Тумана уже не было, вместо этого там было продолжение заброшенной подземной комнаты, а свет из аппарата стал светить уверенней и ярче. Словно прожектор или софит в театре, он показал мне небывалое зрелище.
Первой, кого я там увидела, была молодая женщина, со светлыми волосами. Женщина неземной красоты, лет двадцати или чуть больше, с гордой осанкой, в красивом светлом нежно-бежевом платье, какие носили в начале прошлого столетия. Эта женщина стояла и смотрела вдаль, с взглядом, полным мольбы и отчаяния. Её губы плотно сжаты. Руками она обнимала себя. И слегка дрожала. Позади я с удивлением услышала шум моря, и когда оглянулась, поняла, что я уже не в комнате рядом с Садовой Дверью. А что я в другом помещении, на высоте нескольких десятков метров, а внизу там бушует море и ещё царит глубокая ночь.
Я покачнулась, чуть не упав от неожиданности. А к женщине тем временем сзади подошла высокая фигура. Мы с ней вздрогнули одновременно. Женщина порывисто оглянулась, фигура взяла её за плечи. Это был высокий статный господин с волосами с проседью. Крейн. Я узнала его, потому что видела однажды в кабаке Вига. И я узнала также и эту женщину. Одна из сестёр Вайм!
"Где же вторая её сестрица-ведьма?" — пронеслось у меня в голове.
Тут же женщина вырвалась из объятий того зловещего мужчины. Крейн усмехнулся и сказал ей, пристально глядя ей в глаза как гипнотизирующий змей:
— Ты теперь принадлежишь мне вечно. Навсегда. Ты никогда не покинешь эту Башню — мою Башню. А твой жених никогда не узнает, что ты моя навеки и будешь здесь томиться. Он никогда не придёт к тебе сюда, никогда тебя не спасёт!
— Нет! Я никогда не буду принадлежать тебе! Пусти! — женщина отшатнулась от Крейна, он снова схватил её, она стала вырываться.
Я в столбняке смотрела, как вырвавшись на несколько секунд, женщина схватила какую-то деталь с банкой с ярко-зелёной жидкостью, и швырнула в Крейна. Крейн заорал, стал пытаться поймать эту деталь, но не смог, и деталь упала на пол, а банка, прикреплённая к ней, разбилась вдребезги. Всё заволокло едким зелёным дымом. Потом я услышала женский крик, удаляющийся, и поняла самое страшное: не желая достаться Крейну, девушка рухнула с башни в море.
Крейн орал, нечеловечески орал. Он держался за лицо, выкрикивал проклятья. Потом он завопил:
— Франкшин! Франкшин, у тебя должно быть всё готово! Ты сделал её для меня? Сделал?!
Я увидела, как к Крейну подбежал щупленький худенький человек. Вместо одной из рук у него механический протез. Я плохо видела его лицо. Только седые волосы, такие же седые усы, морщины и большущие лупоглазые очки.
— О, господин, вы ранены. Это очень серьёзный яд. Это очень опасно, что оно попало к вам на кожу... Ох, не трогайте ваше лицо. Ох, ох, как поздно. Оно медленно вас убьёт.
— Франкшин! Я умираю, я чувствую, как моё лицо растекается... Найди способ это остановить!
— Лицо растекается, и пропитываясь через поры, оно дойдёт до сердца, и тогда сердце остановится. Есть лишь один способ спасти вам жизнь — принимать противоядие. Каждую Ночь-Без-Тумана, как сейчас... Противоядие из крови девушек. Но никогда, слышите, господин Крейн, никогда вам нельзя соприкасаться с инъекцией! Это вас снова погубит. Кровь девушек, сны детей-подростков и их кошмары — и тогда будете живы вы, а вместе с вами будет жить город.
— Город... Мне не нужно, чтобы город жил! Мне нужно, чтобы город прозябал! Боялся меня! — сдавленно шипел Крейн.
Франкшин достал шприц и вводил Крейну под кожу что-то ярко-бордовое.
— Вот и всё. Кровь девушек. Свежая кровь свежих девушек. Она нейтрализует инъекцию. Теперь у вас отсрочка, ещё на один цикл.
