Одного князюшки любимого, Арнарда старшего, только и не хватает. А запропастился где, то одни боги ведают. Да отрекся от с горя Арнард, вот и не дают с обиды подсказку, а может и не с обиды, а и на то свой промысел имеется.
А как встретились Эрин с Михаем, так друг дружке все и нарассказывали. Эрин про княжьи домогательства, да про ревность нянькину, что в реку ее привела. Только о спасении отмалчивается, мол, боги так решили. А первак бывший про то, как с нечистью бились, да про ведьмино проклятие, как всё окончено было.
- Как сожгли деревню поганую, так и приехали мы в град стольный, - говорит Михай, пред собой взгляд устремив, - колдовку черную с собой привезли, чтоб суду княжьему отдать, а после и гневу народному. Да только не до нас уж во дворце стало. Арнард-то уж от рода отречься успел да и исчез бесследно, будто в воду канул. Только меч свой и забрал, и ничего более. Только до деревушки, где коня сменил, когда к тебе на спасение добирался, путь узнать и удалось. Коня забрал своего верного, да и подался, видать, куда глаза глядят. Потерял я князюшку да и воротился назад, хотел со службы проситься. Да не отпустил меня Олард, просил до Арникиной свадьбы задержаться, за ратью приглядеть. О клятве старой напомнил, вот и остался до во дворце до срока. Сам-то Олард слег после Арнарда проклятия, да и вставать стал мало. Вот и забеспокоился, мужа дочери искать начал, чтоб было на кого княжество оставить. А сам-то всё бранился, мол, подвел сын младший, не оценил отцовой заботы, что от крови нечистой избавил, место для союза честного освободил. И не понять ему, что то не людского ума дело, коли сами боги одобрили. Жену свою вовсе знать перестал, да и она от всех отгородилась, а после того, как дочь замуж выдали, сама в скит к жрице век доживать ушла. А как свадьбу по быстрому сыграли, так Олард от дел совсем отстранился, в покоях с девкой-прислужницей заперся. Да недолго блудил греховодник, сердце-то больное было, вот и помер на девке, да к Черному Духу, видать, и отправился. Так и стала Арника с мужем своим на землях Эльгидов править. Снова уйти я попросился, держать уж не стали. А там до скита, где ты хоронилась, добрался. Жрица-то мне путь и указала. Вот сыскать бы еще Арнарда, жизнь бы и вовсе наладилась. Э-эх… - Помолчал немного, да потом и одобрил: - Хорошо ты придумала, что сама не объявилась да о сыне своем не сказала. Теперь уж сидит на землях Эльгидов князь другого рода, ему наследничек-то Арнарда, как кость в глотке встанет. Олард сгубил бы от спеси, а новый князь из опасения. Вот и таись дальше, княгинюшка, а я твой секрет хранить буду, да одну уж не оставлю. Родится Эльгид последний, я ему нужную науку и преподам, а там, как боги решат, так и жить станет. Может стол свой назад отнимет, а может и махнет рукой на захватчиков. Не прогонишь ли?
Махнула рукой жрица младшая Эрин:
- Боги с тобой, Михай, куда ж я гнать тебя буду? Ты сыну об отце большего моего рассказать сможешь. Да и Арнард с тобой человек хорошим вырос, вот и сына нашего таким же растить поможешь.
Обнялись они сердечно, да снова рядом сели, разговор продолжили.
- А своим-то передавала весточку о чудесном спасении?
- Хотела утешить отца с матушкой, да нет на то решимости, - ответила Эрин. – Что ежели правду кому выдадут, да так и пойдет известие. А в город-то все ездят, глядишь, и до дворца молва докатится. Мне сыночка под удар ставить боязно. Не одна я у них, еще две дочери есть, да внуков полня корзиночка, есть кем утешиться. А у меня одно богатство, что злата любого дороже будет, берегла его и беречь дальше буду. Ежели для сына спокойствия о родне и вовсе позабыть придется, так и позабуду, не задумаюсь.
