя культурно - как латыши - я бы их не заметила!» - рассуждала Скайдрите.
Приехав в общежитие, первым делом она схватила брошюру, которую ей дала девочка, и стала жадно вчитываться в текст, судорожно открывая её на разных страницах. Но её познаний в русском языке оказалось явно недостаточно, чтобы толком понять, что там написано.
- Лигита! Ты хорошо знаешь русский? - спросила Скайдрите свою соседку по комнате.
- Да, прекрасно. У нас в Риге без русского до недавнего времени было не прожить. Слава Богу, эти времена уже позади. А ты что, в своей дерёвне не выучила русский?
- Во-первых, я не из деревни, а из районного центра. А русских у нас жило мало, и волей-неволей они у нас, даже в советское время, хотя бы мало-мальски говорили по-латышски. Ты бы мне не могла помочь перевести, что тут написано?
Скайдрите протянула Лигите брошюру. Лигита стала листать, и на её лицё всё больше проступало выражение омерзения.
- Откуда у тебя эта гадость? Это же пособие по жидовской вере! Кто тебе дал это дерьмо?
- А о какой жидовской вере ты говоришь? Ведь жиды - это латыши-коробейники из произведений латышских классиков! Разве у них была какая-то особая религия? - с недоумением спросила Скайдрите.
- Ты дура, ослиха деревенская! Жиды - это евреи! Ух, как я их ненавижу!
- Ведь евреи - персонажи Библии, почему ты их ненавидишь?
- Евреи распяли Христа, и вообще они мерзкие обманщики, насильники и убийцы! Ленин и Сталин тоже были жидами. Посмотри, какие они противные, даже вести себя в общественных местах не умеют!
Лигита швырнула брошюру на пол. Скайдрите заплакала.
- Если тебе хочется швыряться, бросай свои, а не чужие вещи. Это ты не умеешь себя вести, а не евреи. Я не знала, что в Риге можно встретить таких нахалок. Постыдись!
Назавтра Скайдрите пошла в книжный магазин и купила русско-латышский словарь. Она очень хотела ещё раз пойти в еврейский шалаш, но стеснялась идти к этим открытым, шумным, гостеприимным, но таким чужим и непонятным людям. «Пастор говорил, что Библия написана на древнееврейском языке. В первую очередь я должна выучить этот язык, чтобы прочитать Библию в оригинале. Латышский перевод Библии какой-то тяжеловесный; трудно понять вообще, что там говорится. Да и кто сказал, что он точный?» На душе у Скайдрите полегчало: ведь она придумала цель, с которой пойдёт в шалаш, а когда есть цель, легче справиться со стеснением.
- Шалом! - едва Скайдрите переступила порог "еврейского двора", как вчерашняя девочка её заметила и побежала навстречу, приветствуя. - Пришла потрясти арба-миним?
- Да, но я хочу ещё что-то спросить, - ответила Скайдрите.
- Что? - девочка вытаращила глаза.
- Где можно выучить еврейский язык?
- Иврит? Это в Сохнуте, на улице Элизабетес. У нас, в Хабаде, сейчас нет уроков иврита, только уроки Торы. Приходи к нам на уроки Торы. А, извини, я забыла представиться. Меня зовут Ривка. А как тебя?
- Скайдрите.
- А, у тебя, наверное, папа латыш? А мама еврейка, верно? - в глазах Ривки появилась слабая тень недоверия.
- Нет, у меня и папа, и мама - латыши.
В глазах Ривки появилось выражение страха, и она будто онемела. Так они молча простояли несколько мгновений. Скайдрите поняла, что она чем-то очень смутила Ривку - это доброе существо, этого маленького ангела.
- Евреи - народ Бога, и я тоже хочу быть дочерью Бога, - выпалила Скайдрите. Ей было трудно подбирать слова на своём убогом русском языке, но какая-то неведомая сила помогла ей уверенно произнести эту фразу.
- Ты должна поговорить с моим папой, он раввин. Сейчас его нет, приходи завтра. Всего доброго!
- Спасибо тебе! Только скажи мне номер дома на Элизабетес, где этот ... как ты сказала... Сохнут!
- Я не помню. Это недалеко от Бривибас, внизу есть вывеска.
- Спасибо, до свидания!
Скайдрите, не дожидаясь арба-миним, уверенной походкой направилась к выходу. Через минут двадцать она уже была на пересечении улиц Элизабетес и Бривибас, и начала ходить туда-сюда по обеим сторонам улицы в поисках вывески. Ещё через минут пятнадцать долгожданная вывеска, наконец, обнаружилась, и Скайдрите зашла внутрь.
