— Заткнись, — буркнул Лют Сбыныч.
Щукарь смолк.
Пешком дорога к крепости показалась Березене долгой — куда дольше, чем в возке. Пока они шли, вечерний сумрак все густел, переливаясь в ночную мглу.
Двое свеев, отстав, разожгли факелы, принесенные с собой. Потом факелы раздали по шеренгам, и за молчаливым женихом с невестой поплыли две вереницы огней.
Наконец из-за перелесков выглянула крепость свеев. Перед ней мерцало зарево, накрытое загадочными громадными лоскутами. Далекие огни подсвечивали эти лоскуты снизу — и даже в темноте на них проступали полосы. Серые и коричневые.
— Неужто паруса с кораблей раскидали по склону? — с изумлением пробормотал Щукарь.
— Навесы из них соорудили, — со знанием дела ответил мужик, шагавший по правую руку от Люта Сбыныча. — Небо в тучах, вот свеи и занавесились, чтобы питье с дождем не мешать!
Березеня зашагала уже на цыпочках, выглядывая из-за плеча Люта Сбыныча. Изумилась молча — так свеи сядут пировать под паруса, видавшие края невиданные? И она под этими парусами побывает?
Под полосатыми навесами полыхали факелы, воткнутые в землю.
Столы из неошкуренных досок — не напиленных, а отколотых клиньями от цельных бревен — стояли на склоне лесенкой. Ножки их с одной стороны свеи вбили в дерн. Так же установили и лавки.
По всему склону уже сидели люди. Пустовал лишь один стол, в стороне от того, за которым устроились ярлы. При виде возвращавшихся мужики под навесами заорали и засвистели.
Под свист и крики Хрёрик перебрался через ручей. Ладонь невесты не выпустил — лишь согнул руку за спиной, позволяя бабе пройти по мостку вслед за ним.
Длинные пальцы невесты были неподвижны, точно он мертвую за руку вел.
Но по бревнам баба прошла так же ловко, как он сам — не покачнувшись. И Хрёрик потащил невесту к столу, за которым уже сидели Аскольд с Рёгвольдом. Толкнул её на скамью, короткую, как раз для двоих…
Она устояла. Даже головы не повернула в его сторону, не наградила взглядом — обиженным или умоляющим. Вместо этого села молча, отстраненно глядя куда-то вдаль.
Рядом с невестой, на соседнюю скамью, опустился её отец. Одарил жениха недобрым взглядом — выходит, все заметил.
Хрёрик растянул губы, изображая радостную улыбку. Затем уселся справа от невесты. Облапил её одной рукой и притянул к себе.
Баба в пурпуре не шевельнулась. Хрёрик не почувствовал ни дрожи, ни дерганья. Ничего, что бывает у невест.
Потом, мысленно пообещал он себе и ей. Ты у меня ещё подергаешься!
Аскольд, до этого сидевший тихо, вдруг выглянул из-за Рёгвальда. Сказал громко, перекрывая разговоры за нижними столами:
— А твоя невеста и впрямь не мелкой породы, Хрёрик! Чего же тебе пожелать… может, удачи в эту ночь? Чтобы не пришлось снова звать на помощь Хельги?
За столами захохотали. Хрёрик оцепенел. Подумал судорожно — вызвать подлеца на хольмганг? Но если Аскольд сдохнет, то три его хирда могут уплыть на север. Тут останется слишком мало людей, а там узнают, где нынче зимует Хрёрик…
Он скрипнул зубами, ненавидя Аскольда, бабу под своей рукой — и себя. Рявкнул:
— Помощь от друга — не худшее, что может случиться с воином, Аскольд! Особенно, если дичь дорогая, и перья ей мять не хочется!
Следом Хрёрик отвернулся от Аскольда, скривившегося в усмешке. Приказал:
— Тащите свадебный эль! Пусть это пойло не успело созреть, но мы после него сполоснем глотки вином из Миклгарда (Константинополь)! Один глоток для обычая, три — для веселья!
Люди за столами радостно заревели.
Как только Велемира с Лютом Сбынычем уселись за главным столом, Щукарь за руку потащил Березеню к столу справа. Тому, к которому уже подходили родичи и гридни Сбыныча.