Стало ясно, что Крейн выздоравливает. Вне времени это всё происходило, как в кино. Но между тем, то была жуткая реальность. Седой злодей прошипел свой приказ:
— Приведи мне её! Ты сделал?
Франкшин побледнел. Его руки затряслись, он выронил шприц.
— Господин... Что-то пошло не так... и...
— Что не так? Говори! — глаза Крейна налились кровью, он схватил несчастного учёного так, что едва не придушил его.
— Машина дала сбой... искажение... теперь Аделия... уже не одна... их две! Так получилось... Мне осталось доделать последний этап. Если была бы настоящая, оригинальная Аделия — всё бы вышло как надо...
А потом Крейн начал орать на Франкшина, бесноваться. Что он там орал — я не различила. Картинка в зелёном столпе тумана под софитом резко поменялась. Я увидела мужчину в расцвете лет, с чёрными зачёсанными назад лоснящимися волосами, в красивом новомодном фиолетово-пурпурном костюме. Он весь блистал. Он прохаживался взад-вперёд по самому высокому помещению в этой башне, и теребил часы на золотой цепочке. Его лицо выражало самодовольную улыбку.
Заган Бранч.
— Часы идут, часы идут, часы идут — куда?! И время льётся, время льётся, время как вода, — напевал он известный мотивчик детской песенки.
— И никуда не убежать от звона тех минут, и смерть вновь будут порождать часы, что вдаль зовут, — допел он со зловещим придыханием.
А потом он, покачав свои часы, отстегнул их и вставил в Машину. Его крошечные часики явились катализатором, спусковым механизмом. Машина начала издавать нарастающий гул. Под углублением, куда Часовщик поместил маленькие часы, находились часы побольше, рядом ещё другие часы. Бранч стал с упоением двигать стрелки, передвигать их на разных циферблатах и компасах, вмонтированных в корпус этого адского устройства. Его глаза светились маньячным блеском.
— Ах, место... Место — пусть это будет Солёный Берег Нового Инга. Год... о, пусть это будет тысяча девятьсот шестидесятый... Ах! — напевал он. А потом воззвал громко, ударив в маленький колокол-рынду, висящий над этой самой машиной: — Франкшин! Франкшин, ко мне, сюда! Эссенцию! Неси мне эссенцию!
Я поняла, что Заган Бранч действует по уже давнему сценарию, как привык действовать множество раз. Его руки так и порхали над машиной, вкручивая гайки, нажимая на кнопки, поворачивая тумблеры. Он уже совсем не смотрел на машину. Он в небывалом экстазе продолжал напевать песенку про часы. И звал Франкшина.
Снизу послышались шаги, пыхтение. Маленький человечек, подневольный раб в белом халате с протезом вместо руки вбежал на самое верхнее помещение Башни.
— Вот, господин! Я принёс вам эссенцию. Самые лучшие детские кошмары!
— Натуральные? Я надеюсь, не синтезированные зельем Неряхи? — посмотрел внимательно Бранч на Франкшина.
Во взгляде Франкшина я почувствовала загнанность. Тот отвёл глаза и нашёл в себе смелость соврать:
— О... да, первосортные детские кошмары. Этих детей ловил сам господин Крейн...
Удар!
И Франкшин отлетает, голова его разбита, из виска сочится кровь.
— Ты лжёшь! Но у меня нет времени. Чёрт возьми, это уже которое Перемещение, из-за твоей нерасторопности! Почему ты до сих пор не изобрёл способ ловить нормальных детей, а? Почему ты не изобрёл способ, чтобы я заманивал в Город нормальных детей, способных видеть кошмары?! Придётся снова в этот чёртов две тысяча второй, во Вьюрзбург на Блэкси, в эту чёртову дыру!
— Я изобрёл! О, смилуйся! Я изобрёл! Я знаю... знаю, как помочь тебе приводить нужных детей в город... — плакал Франкшин.
— Что?! Как?! — Заган Бранч подскочил к нему и снова замахнулся. Машина позади него начала ходить ходуном, прыгать и звенеть, вибрировать, казалось, она вот-вот взорвётся.
— Я изобрёл трубу. Особую трубу, через которую ты увидишь... Труба — как компас, она покажет тебе таких детей, где их брать... И ты найдёшь, прямо напрямую подойдёшь... Подойдёшь, заговоришь, заманишь сюда, к нам... И через туман увидишь самые страшные кошмары.