- Здравствуйте, здесь можно записаться на курсы еврейского языка? - по-латышски спросила Скайдрите дежурную, сидящую у входа.
- Пройдите по коридору налево и постучите в шестую комнату, - ответила дежурная.
«Мои любимые латыши…»
- Семён! Посмотри, какое безобразие творится в нашей родной Латвии! - Григорий, приятель и земляк Семёна, протянул ему свой смартфон.
Встречались они редко, в основном на бар-мицвах и свадьбах общих знакомых, но когда виделись, были взаимно очень рады и всегда использовали встречу, чтобы поговорить по-латышски. Выглядело это как-то неестественно, вычурно и театрально: они говорили чересчур громко, чеканя слова и как бы упиваясь своим произношением - манера разговора, не свойственная латышам. Хотя говорили Семён и Григорий без акцента. Вдоволь насладившись, через минут пятнадцать они обычно переходили на русский, смешанный с ивритом, и тогда их манера речи становилась нормальной.
Семён взял в руки Гришин смартфон, стал читать, и лицо его выразило изумление.
- Не может быть! - перешёл он на русский. - В Латвии поставили мюзикл, прославляющий Герберта Цукурса, нацистского преступника, которого после войны укокошил «Моссад». В моей любимой Латвии!.. Мои любимые латыши!.. Абсурд какой-то!
Семён впал в крайнее возбуждение. В книге Давида Зильбермана "И ты это видел" он совсем недавно прочитал помещённые в ней воспоминания Эллы Медалье, одной из двух женщин, спасшихся от смерти, когда евреев из рижского гетто привезли на уничтожение в Румбульский лес. О Цукурсе Медалье написала так:
«Вместо убитых девушек вскоре в подвал привели других. По жестокой иронии судьбы, мы должны были готовить еду для убийц наших родных и близких – Арайса, Цукурса, Какиса и других главарей "Перконкруста".
Семён вспомнил описанные в книгах Оливера Сакса случаи страшной нейромышечной патологии, которую больные поначалу даже не осознавали. С большим трудом и изобретательностью доводил врач до их сознания понимание их состояния. И с этого начинался тяжелейший, но удивительнейший путь коррекции, в результате которой к больным возвращались, хотя бы частично, утраченные функции. Очевидно, Алексей интуитивно чувствует, что что-то не так, что он ещё недостаточно изменил себя, и что, может, все эти напасти – язык Всевышнего, который говорит ему: «Алексей! Ты ещё не всё исправил! Держись и не падай духом!» И раз так, значит, есть шанс, что Алексей и в этом мире, подобно библейскому Иову, вновь обретёт счастье и покой!
Прозелитка Скайдрите
Скайдрите родилась в тихом провинциальном латвийском городке, недалеко от границы с Эстонией. Быт был небогатым: водопровода дома не было, воду носили вёдрами из колодца во дворе, там же был и туалет – деревенский, тоже без воды. В плане быта жизнь простых тружеников с обретением Латвией независимости, к сожалению, никак не изменилась к лучшему. Но, тем не менее, у Скайдрите и её брата Гундарса было, можно сказать, счастливое детство. Любящая и заботливая мать не давала детей в обиду.
Перелом наступил, когда Скайдрите было 8 лет – родители развелись. Сэлга, мать двоих детей, сжала в кулак всю свою волю и сделала всё, чтобы дети не почувствовали себя обделёнными или ущербными. Хотя дома редко бывало достаточно еды – иногда ели вообще лишь картошку с хлебом - Сэлга в поте лица работала, чтобы одеть детей по моде и оплачивать кружки: в школе не должны почувствовать, что их семья с трудом сводит концы с концами. В тяжёлых буднях Сэлге очень помогала вера в Бога. Она никогда не кричала на своих детей; и даже тогда, когда в доме из припасов оставалась только старая картошка, мать, будто лучась внутренним светом, уверенно внушала детям: «Будет хорошо, обязательно Бог поможет!» Ей было несвойственно, - в отличие от многих других латышей, - постоянно жаловаться и сетовать на тяжкую судьбу, и винить во всех своих бедах окружающий мир.
Однажды, в канун дня рождения Сэлги, Скайдрите и Гундарс были очень опечалены: у них не было ни сантима денег, чтобы купить подарок матери! Скайдрите в отчаянии, со слезами помолилась Богу, чтобы Он послал ей деньги на подарок. И - о, чудо! - когда она вышла на улицу, на тротуаре лежала пятилатовая купюра! Скайдрите отдала половину брату, и они оба смогли купить свои подарки маме.