— Нам с тобой надо сесть с краю, — поучал Щукарь на ходу. — Поближе к Сбынычу. Мне, чтобы толмачить при нужде… а тебе ещё встать придется, когда возки с приданым придут. Эй, Хельги!
Подручный ярла, собравшийся сесть за стол чуть пониже того, где сидел ярл Хрёрик, оглянулся. Посмотрел недобро — но на скамью не опустился.
Щукарь прокричал несколько слов. Хельги что-то ответил, легко перекрыв гвалт, стоявший вокруг. Только потом уселся. А толмач обернулся к Березене.
— Он сказал, что чуть погодя даст человека, который отведет тебя в опочивальню ярла. Сможешь застелить постель для молодых, как положено. И приданое Лютишны найдется, куда сложить. Ну что, сваха? Гляди веселей! Сейчас на возках пращуров столб привезут, Лют Сбыныч его за молодыми поставит — и все! Считай, оженили!
И все, с неуверенной надеждой подумала Березеня. Затем Лют Сбыныч расплатится…
А она сможет вернуться домой. К матушке, к братьям Путяте, Третьяку, Ужику с Селятой. И к сестре Зорянке.
Над головой тяжко хлопнул на ветру парус, превращенный в навес, и Березеня глянула на него с тревогой.
Только бы подпорки выдержали, мелькнуло у неё. Вдруг парус накроет и столы, и факелы между ними?
К тому времени, когда пришли возки с приданым, за столами уж напились. Велемире Лютишне пришлось испить из чаши, которую ярл Хрёрик поднес к её губам. Затем самой поднести ярлу чашу.
Щукарь, то и дело убегая к их столу, переводил. Вернувшись в очередной раз, выпалил:
— Там возки показались! Беги встречать, сваха!
И Березеня вскочила. Тут же замешкалась, решая, как быть. Спуститься вниз, пройдя между столами? Но в проходах уже валялись подвыпившие мужики. Переступишь через такого — а ну как за ногу схватит? Или вцепится в подол? Свои же мужики заступятся, и быть сваре.
Мы пришли, чтобы закончить все миром, с тревожным холодком подумала Березеня. А не накликать новую беду.
Она рванулась туда, где за крайним рядом столов темнел склон. Зашагала к ручью, держась в пяти шагах от лавок со свеями — в полумраке, по траве, влажной от мелкого дождя, моросившего за навесами.
На неё смотрели от столов. И смотрели по-разному. Кто холодно щурился, кто косился с любопытством. Потом один из мужиков, сидевший на краю лавки, встал. Метнулся ей наперерез, крикнул:
— Гу!
И хлопнул в ладоши, пригнувшись по-медвежьи. Звук напомнил Березене шлепки, которые свеи отвешивали рабыням, сновавшим меж столов.
Она испугалась так, что даже не сообразила отпрыгнуть. Так и прошла мимо этого свея — задыхаясь от страха, глядя на него расширившимися глазами. Затем у ног вдруг блеснула вода, и Березеня свернула к мостку. Замерла перед ним, глядя на другой берег.
Возы, тяжело поскрипывая колесами, наконец докатились до ручья. Гридни с возницами тут же раскатили в стороны пару бревен, перекинутых через ручей. Покидали на них доски, привезенные на одном из возков, и перевели по ним подводы, подхватив лошадей под уздцы.
Березеня первым делом ухватилась за узелок, лежавший в первом возке. Выпалила:
— За мной езжайте!
И побежала назад уже знакомым путем, держась в стороне от свеев.
…Наверху, за ярловым столом, Аскольд со смешком уронил:
— Смотри-ка, справились. Что, Хрёрик, сундуки жены прибыли? Я уж думал, нам придется таскать их через ручей на плечах.
— Словены без тебя обошлись, — отрезал Хрёрик, не глядя на Аскольда. — Видать, пожалели твои гладкие плечи!
Рёгвольд торопливо вмешался в разговор:
— Они что-то затевают. Вон и баба эта, с лягушачьим лицом, сюда бежит.
Хрёрик посмотрел влево. И впрямь, дурнолицая девка уже шагала вверх по склону, неся какой-то узелок.