— А-а-аха... Дети с особой тонкой душевной организацией. Мне нужны такие! Особенно девочки. Девочки-подростки. Или красивые юные девушки, возрастом шестнадцати-семнадцати лет. Мы убиваем тогда сразу двух зайцев: Крейн получает своё лекарство, а я получаю эссенцию их мозга. Индикатор — кошмары, которые они видят! Мне нравится твоя идея, Франкшин. Что ж, не буду тебя убивать. Но учти: если и в следующем цикле Ночей-Без-Тумана я буду вынужден использовать зелье Неряхи — тебе это не сойдёт с рук.
Заган Бранч схватил зелье-эссенцию, принесённую Франкшином, снова подскочил к машине. Он открыл сверху клапан и полил туда жидкость. Руки его сначала дрожали, он был крайне возбуждён. Но по мере того, как он вливал, он успокаивался, успокаивалась вместе с ним и машина... Он вдруг принюхался к воздуху.
— Франкшин! Кто здесь? Кто-то наблюдает за мной?! Я чувствую! Кто это? Найди! Позови Сторожа, чтоб он нашёл!
Я похолодела. Потому что осознала, что стою стоймя посреди этой самой комнаты, на верхушке Башни. А Заган Бранч вперился взглядом... в меня!
— Вот здесь! Здесь кто-то есть. Кто-то смотрит, но я не вижу! Принеси мои очки! Очки!!! — истерически завизжал Бранч.
Учёный, продолжая истекать кровью, кое-как поднялся и, шатаясь, засуетился, забегал.
— Очки! Скорей!
Я стала отходить, пытаясь увидеть, где тут дверь, чтобы сбежать. Но увидела люк, вниз, и недолго думая ринулась туда. Я долго бежала по ступенькам, голова закружилась, и я упала, вне себя от недоумения и пережитых потрясений.
А потом, лёжа на полу и смотря в зелёную пелену тумана, я увидела свистопляску, вихрь видений. Он обрушился на меня ошеломляющей волной, да так, что я не в силах была этого вынести и просто тупо смотрела картинки, как на сонм галлюцинаций.
Я видела Город Неизвестно-Когда-и-Где изнутри и снаружи. Я видела людей, прибывающих сюда из разных эпох, из разных мест. Я видела, как они попадают в город, и что город с ними делает. Кто-то становится рабами Вайм и работает на них, кто-то добровольно отдаётся в рабы Крейну, Бранчу, Сторожу в их армию и гвардию. Я видела и ощущала в этом пронзительном потоке Знания, хлынувшего на меня, что происходит с душами людей, которые оказываются в Городе. Как они забывают прежнюю жизнь, и считают, что то, как они живут тут — в порядке вещей. Как они приспосабливаются к прозябанию, выживанию, воровству, рабству. Как они нормально воспринимают смерть близких. Как спокойно забывают своих родных, жён, мужей, детей.
Я увидела, как работает эта машина, этот адский механизм. Как она поглощает переработанные мозги, перекоагулированные белки нервных клеток серого вещества, выжимая из них душу тех несчастных, что служат топливом. Я видела, как визжат и корчатся жертвы, в основном дети — девочки, мальчики, юноши, девушки. Каждый раз, когда Городу надлежит перемещаться, дети вопят от боли, страха и от того, что их душа навсегда расщепляется и перетекает в эту адскую машину. Заган Бранч стоит и смеётся, запрокинув голову, простирает руки к небу, бросая вызов небу. В углу, дрожа и плача, зажав лицо, истекающее кровью, сидит несчастный Франкшин. Он давным-давно уже раскаялся за то, что натворил. Он давным-давно жалеет о том, что владеет таким гением, который используют эти два подонка... Внизу, этажом ниже, ростовщик Крейн проводит ножом по шее очередной девушки-"невесты", и сцеживает её кровь в специальную бутылку с особым раствором. А потом садится в кресло, пьёт эту бутылку, а слабеющий труп девицы валяется рядом.
И часы всё идут, стрелки мечутся в вихре, совсем как в тот первый раз, когда я очутилась в Городе, метались стрелки на моих наручных часах. Вспышка, хлопок, зелёный туман покрывает всё. Потом зелень из тумана исчезает, потом просто обычный туман, обычный мрачный город с серыми и кирпичными домами.