Когда дети немного подросли, Сэлга, эта удивительная женщина, стала водить их в баптистскую церковь. Лютеранство - традиционная религия латышей - сильно сдаёт свои позиции и мало что может сегодня предложить людям для обретения смысла жизни. Среди латышей, ищущих духовности, всё больше набирали популярность "перекрещенские" протестантские секты – баптисты, адвентисты и прочие.
Когда Скайдрите было 17 лет, священник в баптистской церкви во время проповеди сказал: «Мы - ветви, а наши корни - евреи, иудаизм. Евреев надо любить и уважать». «Евреи?! - с недоумением подумала Скайдрите. - Остались ли ещё евреи на белом свете? Ведь я же думала, что евреи - это лишь библейские персонажи, которые уже давным-давно канули в Лету истории!» Невдомёк было Скайдрите, что до Второй мировой войны в её городке тоже жили евреи, только вот местные жители под руководством немцев их всех уничтожили.
У латышей не принято разговаривать на эту тему - это как бы табу такое. Свидетельство о подлости, о душевной слабости своего народа. К евреям до войны латыши, за исключением членов антисемитской организации "Перконкрустс" и им сочувствующим, относились, по большей части, неплохо. Как же могло случиться, что свои же парни, нанявшись в местную, подчинявшуюся немцам, латышскую вспомогательную полицию, превратились в хладнокровных убийц своих соседей? А большинство не участвовавших в этом злодеянии латышей превратились в равнодушных, пассивных свидетелей? Латыши старшего поколения хотели бы забыть об этом позоре, и чтобы вместе с ними об этом забыли и их потомки, и весь окружающий мир. Как страшный сон.
До войны слово "еврей" в латышском языке употреблялось редко; в основном, в ходу было литературное слово "жидс", которое, так же, как в польском и литовском, не имело тогда в латышском даже минимально оскорбительного оттенка. В латышской классической литературе встречается образ этого "жида", который в большинстве произведений описывается или с трудно скрываемой симпатией или с теплым, незлобивым юмором. Только у одного писателя, пронемецки настроенного антисемита Андриевса Ниедры жид - это исчадье ада, чудовище и кровопийца. До революции еврей был постоянным и желанным компонентом латышского деревенского ландшафта - ибо только евреи занимались в Латвии коробейной торговлей в разнос, и приносили, как правило, проходя пешком десятки километров, сельчанам необходимые им галантерейные товары. Ночевали эти евреи у гостеприимных латышей, их непосредственных клиентов. С приходом советской власти слово "жидс" заменило слово "эбрейс". Когда на уроках литературы проходили произведения, в которых как персонажи фигурировали жиды-коробейники, Скайдрите думала, что речь идёт о латышах-разносчиках, а "жиды" - это такое вот название их профессии.
Слова пастора произвели на Скайдрите глубокое впечатление. «Я не хочу быть веткой, я хочу принадлежать к корням! - думала Скайдрите, и это было криком её души. - Всевышний, помоги мне встретить еврея, который мне всё объяснит; который скажет, что мне делать, как мне жить!» - взмолилась она.
Проповедь Скайдрите услышала в воскресенье, а в понедельник она должна была возвращаться в Ригу. Эта красивая, скромная, добрая и воспитанная девушка обнаружила также и большие способности к рисованию, и потому её мама настояла, чтобы Скайдрите поступила в Риге в Художественное училище. Наступил понедельник. Рано утром Скайдрите взяла свой рюкзак и пакеты с провизией, которой её снабдила Сэлга на неделю, и поспешила на автовокзал. Приехав в Ригу, она зашла в киоск, чтобы купить билет на городской транспорт.
- У меня нет сдачи с твоей двадцатилатовой купюры! Я не могу продать тебе билет! - заявила пожилая продавщица.
«Так что, я теперь не смогу доехать до училища?» - мысленно недоумевала Скайдрите, но вслух ничего не сказала; ведь перечить в Латвии считается дурным тоном, а культура поведения для латышей – высшая добродетель.
Скайдрите вышла из киоска, и её ухо уловило какой-то непривычный галдёж. «Что тут за бескультурье такое?» - подумала она и стала осматриваться. Увидев вдалеке весёлое сборище молодёжи - источник шума - она из любопытства направилась в ту сторону. Приблизившись, она обратила внимание на огромный плакат с изображением бородатого старика в шляпе, и какой-то шалаш. «И это всё - в центре города! Никогда ничего подобного не видела!» - с удивлением подумала Скайдрите.