- И то верно, княгинюшка, - ответил Михай. – Вместе беречь его станем. Родишь, и вырастим. Был мне его отец за сына родного, стало быть, теперь внука дожидаться стану. А коли ты жена сына названного, то и мне, выходит, доченька. Вот вроде и всё, что сказать хотел. Да еще чутка осталось. Душегубы твои изничтожены, как один до последнего, как напоследок Арнард приказать успел, про то мне охранник твой докладывал. Отомстил верный пес за издевки их пакостные. Хоть и ушел князюшка, да мужик слово-то свое сдержал, как поклялся пресветлому, так и сделал. А главный-то душегуб, что за честь рода своего боролся, и вовсе, как позорник последний, на бабе при жене живой помер.
С тех пор уж годков десять прошло с половиною, прижились княгиня с отцом своим названным, да сынишкой любимым. Одна печаль сердце гложет – не слыхать об Арнарде, даже око Ариды закрытым осталось, не дало краткого свидания. Видать, не пришло еще времечко…
Летит стрелой птица черная, распластала крылья смоляные, по ветру стелется. Над лесами высокими, над оврагами глубокими, да над реками, что тела свои, будто змеи извивают. А за реками лежит поле широкое, туда птица свернула да вниз глянула. А в поле шатры стоят островерхие, щитами круглыми украшенные. А меж шатров дымок сизый стелется, да воины вокруг костров устроились, ведут разговоры неспешные. Полюбовалась на рать великую птица черная, круг над полем сделала да и вниз полетела, хозяина своего углядев. А как к земле слетела, так на плечо ему и уселась, глазом желтым моргнула.
- Вернулся, Михай, - говорит хозяин, да и погладил птицу мудрую.
Стоит у шатра воин статный, на людей своих поглядывает. А глаза-то у него, будто лед стылые. Как заглянешь в них, так плечами зябки повести и хочется. Будто стужа лютая сквозь очи серые на тебя сама смотрит. В волосах темных прядь белая запуталась, словно инеем покрытая. На плечах накидка знатная, хвостами лисьими обшитая, да на груди медальон золотой висит, чин высокий подтверждает. Нет у воина ни добра, ни жалости, и любви согревающей тоже нет. А откуда любви взяться, коль душа на осколки разбитая, сердце в груди заморожено, да от памяти всего восемь лет последних. Имя вот только ему и осталось, на Арнарда отзывается.
А из любимчиков ворон один, кого прозвал он Михаем. А что за имя такое, спроси, не ответит. Просто вдруг с языка сорвалось, когда птенца из реки ледяной вытащил. Только ему кроха тепла последнего и досталась, отогрела да выходила. Верностью ворон за заботу платит Арнарду, а кто другой сунется, глаза враз выклюет. На людей недобро Арнард посматривает, а для птицы любимой слово ласковое всегда сыщется. Вот и сейчас поворковал с вороном да к большому шатру и направился, где царь и господин его проживает, воина верного дожидается.
У шатра царского стоят воины-охранники, глядят на прохожих с подозрением. Чуть опасность покажется, так мечи и вытянут, на защиту покоя господина своего, не задумавшись поднимутся. Без досмотра не пропустят к царю даже брата родного, все жилы вопросами вытянут. А пред Арнардом только поклонятся, да без слова лишнего в шатер пропускают. Нет у Алвора слуги преданней, чем рука его правая, во всех делах помощник проверенный. А коль про Арнарда кто слово худое скажет, того царь пороть велит без жалости, да только не нужна защита воину верному, сам любого в узел скрутит, не помилует. Такой он теперича князь пресветлый, про княжество позабывший.
Вот и вошел в шатер царский Арнард с вороном Михаем, на плече усевшимся. Склонил перед господином своим голову буйную князь бывший да и замер слова государева дожидаясь. Глядит на Алвора, да в глазах ни почтения, ни радости, что сам царь его, как друга привечает, почетом да наградами окружил. Да только Алвору то без разницы. Сам себе слугу такого по склонности выбрал, сам рукой правой сделал, а коли надо будет, то и разжалует.