Туман постепенно расступается, бушует море, шелестит ветер. Гудят пароходы в порту. Люди спешат кто куда — на работу, на свидание, на промысел. Заган Бранч идёт, сверкает своим лорнетом, ослепительно улыбается горожанам. На нём всё тот же шикарный фиолетово-пурпурный костюм. Он лоснится от самодовольства. Он выходит из Города, и вот он уже у нас... Он обаятелен, опасен, мигом внедряется в доверие даже к самым бдительным людям.
Он говорит, что он учёный, исследователь, преподаватель, журналист, фотограф, писатель. Кто угодно. И ему верят. На его вопросы отвечают, ему помогают, его направляют туда, куда ему нужно. Ему дают деньги — просто так. Вот он уже одет неприметно, убирает в саквояж яркий костюм. Едет в поезде, летит в самолёте, катается на лимузине. Ужинает в дорогом ресторане, посещает университет. Присматривается к студентам и студенткам.
И тут я вижу Беатрикс. Со стороны, словно глазами этого негодяя, этого монстра и вампира... Бранч ухмыляется, он достаёт подзорную трубку, ту, которую изобрёл Франкшин. Бедный однорукий Франкшин, которым понукают, на которого давят, которого постоянно избивают. Как он только ещё жив?!
Я уже поняла, что я каким-то образом увидела предыдущее перемещение Города. То, которое случилось перед тем, как я, Беатрикс и Йоко тут оказались.
Внезапно картина резко меняется. Я вижу снова очертания полутёмной комнаты, Садовую Дверь, снова эту самую машину. Вдруг раздаётся голос, записанный на плохую плёнку:
— Странник, кто бы ты ни был, если ты слышишь эту запись, значит, ты видел то, что я тебе пытался показать. Открой дверь рядом с этой машиной, открывай же скорее, пусть Пиовр убьёт ме...
Жалобный голос, полный мольбы и отчаяния. Кассету зажевало. Звук пропал.
Свет стал гаснуть, тускнеть. А туман в уголке стал рассасываться. Я увидела, что внизу валялся ещё прибор там, в углу, похожий на шайбу или диск. Наверное, это устройство — приложение к агрегату с тумблерами и кнопочками и с тусклой лампочкой, что-то вроде голографического проектора.
Туман исчез, словно его не было. Лампочка сильно поблекла.
Я очнулась. Лежала на голой холодной земле, прижав к сердцу связку с ключами. Вся дрожала, сердце бешено стучало в груди, а кровь в висках.
Времени до полной темноты и мрака оставалось совсем немного. Это Франкшин записал кассету, и он же установил тут эту машину. Чтоб тот, кто окажется здесь, успел помочь ему, помочь себе, помочь городу. Я узнала предостаточно, но мой мозг всё ещё не мог уложить это в себе, структурировать мысли. Подбежала к двери и дрожащими руками начала пробовать ключи, один за другим.
Свет мерцал, уже начинал гаснуть. Скоро придётся подбирать ключи на ощупь. Не подходит. Не подходит. Вставляется! А, нет, не то. Не так. Не так вставила!
Не подходит. Не подходит. А вот этот? А, карамба, снова не подходит.
Я утёрла пот со лба. Свет погас. Ох... я, кажется, уже по десятому разу пробую одни и те же ключи, проклятье! Руки не слушаются меня.
О счастье, свет снова зажёгся! Давай, давай, давай, ну же!!!
Не подходит. И снова не подходит. Так, вставился. Отлично! Вроде вертится.
Ах, чёрт! Застрял! Как же?! Ни туда, ни сюда... Уф-ф-ф, карамба, вытащился. Может, это он и есть, только я не так вставила? Нет, не он. Не подходит...
Внезапно... снаружи я услышала звук, который совсем не ожидала здесь услышать. То был собачий лай!!! Я замерла. С трудом погасив панику, снова стала открывать дверь.
Собачий лай, громкий, недобрый. Издали раздался крик, старческий голос противно вопил:
— Ты нашла? Ну-ка, фас! Взять! Взять его! Что там? Где?! Подожди! А ну вернись, куда же ты, Шельма?!
Белад!!!