На большом дворе собралось много нелатышской молодежи, а какой-то бородатый мужик, напоминающий священника, сновал туда-сюда и объяснял что-то на непонятном языке. По периметру были расставлены стулья. Скайдрите сложила на них свою поклажу, а сама тоже села - и заплакала. Тут к ней подбежала девочка лет двенадцати и спросила по-русски:
- Что ты плачешь? Ведь сейчас праздник! Надо веселиться! Ты уже сегодня выполнила заповедь арба-миним?
- А, что?.. Нет... - от неожиданности Скайдрите как будто впала в состояние транса. Русским она владела слабо, но ей показалось, что и девочка тоже говорит по-русски с акцентом. Не церемонясь, девочка схватила Скайдрите за руку и повела её в шалаш. Скайдрите следовала за ней, как загипнотизированная. Когда они зашли в шалаш, девочка протянула ей какие-то растения и фрукт, похожий на лимон, и сказала:
- Повторяй за мной: Барух Ата... ашер кидшану бэмицвотав вэцивану ал нэтилат лулав! Теперь тряси вперёд, направо, налево, назад, вверх, вниз. Ну всё, теперь можешь мне отдать арба-миним. Приходи завтра, а после праздников заходи к нам в синагогу! Постой, не уходи ещё, возьми вот это, - девочка протянула Скайдрите брошюрку.
- Спасибо. А кто на этом плакате? - набравшись смелости, спросила Скайдрите.
- Это Любавический ребе, глава нашего поколения, глава всех евреев!
«Евреев!» - это слово будто пронзило мозг Скайдрите. «Очевидно, слово "евреи" переводится на латышский как "эбрейи" - народ, о котором говорил на вчерашней проповеди пастор. Всевышний услышал мою молитву!» - от этих мыслей и от возбуждения Скайдрите чуть не потеряла сознание. Она собрала свою поклажу и на ватных ногах поплелась в сторону, противоположную вокзалу.
«Поищу-ка я какой-нибудь другой киоск, может, там мне всё-таки продадут билет. А если нет - куплю что-нибудь съестное, а билет куплю на сдачу. Как хорошо, что эта идея не пришла ко мне сразу! И ещё: как хорошо, что евреи так громко галдят! Ведь если бы они вели себя культурно - как латыши - я бы их не заметила!» - рассуждала Скайдрите.
Приехав в общежитие, первым делом она схватила брошюру, которую ей дала девочка, и стала жадно вчитываться в текст, судорожно открывая её на разных страницах. Но её познаний в русском языке оказалось явно недостаточно, чтобы толком понять, что там написано.
- Лигита! Ты хорошо знаешь русский? - спросила Скайдрите свою соседку по комнате.
- Да, прекрасно. У нас в Риге без русского до недавнего времени было не прожить. Слава Богу, эти времена уже позади. А ты что, в своей дерёвне не выучила русский?
- Во-первых, я не из деревни, а из районного центра. А русских у нас жило мало, и волей-неволей они у нас, даже в советское время, хотя бы мало-мальски говорили по-латышски. Ты бы мне не могла помочь перевести, что тут написано?
Скайдрите протянула Лигите брошюру. Лигита стала листать, и на её лицё всё больше проступало выражение омерзения.
- Откуда у тебя эта гадость? Это же пособие по жидовской вере! Кто тебе дал это дерьмо?
- А о какой жидовской вере ты говоришь? Ведь жиды - это латыши-коробейники из произведений латышских классиков! Разве у них была какая-то особая религия? - с недоумением спросила Скайдрите.
- Ты дура, ослиха деревенская! Жиды - это евреи! Ух, как я их ненавижу!
- Ведь евреи - персонажи Библии, почему ты их ненавидишь?
- Евреи распяли Христа, и вообще они мерзкие обманщики, насильники и убийцы! Ленин и Сталин тоже были жидами. Посмотри, какие они противные, даже вести себя в общественных местах не умеют!
Лигита швырнула брошюру на пол. Скайдрите заплакала.
- Если тебе хочется швыряться, бросай свои, а не чужие вещи. Это ты не умеешь себя вести, а не евреи. Я не знала, что в Риге можно встретить таких нахалок. Постыдись!