Только вот нет такой надобности, лучшего помощника и не сыскать боле. Те, что духом живы, у тех слабинки имеются. У кого баба любимая, да детишек воз полный, а кто до злата жаден сильно, кто за честь свою держится, а кого полна голова тайных помыслов. Таких слуг царь Алвор от себя в удалении держит, один Арнард у него без надобностей, да без умыслов тайных. Живет, как живется, что скажут, то и сделает. Не человек живой, а глыба ледяная.
Осыплет царь Арнарда златом, да тот на него, как на горох простой смотрит. В меха укутает, а прислужник верный, для тепла возьмет лишь нужное. Во дворце поселил Алвор князюшку, а тому, что перина мягка, что земля твердое, всё одно, где спать будет. И любимой ему не находится. Ежели надобность будет, приблизит бабу, какая глянется, а как пресытится, так прочь от себя гонит, сердце женское не жалея. Ни детей, ни жен ему ненадобно, только меч волшебный да ворон любимый – вот и все его радости. Пусто на душе у Арнарда, да ему так жить удобнее.
- Говорят, ты во сне стонал, друг верный, - говорит князю Алвор. – Никак сны опять возвращаются.
- Реку видел, - отвечает князюшка. – До дна доплыть пытался, будто жизнь моя там спряталась, да только не пустила река, из воды вытолкнула.
Кивнул в ответ царь задумчиво да руки и потер.
- Знать опять пора пришла зелье пить для спокойствия.
- Как скажешь, царь великий.
- Коли раз один дал согласие, теперь уж назад не воротишься. Не будет тебе снов тревожных, не вернется горе забытое. Ты мне такой, как сейчас нужен, без души израненной.
Молчит Арнард, слова в ответ не скажет. Ежели царь приказал, стало быть выпить зелье надобно, а от какой беды его Алвор снадобьем своим закрывает, того вспомнить не может. Да ему и ненадобно. Коли забыть согласился, стало быть, так нужно было, чего уж теперь поперек идти, коли слово господина стало за истину. Ему одному Арнард верит, а ежели и не верит, то вида не показывает.
Есть меж ними связь незримая, будто веревочка тянется. Куда Алвор идет, туда и Арнард за ним. Да только как сны тревожить начинают князюшку, так и слабнет привязь незримая, мысли свои появляются. Лезут из глубин ледяных лица разные, имена появляются, а чаще других одно лицо перед глазами встает. А лицо то женское, что небо чистое очи его синие, да уста манят сладкие, будто ягода спелая. И коса толстая цвета орехового. А как привидится лик знакомый, так стон из груди леденелой и вырвется, да слетит уст имя родимое:
- Эринушка.
Да вот кем была ему та Эринушка, вспомнить не может, как не старается. А как привяз-то слабнуть станет, так царь к себе вызывает, зельем заново поит. И чем годочков больше проходит, тем реже сны тревожные будят Арнарда, тем толще корка морозная, душу сковывает. А того государю иноземного и надобно, не отпустит добычу желанную из когтей своих острых. Будто коршун следит он за помощником, колдовскою силой опутывает.
Вот и сейчас растревожился, как связь меж ними ослабилась. Призвал к себе Арнарда, чтоб досаду исправить, да чтоб всё, как нужно стало. Взял Алвор стакан глиняный, да из склянки темной в него и плеснул настоя черного. После кинжалом острым руку порезал, да крови своей в стакан щедро налил. Размешал зелье забвения, да сам князюшке и поднес.
Заворчал ворон Михай, на зелье недобро глядючи, только Арнард предупреждения мудрого не послушался. Взял стакан из рук государевых, да и выпил всё разом. Потекло зелье по горлу княжьему, сны да мысли ненужные вымораживая. Уйдут теперь лица странные, что душу огнем разжечь могли да о боли старой напомнить. Вновь спокоен станет Арнард, о воле господина лишь памятуя.