Вот проклятье. Я на короткий миг растерялась, не зная, за что мне хвататься — за нож или за пистолет.
Первой, кого я там увидела, была молодая женщина, со светлыми волосами. Женщина неземной красоты, лет двадцати или чуть больше, с гордой осанкой, в красивом светлом нежно-бежевом платье, какие носили в начале прошлого столетия. Эта женщина стояла и смотрела вдаль, с взглядом, полным мольбы и отчаяния. Её губы плотно сжаты. Руками она обнимала себя. И слегка дрожала. Позади я с удивлением услышала шум моря, и когда оглянулась, поняла, что я уже не в комнате рядом с Садовой Дверью. А что я в другом помещении, на высоте нескольких десятков метров, а внизу там бушует море и ещё царит глубокая ночь.
Я покачнулась, чуть не упав от неожиданности. А к женщине тем временем сзади подошла высокая фигура. Мы с ней вздрогнули одновременно. Женщина порывисто оглянулась, фигура взяла её за плечи. Это был высокий статный господин с волосами с проседью. Крейн. Я узнала его, потому что видела однажды в кабаке Вига. И я узнала также и эту женщину. Одна из сестёр Вайм!
"Где же вторая её сестрица-ведьма?" — пронеслось у меня в голове.
Тут же женщина вырвалась из объятий того зловещего мужчины. Крейн усмехнулся и сказал ей, пристально глядя ей в глаза как гипнотизирующий змей:
— Ты теперь принадлежишь мне вечно. Навсегда. Ты никогда не покинешь эту Башню — мою Башню. А твой жених никогда не узнает, что ты моя навеки и будешь здесь томиться. Он никогда не придёт к тебе сюда, никогда тебя не спасёт!
— Нет! Я никогда не буду принадлежать тебе! Пусти! — женщина отшатнулась от Крейна, он снова схватил её, она стала вырываться.
Я в столбняке смотрела, как вырвавшись на несколько секунд, женщина схватила какую-то деталь с банкой с ярко-зелёной жидкостью, и швырнула в Крейна. Крейн заорал, стал пытаться поймать эту деталь, но не смог, и деталь упала на пол, а банка, прикреплённая к ней, разбилась вдребезги. Всё заволокло едким зелёным дымом. Потом я услышала женский крик, удаляющийся, и поняла самое страшное: не желая достаться Крейну, девушка рухнула с башни в море.
Крейн орал, нечеловечески орал. Он держался за лицо, выкрикивал проклятья. Потом он завопил:
— Франкшин! Франкшин, у тебя должно быть всё готово! Ты сделал её для меня? Сделал?!
Я увидела, как к Крейну подбежал щупленький худенький человек. Вместо одной из рук у него механический протез. Я плохо видела его лицо. Только седые волосы, такие же седые усы, морщины и большущие лупоглазые очки.
— О, господин, вы ранены. Это очень серьёзный яд. Это очень опасно, что оно попало к вам на кожу... Ох, не трогайте ваше лицо. Ох, ох, как поздно. Оно медленно вас убьёт.
— Франкшин! Я умираю, я чувствую, как моё лицо растекается... Найди способ это остановить!
— Лицо растекается, и пропитываясь через поры, оно дойдёт до сердца, и тогда сердце остановится. Есть лишь один способ спасти вам жизнь — принимать противоядие. Каждую Ночь-Без-Тумана, как сейчас... Противоядие из крови девушек. Но никогда, слышите, господин Крейн, никогда вам нельзя соприкасаться с инъекцией! Это вас снова погубит. Кровь девушек, сны детей-подростков и их кошмары — и тогда будете живы вы, а вместе с вами будет жить город.
— Город... Мне не нужно, чтобы город жил! Мне нужно, чтобы город прозябал! Боялся меня! — сдавленно шипел Крейн.
Франкшин достал шприц и вводил Крейну под кожу что-то ярко-бордовое.
— Вот и всё. Кровь девушек. Свежая кровь свежих девушек. Она нейтрализует инъекцию. Теперь у вас отсрочка, ещё на один цикл.
Стало ясно, что Крейн выздоравливает. Вне времени это всё происходило, как в кино. Но между тем, то была жуткая реальность. Седой злодей прошипел свой приказ:
— Приведи мне её! Ты сделал?