Назавтра Скайдрите пошла в книжный магазин и купила русско-латышский словарь. Она очень хотела ещё раз пойти в еврейский шалаш, но стеснялась идти к этим открытым, шумным, гостеприимным, но таким чужим и непонятным людям. «Пастор говорил, что Библия написана на древнееврейском языке. В первую очередь я должна выучить этот язык, чтобы прочитать Библию в оригинале. Латышский перевод Библии какой-то тяжеловесный; трудно понять вообще, что там говорится. Да и кто сказал, что он точный?» На душе у Скайдрите полегчало: ведь она придумала цель, с которой пойдёт в шалаш, а когда есть цель, легче справиться со стеснением.
- Шалом! - едва Скайдрите переступила порог "еврейского двора", как вчерашняя девочка её заметила и побежала навстречу, приветствуя. - Пришла потрясти арба-миним?
- Да, но я хочу ещё что-то спросить, - ответила Скайдрите.
- Что? - девочка вытаращила глаза.
- Где можно выучить еврейский язык?
- Иврит? Это в Сохнуте, на улице Элизабетес. У нас, в Хабаде, сейчас нет уроков иврита, только уроки Торы. Приходи к нам на уроки Торы. А, извини, я забыла представиться. Меня зовут Ривка. А как тебя?
- Скайдрите.
- А, у тебя, наверное, папа латыш? А мама еврейка, верно? - в глазах Ривки появилась слабая тень недоверия.
- Нет, у меня и папа, и мама - латыши.
В глазах Ривки появилось выражение страха, и она будто онемела. Так они молча простояли несколько мгновений. Скайдрите поняла, что она чем-то очень смутила Ривку - это доброе существо, этого маленького ангела.
- Евреи - народ Бога, и я тоже хочу быть дочерью Бога, - выпалила Скайдрите. Ей было трудно подбирать слова на своём убогом русском языке, но какая-то неведомая сила помогла ей уверенно произнести эту фразу.
- Ты должна поговорить с моим папой, он раввин. Сейчас его нет, приходи завтра. Всего доброго!
- Спасибо тебе! Только скажи мне номер дома на Элизабетес, где этот ... как ты сказала... Сохнут!
- Я не помню. Это недалеко от Бривибас, внизу есть вывеска.
- Спасибо, до свидания!
Скайдрите, не дожидаясь арба-миним, уверенной походкой направилась к выходу. Через минут двадцать она уже была на пересечении улиц Элизабетес и Бривибас, и начала ходить туда-сюда по обеим сторонам улицы в поисках вывески. Ещё через минут пятнадцать долгожданная вывеска, наконец, обнаружилась, и Скайдрите зашла внутрь.
- Здравствуйте, здесь можно записаться на курсы еврейского языка? - по-латышски спросила Скайдрите дежурную, сидящую у входа.
- Пройдите по коридору налево и постучите в шестую комнату, - ответила дежурная.
«Мои любимые латыши…»
- Семён! Посмотри, какое безобразие творится в нашей родной Латвии! - Григорий, приятель и земляк Семёна, протянул ему свой смартфон.
Встречались они редко, в основном на бар-мицвах и свадьбах общих знакомых, но когда виделись, были взаимно очень рады и всегда использовали встречу, чтобы поговорить по-латышски. Выглядело это как-то неестественно, вычурно и театрально: они говорили чересчур громко, чеканя слова и как бы упиваясь своим произношением - манера разговора, не свойственная латышам. Хотя говорили Семён и Григорий без акцента. Вдоволь насладившись, через минут пятнадцать они обычно переходили на русский, смешанный с ивритом, и тогда их манера речи становилась нормальной.
Семён взял в руки Гришин смартфон, стал читать, и лицо его выразило изумление.
- Не может быть! - перешёл он на русский. - В Латвии поставили мюзикл, прославляющий Герберта Цукурса, нацистского преступника, которого после войны укокошил «Моссад». В моей любимой Латвии!.. Мои любимые латыши!.. Абсурд какой-то!
Семён впал в крайнее возбуждение. В книге Давида Зильбермана "И ты это видел" он совсем недавно прочитал помещённые в ней воспоминания Эллы Медалье, одной из двух женщин, спасшихся от смерти, когда евреев из рижского гетто привезли на уничтожение в Румбульский лес. О Цукурсе Медалье написала так:
«Вместо убитых девушек вскоре в подвал привели других. По жестокой иронии судьбы, мы должны были готовить еду для убийц наших родных и близких – Арайса, Цукурса, Какиса и других главарей "Перконкруста".