Улыбнулся Алвор, по плечу потрепал помощника, да и отпустил его с миром, вслед задумчиво глядючи. А как ушел из шатра Арнард, так царю их встреча первая вспомнилась, восемь лет назад случившаяся. И не царь тогда Алвор был, а беглец проклинаемый. Да и Арнард скитальцем тогда прозывался без роду и племени. Вот и свели их дороги кривые на перекрестье одном…
Жил да был Алвор - молодец знатный. Хорошо жил, не жаловался. Ел-то до сыту, спал на перинах мягких без просыпу. И мошна не пустая, злата полная. Жемчугами да каменьями самоцветными ларцы набиты, одежды носил шелковые да парчовые. А как иначе, коли самого царя любимый племянничек? Вот и жил, не тужил царевич, дядькиной любовью обласканный.
Да и дальше жил бы горя не зная, да только дядька его жениться надумал, а там ведь и дети пошли малые. Хоть и царевичем Алвор был, да от трона еще дальше отодвинулся. Очень уж это парню не по нраву пришлось, злость затаенную всколыхнуло. Теперь уж дядька сына малого ласкает, а племяннику службу при нем определил, чтоб дитяте его стал помощником верным, чтоб с измальства оберегал брата двоюродного, а как срок придет, при нем советником первым остался.
Служит при наследнике Алвор, а сам злобу таит черную. Сам бы править мог, да только вот поперек дороги бревно лежачее нашлось, чтоб отобрать кусок пирога сладкого, власть желанную из рук выбить. А той власти немалой, что была у него, Алвору уже и ненадобно. На что ему мошна, златом полная? На что ларцы с жемчугами да самоцветами? На что бабы-красвицы, что царевичу утехи дарили? На что богатства всякие, коли короны ему не достанется?
Вот и решил он извести дядьку родного, да на трон его самому усесться. А царевичем наследным прикрыться до времени, для него будто царствует. А там и царицу с сынком ее ненадобным с глаз убрать подалее, а после и вовсе вслед за мужем в мертвый мир отправить.
И пошел Алвор ночью темной к колдуну известному, да и спросил отравы такой, чтоб как от болезни дядька помер. А колдун-то тоже не лыком шит оказался. Говорит, помогу, мол, в деле твоем, только и ты в моем помощником стань. Прими власть бога темного, что народ глупый Проклятым прозывает. И пока служить ему станешь, да богов прочих с тронов их скидывать, будет тебе помощь во всем, о чем не подумаешь. На том и сговорились. Прошел царевич обряд поганый, власть Проклятого бога признал, да кровью своей в знак поклонения алтарь обрызгал. А еще пообещал жертву великую, царицу с царевичем на закланье привесть.
После обряда тайного взял отраву обещанную Алвор да во дворец и вернулся, там дядьке в питье и подлил. Занедужил царь кручиной черною, день ото дня тает, будто снег весенний. На глазах чахнет. Угасает свет жизни величества. Лекари бегают, снадобьями опаивают, да толку нет. Только руками и разводят люди ученые, ничего понять не могут. А перед тем как в могилу сойти, царь завещал жене своей до срока править, а племяннику любимому ей во всем помогать. А как царевич в пору войдет взрослую, так его на трон усадить. Так Алвору трон-то опять не достался, теперь царица поперек дороги встала.
Ох, и взбесился царевич молодой, еще пуще злобой исполнился. Ненависть его душу черную жечь стала. И оговорить тетку пытался, и душегуба к ней подсылал, да ничего проклятой не сделается, живехонькая. Опять отравой Алвор разжился да царице-то и подлил. Теперь уж точно он один у трона останется, никто другой места желанного не займет.
А как в могилу сошла царица за мужем следом, детей сиротами оставила, так и сбылась мечта Алвора. Сел на трон, царем назвался, да править начал. А от правления его люди стонут, храмы богов любимых огнем полыхают, да новые храмы места старых занимают. А там славят бога темного, давно уж проклятого. Держит слово Алвор, да только не спасло его заступничество Проклятого.
Восстали против царя подданные, в опочивальне отловили. Убить хотели, да он дымом черным обратился и прочь из царства бежал. Стали его слуги бывшие разыскивать, чтоб душегуба и отступника суду да смерти лютой предать. Бежал от них царь свергнутый, псом шелудивым по дорогам метался да по канавам прятался.