Франкшин побледнел. Его руки затряслись, он выронил шприц.
— Господин... Что-то пошло не так... и...
— Что не так? Говори! — глаза Крейна налились кровью, он схватил несчастного учёного так, что едва не придушил его.
— Машина дала сбой... искажение... теперь Аделия... уже не одна... их две! Так получилось... Мне осталось доделать последний этап. Если была бы настоящая, оригинальная Аделия — всё бы вышло как надо...
А потом Крейн начал орать на Франкшина, бесноваться. Что он там орал — я не различила. Картинка в зелёном столпе тумана под софитом резко поменялась. Я увидела мужчину в расцвете лет, с чёрными зачёсанными назад лоснящимися волосами, в красивом новомодном фиолетово-пурпурном костюме. Он весь блистал. Он прохаживался взад-вперёд по самому высокому помещению в этой башне, и теребил часы на золотой цепочке. Его лицо выражало самодовольную улыбку.
Заган Бранч.
— Часы идут, часы идут, часы идут — куда?! И время льётся, время льётся, время как вода, — напевал он известный мотивчик детской песенки.
— И никуда не убежать от звона тех минут, и смерть вновь будут порождать часы, что вдаль зовут, — допел он со зловещим придыханием.
А потом он, покачав свои часы, отстегнул их и вставил в Машину. Его крошечные часики явились катализатором, спусковым механизмом. Машина начала издавать нарастающий гул. Под углублением, куда Часовщик поместил маленькие часы, находились часы побольше, рядом ещё другие часы. Бранч стал с упоением двигать стрелки, передвигать их на разных циферблатах и компасах, вмонтированных в корпус этого адского устройства. Его глаза светились маньячным блеском.
— Ах, место... Место — пусть это будет Солёный Берег Нового Инга. Год... о, пусть это будет тысяча девятьсот шестидесятый... Ах! — напевал он. А потом воззвал громко, ударив в маленький колокол-рынду, висящий над этой самой машиной: — Франкшин! Франкшин, ко мне, сюда! Эссенцию! Неси мне эссенцию!
Я поняла, что Заган Бранч действует по уже давнему сценарию, как привык действовать множество раз. Его руки так и порхали над машиной, вкручивая гайки, нажимая на кнопки, поворачивая тумблеры. Он уже совсем не смотрел на машину. Он в небывалом экстазе продолжал напевать песенку про часы. И звал Франкшина.
Снизу послышались шаги, пыхтение. Маленький человечек, подневольный раб в белом халате с протезом вместо руки вбежал на самое верхнее помещение Башни.
— Вот, господин! Я принёс вам эссенцию. Самые лучшие детские кошмары!
— Натуральные? Я надеюсь, не синтезированные зельем Неряхи? — посмотрел внимательно Бранч на Франкшина.
Во взгляде Франкшина я почувствовала загнанность. Тот отвёл глаза и нашёл в себе смелость соврать:
— О... да, первосортные детские кошмары. Этих детей ловил сам господин Крейн...
Удар!
И Франкшин отлетает, голова его разбита, из виска сочится кровь.
— Ты лжёшь! Но у меня нет времени. Чёрт возьми, это уже которое Перемещение, из-за твоей нерасторопности! Почему ты до сих пор не изобрёл способ ловить нормальных детей, а? Почему ты не изобрёл способ, чтобы я заманивал в Город нормальных детей, способных видеть кошмары?! Придётся снова в этот чёртов две тысяча второй, во Вьюрзбург на Блэкси, в эту чёртову дыру!
— Я изобрёл! О, смилуйся! Я изобрёл! Я знаю... знаю, как помочь тебе приводить нужных детей в город... — плакал Франкшин.
— Что?! Как?! — Заган Бранч подскочил к нему и снова замахнулся. Машина позади него начала ходить ходуном, прыгать и звенеть, вибрировать, казалось, она вот-вот взорвётся.
— Я изобрёл трубу. Особую трубу, через которую ты увидишь... Труба — как компас, она покажет тебе таких детей, где их брать... И ты найдёшь, прямо напрямую подойдёшь... Подойдёшь, заговоришь, заманишь сюда, к нам... И через туман увидишь самые страшные кошмары.