А как встретились Эрин с Михаем, так друг дружке все и нарассказывали. Эрин про княжьи домогательства, да про ревность нянькину, что в реку ее привела. Только о спасении отмалчивается, мол, боги так решили. А первак бывший про то, как с нечистью бились, да про ведьмино проклятие, как всё окончено было.
- Как сожгли деревню поганую, так и приехали мы в град стольный, - говорит Михай, пред собой взгляд устремив, - колдовку черную с собой привезли, чтоб суду княжьему отдать, а после и гневу народному. Да только не до нас уж во дворце стало. Арнард-то уж от рода отречься успел да и исчез бесследно, будто в воду канул. Только меч свой и забрал, и ничего более. Только до деревушки, где коня сменил, когда к тебе на спасение добирался, путь узнать и удалось. Коня забрал своего верного, да и подался, видать, куда глаза глядят. Потерял я князюшку да и воротился назад, хотел со службы проситься. Да не отпустил меня Олард, просил до Арникиной свадьбы задержаться, за ратью приглядеть. О клятве старой напомнил, вот и остался до во дворце до срока. Сам-то Олард слег после Арнарда проклятия, да и вставать стал мало. Вот и забеспокоился, мужа дочери искать начал, чтоб было на кого княжество оставить. А сам-то всё бранился, мол, подвел сын младший, не оценил отцовой заботы, что от крови нечистой избавил, место для союза честного освободил. И не понять ему, что то не людского ума дело, коли сами боги одобрили. Жену свою вовсе знать перестал, да и она от всех отгородилась, а после того, как дочь замуж выдали, сама в скит к жрице век доживать ушла. А как свадьбу по быстрому сыграли, так Олард от дел совсем отстранился, в покоях с девкой-прислужницей заперся. Да недолго блудил греховодник, сердце-то больное было, вот и помер на девке, да к Черному Духу, видать, и отправился. Так и стала Арника с мужем своим на землях Эльгидов править. Снова уйти я попросился, держать уж не стали. А там до скита, где ты хоронилась, добрался. Жрица-то мне путь и указала. Вот сыскать бы еще Арнарда, жизнь бы и вовсе наладилась. Э-эх… - Помолчал немного, да потом и одобрил: - Хорошо ты придумала, что сама не объявилась да о сыне своем не сказала. Теперь уж сидит на землях Эльгидов князь другого рода, ему наследничек-то Арнарда, как кость в глотке встанет. Олард сгубил бы от спеси, а новый князь из опасения. Вот и таись дальше, княгинюшка, а я твой секрет хранить буду, да одну уж не оставлю. Родится Эльгид последний, я ему нужную науку и преподам, а там, как боги решат, так и жить станет. Может стол свой назад отнимет, а может и махнет рукой на захватчиков. Не прогонишь ли?
Махнула рукой жрица младшая Эрин:
- Боги с тобой, Михай, куда ж я гнать тебя буду? Ты сыну об отце большего моего рассказать сможешь. Да и Арнард с тобой человек хорошим вырос, вот и сына нашего таким же растить поможешь.
Обнялись они сердечно, да снова рядом сели, разговор продолжили.
- А своим-то передавала весточку о чудесном спасении?
- Хотела утешить отца с матушкой, да нет на то решимости, - ответила Эрин. – Что ежели правду кому выдадут, да так и пойдет известие. А в город-то все ездят, глядишь, и до дворца молва докатится. Мне сыночка под удар ставить боязно. Не одна я у них, еще две дочери есть, да внуков полня корзиночка, есть кем утешиться. А у меня одно богатство, что злата любого дороже будет, берегла его и беречь дальше буду. Ежели для сына спокойствия о родне и вовсе позабыть придется, так и позабуду, не задумаюсь.
- И то верно, княгинюшка, - ответил Михай. – Вместе беречь его станем. Родишь, и вырастим. Был мне его отец за сына родного, стало быть, теперь внука дожидаться стану. А коли ты жена сына названного, то и мне, выходит, доченька. Вот вроде и всё, что сказать хотел. Да еще чутка осталось. Душегубы твои изничтожены, как один до последнего, как напоследок Арнард приказать успел, про то мне охранник твой докладывал. Отомстил верный пес за издевки их пакостные. Хоть и ушел князюшка, да мужик слово-то свое сдержал, как поклялся пресветлому, так и сделал. А главный-то душегуб, что за честь рода своего боролся, и вовсе, как позорник последний, на бабе при жене живой помер.
С тех пор уж годков десять прошло с половиною, прижились княгиня с отцом своим названным, да сынишкой любимым. Одна печаль сердце гложет – не слыхать об Арнарде, даже око Ариды закрытым осталось, не дало краткого свидания. Видать, не пришло еще времечко…
Глава 2
Летит стрелой птица черная, распластала крылья смоляные, по ветру стелется. Над лесами высокими, над оврагами глубокими, да над реками, что тела свои, будто змеи извивают. А за реками лежит поле широкое, туда птица свернула да вниз глянула. А в поле шатры стоят островерхие, щитами круглыми украшенные. А меж шатров дымок сизый стелется, да воины вокруг костров устроились, ведут разговоры неспешные. Полюбовалась на рать великую птица черная, круг над полем сделала да и вниз полетела, хозяина своего углядев. А как к земле слетела, так на плечо ему и уселась, глазом желтым моргнула.
- Вернулся, Михай, - говорит хозяин, да и погладил птицу мудрую.
Стоит у шатра воин статный, на людей своих поглядывает. А глаза-то у него, будто лед стылые. Как заглянешь в них, так плечами зябки повести и хочется. Будто стужа лютая сквозь очи серые на тебя сама смотрит. В волосах темных прядь белая запуталась, словно инеем покрытая. На плечах накидка знатная, хвостами лисьими обшитая, да на груди медальон золотой висит, чин высокий подтверждает. Нет у воина ни добра, ни жалости, и любви согревающей тоже нет. А откуда любви взяться, коль душа на осколки разбитая, сердце в груди заморожено, да от памяти всего восемь лет последних. Имя вот только ему и осталось, на Арнарда отзывается.
А из любимчиков ворон один, кого прозвал он Михаем. А что за имя такое, спроси, не ответит. Просто вдруг с языка сорвалось, когда птенца из реки ледяной вытащил. Только ему кроха тепла последнего и досталась, отогрела да выходила. Верностью ворон за заботу платит Арнарду, а кто другой сунется, глаза враз выклюет. На людей недобро Арнард посматривает, а для птицы любимой слово ласковое всегда сыщется. Вот и сейчас поворковал с вороном да к большому шатру и направился, где царь и господин его проживает, воина верного дожидается.
У шатра царского стоят воины-охранники, глядят на прохожих с подозрением. Чуть опасность покажется, так мечи и вытянут, на защиту покоя господина своего, не задумавшись поднимутся. Без досмотра не пропустят к царю даже брата родного, все жилы вопросами вытянут. А пред Арнардом только поклонятся, да без слова лишнего в шатер пропускают. Нет у Алвора слуги преданней, чем рука его правая, во всех делах помощник проверенный. А коль про Арнарда кто слово худое скажет, того царь пороть велит без жалости, да только не нужна защита воину верному, сам любого в узел скрутит, не помилует. Такой он теперича князь пресветлый, про княжество позабывший.
Вот и вошел в шатер царский Арнард с вороном Михаем, на плече усевшимся. Склонил перед господином своим голову буйную князь бывший да и замер слова государева дожидаясь. Глядит на Алвора, да в глазах ни почтения, ни радости, что сам царь его, как друга привечает, почетом да наградами окружил. Да только Алвору то без разницы. Сам себе слугу такого по склонности выбрал, сам рукой правой сделал, а коли надо будет, то и разжалует.