— А-а-аха... Дети с особой тонкой душевной организацией. Мне нужны такие! Особенно девочки. Девочки-подростки. Или красивые юные девушки, возрастом шестнадцати-семнадцати лет. Мы убиваем тогда сразу двух зайцев: Крейн получает своё лекарство, а я получаю эссенцию их мозга. Индикатор — кошмары, которые они видят! Мне нравится твоя идея, Франкшин. Что ж, не буду тебя убивать. Но учти: если и в следующем цикле Ночей-Без-Тумана я буду вынужден использовать зелье Неряхи — тебе это не сойдёт с рук.
Заган Бранч схватил зелье-эссенцию, принесённую Франкшином, снова подскочил к машине. Он открыл сверху клапан и полил туда жидкость. Руки его сначала дрожали, он был крайне возбуждён. Но по мере того, как он вливал, он успокаивался, успокаивалась вместе с ним и машина... Он вдруг принюхался к воздуху.
— Франкшин! Кто здесь? Кто-то наблюдает за мной?! Я чувствую! Кто это? Найди! Позови Сторожа, чтоб он нашёл!
Я похолодела. Потому что осознала, что стою стоймя посреди этой самой комнаты, на верхушке Башни. А Заган Бранч вперился взглядом... в меня!
— Вот здесь! Здесь кто-то есть. Кто-то смотрит, но я не вижу! Принеси мои очки! Очки!!! — истерически завизжал Бранч.
Учёный, продолжая истекать кровью, кое-как поднялся и, шатаясь, засуетился, забегал.
— Очки! Скорей!
Я стала отходить, пытаясь увидеть, где тут дверь, чтобы сбежать. Но увидела люк, вниз, и недолго думая ринулась туда. Я долго бежала по ступенькам, голова закружилась, и я упала, вне себя от недоумения и пережитых потрясений.
А потом, лёжа на полу и смотря в зелёную пелену тумана, я увидела свистопляску, вихрь видений. Он обрушился на меня ошеломляющей волной, да так, что я не в силах была этого вынести и просто тупо смотрела картинки, как на сонм галлюцинаций.
Я видела Город Неизвестно-Когда-и-Где изнутри и снаружи. Я видела людей, прибывающих сюда из разных эпох, из разных мест. Я видела, как они попадают в город, и что город с ними делает. Кто-то становится рабами Вайм и работает на них, кто-то добровольно отдаётся в рабы Крейну, Бранчу, Сторожу в их армию и гвардию. Я видела и ощущала в этом пронзительном потоке Знания, хлынувшего на меня, что происходит с душами людей, которые оказываются в Городе. Как они забывают прежнюю жизнь, и считают, что то, как они живут тут — в порядке вещей. Как они приспосабливаются к прозябанию, выживанию, воровству, рабству. Как они нормально воспринимают смерть близких. Как спокойно забывают своих родных, жён, мужей, детей.
Я увидела, как работает эта машина, этот адский механизм. Как она поглощает переработанные мозги, перекоагулированные белки нервных клеток серого вещества, выжимая из них душу тех несчастных, что служат топливом. Я видела, как визжат и корчатся жертвы, в основном дети — девочки, мальчики, юноши, девушки. Каждый раз, когда Городу надлежит перемещаться, дети вопят от боли, страха и от того, что их душа навсегда расщепляется и перетекает в эту адскую машину. Заган Бранч стоит и смеётся, запрокинув голову, простирает руки к небу, бросая вызов небу. В углу, дрожа и плача, зажав лицо, истекающее кровью, сидит несчастный Франкшин. Он давным-давно уже раскаялся за то, что натворил. Он давным-давно жалеет о том, что владеет таким гением, который используют эти два подонка... Внизу, этажом ниже, ростовщик Крейн проводит ножом по шее очередной девушки-"невесты", и сцеживает её кровь в специальную бутылку с особым раствором. А потом садится в кресло, пьёт эту бутылку, а слабеющий труп девицы валяется рядом.
И часы всё идут, стрелки мечутся в вихре, совсем как в тот первый раз, когда я очутилась в Городе, метались стрелки на моих наручных часах. Вспышка, хлопок, зелёный туман покрывает всё. Потом зелень из тумана исчезает, потом просто обычный туман, обычный мрачный город с серыми и кирпичными домами.