Только вот нет такой надобности, лучшего помощника и не сыскать боле. Те, что духом живы, у тех слабинки имеются. У кого баба любимая, да детишек воз полный, а кто до злата жаден сильно, кто за честь свою держится, а кого полна голова тайных помыслов. Таких слуг царь Алвор от себя в удалении держит, один Арнард у него без надобностей, да без умыслов тайных. Живет, как живется, что скажут, то и сделает. Не человек живой, а глыба ледяная.
Осыплет царь Арнарда златом, да тот на него, как на горох простой смотрит. В меха укутает, а прислужник верный, для тепла возьмет лишь нужное. Во дворце поселил Алвор князюшку, а тому, что перина мягка, что земля твердое, всё одно, где спать будет. И любимой ему не находится. Ежели надобность будет, приблизит бабу, какая глянется, а как пресытится, так прочь от себя гонит, сердце женское не жалея. Ни детей, ни жен ему ненадобно, только меч волшебный да ворон любимый – вот и все его радости. Пусто на душе у Арнарда, да ему так жить удобнее.
- Говорят, ты во сне стонал, друг верный, - говорит князю Алвор. – Никак сны опять возвращаются.
- Реку видел, - отвечает князюшка. – До дна доплыть пытался, будто жизнь моя там спряталась, да только не пустила река, из воды вытолкнула.
Кивнул в ответ царь задумчиво да руки и потер.
- Знать опять пора пришла зелье пить для спокойствия.
- Как скажешь, царь великий.
- Коли раз один дал согласие, теперь уж назад не воротишься. Не будет тебе снов тревожных, не вернется горе забытое. Ты мне такой, как сейчас нужен, без души израненной.
Молчит Арнард, слова в ответ не скажет. Ежели царь приказал, стало быть выпить зелье надобно, а от какой беды его Алвор снадобьем своим закрывает, того вспомнить не может. Да ему и ненадобно. Коли забыть согласился, стало быть, так нужно было, чего уж теперь поперек идти, коли слово господина стало за истину. Ему одному Арнард верит, а ежели и не верит, то вида не показывает.
Есть меж ними связь незримая, будто веревочка тянется. Куда Алвор идет, туда и Арнард за ним. Да только как сны тревожить начинают князюшку, так и слабнет привязь незримая, мысли свои появляются. Лезут из глубин ледяных лица разные, имена появляются, а чаще других одно лицо перед глазами встает. А лицо то женское, что небо чистое очи его синие, да уста манят сладкие, будто ягода спелая. И коса толстая цвета орехового. А как привидится лик знакомый, так стон из груди леденелой и вырвется, да слетит уст имя родимое:
- Эринушка.
Да вот кем была ему та Эринушка, вспомнить не может, как не старается. А как привяз-то слабнуть станет, так царь к себе вызывает, зельем заново поит. И чем годочков больше проходит, тем реже сны тревожные будят Арнарда, тем толще корка морозная, душу сковывает. А того государю иноземного и надобно, не отпустит добычу желанную из когтей своих острых. Будто коршун следит он за помощником, колдовскою силой опутывает.
Вот и сейчас растревожился, как связь меж ними ослабилась. Призвал к себе Арнарда, чтоб досаду исправить, да чтоб всё, как нужно стало. Взял Алвор стакан глиняный, да из склянки темной в него и плеснул настоя черного. После кинжалом острым руку порезал, да крови своей в стакан щедро налил. Размешал зелье забвения, да сам князюшке и поднес.
Заворчал ворон Михай, на зелье недобро глядючи, только Арнард предупреждения мудрого не послушался. Взял стакан из рук государевых, да и выпил всё разом. Потекло зелье по горлу княжьему, сны да мысли ненужные вымораживая. Уйдут теперь лица странные, что душу огнем разжечь могли да о боли старой напомнить. Вновь спокоен станет Арнард, о воле господина лишь памятуя.
Улыбнулся Алвор, по плечу потрепал помощника, да и отпустил его с миром, вслед задумчиво глядючи. А как ушел из шатра Арнард, так царю их встреча первая вспомнилась, восемь лет назад случившаяся. И не царь тогда Алвор был, а беглец проклинаемый. Да и Арнард скитальцем тогда прозывался без роду и племени. Вот и свели их дороги кривые на перекрестье одном…
Жил да был Алвор - молодец знатный. Хорошо жил, не жаловался. Ел-то до сыту, спал на перинах мягких без просыпу. И мошна не пустая, злата полная. Жемчугами да каменьями самоцветными ларцы набиты, одежды носил шелковые да парчовые. А как иначе, коли самого царя любимый племянничек? Вот и жил, не тужил царевич, дядькиной любовью обласканный.
Да и дальше жил бы горя не зная, да только дядька его жениться надумал, а там ведь и дети пошли малые. Хоть и царевичем Алвор был, да от трона еще дальше отодвинулся. Очень уж это парню не по нраву пришлось, злость затаенную всколыхнуло. Теперь уж дядька сына малого ласкает, а племяннику службу при нем определил, чтоб дитяте его стал помощником верным, чтоб с измальства оберегал брата двоюродного, а как срок придет, при нем советником первым остался.
Служит при наследнике Алвор, а сам злобу таит черную. Сам бы править мог, да только вот поперек дороги бревно лежачее нашлось, чтоб отобрать кусок пирога сладкого, власть желанную из рук выбить. А той власти немалой, что была у него, Алвору уже и ненадобно. На что ему мошна, златом полная? На что ларцы с жемчугами да самоцветами? На что бабы-красвицы, что царевичу утехи дарили? На что богатства всякие, коли короны ему не достанется?
Вот и решил он извести дядьку родного, да на трон его самому усесться. А царевичем наследным прикрыться до времени, для него будто царствует. А там и царицу с сынком ее ненадобным с глаз убрать подалее, а после и вовсе вслед за мужем в мертвый мир отправить.
И пошел Алвор ночью темной к колдуну известному, да и спросил отравы такой, чтоб как от болезни дядька помер. А колдун-то тоже не лыком шит оказался. Говорит, помогу, мол, в деле твоем, только и ты в моем помощником стань. Прими власть бога темного, что народ глупый Проклятым прозывает. И пока служить ему станешь, да богов прочих с тронов их скидывать, будет тебе помощь во всем, о чем не подумаешь. На том и сговорились. Прошел царевич обряд поганый, власть Проклятого бога признал, да кровью своей в знак поклонения алтарь обрызгал. А еще пообещал жертву великую, царицу с царевичем на закланье привесть.
После обряда тайного взял отраву обещанную Алвор да во дворец и вернулся, там дядьке в питье и подлил. Занедужил царь кручиной черною, день ото дня тает, будто снег весенний. На глазах чахнет. Угасает свет жизни величества. Лекари бегают, снадобьями опаивают, да толку нет. Только руками и разводят люди ученые, ничего понять не могут. А перед тем как в могилу сойти, царь завещал жене своей до срока править, а племяннику любимому ей во всем помогать. А как царевич в пору войдет взрослую, так его на трон усадить. Так Алвору трон-то опять не достался, теперь царица поперек дороги встала.
Ох, и взбесился царевич молодой, еще пуще злобой исполнился. Ненависть его душу черную жечь стала. И оговорить тетку пытался, и душегуба к ней подсылал, да ничего проклятой не сделается, живехонькая. Опять отравой Алвор разжился да царице-то и подлил. Теперь уж точно он один у трона останется, никто другой места желанного не займет.
А как в могилу сошла царица за мужем следом, детей сиротами оставила, так и сбылась мечта Алвора. Сел на трон, царем назвался, да править начал. А от правления его люди стонут, храмы богов любимых огнем полыхают, да новые храмы места старых занимают. А там славят бога темного, давно уж проклятого. Держит слово Алвор, да только не спасло его заступничество Проклятого.
Восстали против царя подданные, в опочивальне отловили. Убить хотели, да он дымом черным обратился и прочь из царства бежал. Стали его слуги бывшие разыскивать, чтоб душегуба и отступника суду да смерти лютой предать. Бежал от них царь свергнутый, псом шелудивым по дорогам метался да по канавам прятался.