Туман постепенно расступается, бушует море, шелестит ветер. Гудят пароходы в порту. Люди спешат кто куда — на работу, на свидание, на промысел. Заган Бранч идёт, сверкает своим лорнетом, ослепительно улыбается горожанам. На нём всё тот же шикарный фиолетово-пурпурный костюм. Он лоснится от самодовольства. Он выходит из Города, и вот он уже у нас... Он обаятелен, опасен, мигом внедряется в доверие даже к самым бдительным людям.
Он говорит, что он учёный, исследователь, преподаватель, журналист, фотограф, писатель. Кто угодно. И ему верят. На его вопросы отвечают, ему помогают, его направляют туда, куда ему нужно. Ему дают деньги — просто так. Вот он уже одет неприметно, убирает в саквояж яркий костюм. Едет в поезде, летит в самолёте, катается на лимузине. Ужинает в дорогом ресторане, посещает университет. Присматривается к студентам и студенткам.
И тут я вижу Беатрикс. Со стороны, словно глазами этого негодяя, этого монстра и вампира... Бранч ухмыляется, он достаёт подзорную трубку, ту, которую изобрёл Франкшин. Бедный однорукий Франкшин, которым понукают, на которого давят, которого постоянно избивают. Как он только ещё жив?!
Я уже поняла, что я каким-то образом увидела предыдущее перемещение Города. То, которое случилось перед тем, как я, Беатрикс и Йоко тут оказались.
Внезапно картина резко меняется. Я вижу снова очертания полутёмной комнаты, Садовую Дверь, снова эту самую машину. Вдруг раздаётся голос, записанный на плохую плёнку:
— Странник, кто бы ты ни был, если ты слышишь эту запись, значит, ты видел то, что я тебе пытался показать. Открой дверь рядом с этой машиной, открывай же скорее, пусть Пиовр убьёт ме...
Жалобный голос, полный мольбы и отчаяния. Кассету зажевало. Звук пропал.
Свет стал гаснуть, тускнеть. А туман в уголке стал рассасываться. Я увидела, что внизу валялся ещё прибор там, в углу, похожий на шайбу или диск. Наверное, это устройство — приложение к агрегату с тумблерами и кнопочками и с тусклой лампочкой, что-то вроде голографического проектора.
Туман исчез, словно его не было. Лампочка сильно поблекла.
Я очнулась. Лежала на голой холодной земле, прижав к сердцу связку с ключами. Вся дрожала, сердце бешено стучало в груди, а кровь в висках.
Времени до полной темноты и мрака оставалось совсем немного. Это Франкшин записал кассету, и он же установил тут эту машину. Чтоб тот, кто окажется здесь, успел помочь ему, помочь себе, помочь городу. Я узнала предостаточно, но мой мозг всё ещё не мог уложить это в себе, структурировать мысли. Подбежала к двери и дрожащими руками начала пробовать ключи, один за другим.
Свет мерцал, уже начинал гаснуть. Скоро придётся подбирать ключи на ощупь. Не подходит. Не подходит. Вставляется! А, нет, не то. Не так. Не так вставила!
Не подходит. Не подходит. А вот этот? А, карамба, снова не подходит.
Я утёрла пот со лба. Свет погас. Ох... я, кажется, уже по десятому разу пробую одни и те же ключи, проклятье! Руки не слушаются меня.
О счастье, свет снова зажёгся! Давай, давай, давай, ну же!!!
Не подходит. И снова не подходит. Так, вставился. Отлично! Вроде вертится.
Ах, чёрт! Застрял! Как же?! Ни туда, ни сюда... Уф-ф-ф, карамба, вытащился. Может, это он и есть, только я не так вставила? Нет, не он. Не подходит...
Внезапно... снаружи я услышала звук, который совсем не ожидала здесь услышать. То был собачий лай!!! Я замерла. С трудом погасив панику, снова стала открывать дверь.
Собачий лай, громкий, недобрый. Издали раздался крик, старческий голос противно вопил:
— Ты нашла? Ну-ка, фас! Взять! Взять его! Что там? Где?! Подожди! А ну вернись, куда же ты, Шельма?!
Белад!!!
Вот проклятье. Я на короткий миг растерялась, не зная, за что мне хвататься — за нож или за пистолет.