Вслед за ней начали подниматься подводы. Нагружены они были тяжело, и словенам пришлось толкать их сзади. Из-за крайних столов тут же встали воины — кажется, из хирда Рёгвольда. Взялись за возы, с гиканьем и хохотом покатили их в гору, к крепостной стене.
А Льёт почему-то встал. Сбоку подскочил толмач. Заявил, уставившись на Хрёрика с той стороны стола:
— Теперь вас поженят по нашему обычаю! Ты сиди, ярл. Не вставай. Все нужное мы сделаем сами!
Хрёрик кивнул — и заставил себя улыбнуться. Аскольд сбоку насмешливо бросил:
— Все сделают сами? Тебе опять помогают?
Хрёрик молчал, глядя на словен и холодно улыбаясь.
Не сейчас, как-то отрывисто подумал он. Не при этих!
Дурнолицая девка тем временем подступила к его жене. А словенские мужики притащили от возов тяжелый столб в затейливой резьбе. Отблески факелов лизали его, высвечивая глубоко прорезанные человечьи лики — в полумраке казавшиеся угрюмыми, злыми.
Кто-то из словен взмахнул у Хрёрика за спиной секирой, развалив слой дерна. Столб тут же воткнули в разруб. С одной стороны подперли вбитыми в землю топорами, с другой основание столба придавили ногами двое дюжих словен. Резное бревно, косо нависнув над склоном, замерло точно над головой Хрёрика.
— Теперь я понял, почему тебе велели сидеть, не дергаясь, — заметил Аскольд. — Ты не шевелись, Хрёрик. А то вдруг бревно упадет на темечко? Хочешь, принесу шлем? Все спокойней будет!
Хрёрик и на этот раз не ответил. В уме у него пролетело — вот это словены называют «посидеть под пращуровым столбом»? Заодно и жениха проверяют, не дернется ли?
Льёт, по-прежнему стоявший рядом с дочерью, на неугомонного Аскольда глянул недобро. Видно, понял что-то, хотя толмач не стал переводить Аскольдовы слова.
В следующий миг дурнолицая девка развязала узелок, примостив его на скамье, с которой встал Льёт. И накрыла Льётову дочку большим платком — тяжелым, в крохотных жемчужинах. Затем выдернула из-под платка венец в рубинах. Передала его Льёту.
Воины за столами затихли, глядя на словен. Баба в пурпуре, теперь уже жена, сидела под тряпкой неподвижно. Каменным истуканом возвышалась рядом.
…Березеня прикусила губу, приступая к главному. Сейчас надо было разобрать невестину косу надвое, да заплести в две косы. И все это под платком, чтобы никто не увидел невесту простоволосой.
А чужаки снизу глазели. Кто с ухмылками, кто бесстрастно — всяко. Под их взглядами к щекам приливала кровь. Зазудела, зачесалась кожа, уж который день не мытая.
— Что ж ты, сваха? — внезапно спросил дядька Щукарь, стоя по ту сторону стола.
Голос у него был развеселый, в нем звенело хмельное вино, что подносили на пиру.
— Косу невесте расплетаешь, а сама не поешь? Как положено, песнь свадебную! На невестин уход!
Велемира зло мотнула головой под платком, хрипло буркнула:
— Незачем.
Но Лют Сбыныч грозно заявил:
— Чего молчишь, сваха? Сама должна о таком знать. Запевай!
Березеня, уже сунувшая руки под платок, застыла. Сразу вспомнила, как выдавали замуж соседских дочерей. Она тогда помогала на застолье, разносила угощенье…
Все верно, с ужасом подумала Березеня. Пели, когда расплетали косу Ивуше, пели и для Горяны. По обряду-обычаю пели. Невесту без этого замуж не выдашь!
В следующий миг Березеня оцепенела от стыда. Выходит, все? Она испортила свадьбу, подвела и Люта Сбыныча, и Велемиру? А они-то ей доверились!
Напоследок Березеня вспомнила про обещанные Лютом гривны. Вот и своих подвела. Без куска хлеба их оставила!
Но затем, туманно и зыбко, в памяти всплыло несколько слов из песни, которую пели для Горяны. И Березеня сипло уронила:
— Отдаем Велемиру, свет Лютишну,
Отдаем…
Голос сорвался. Березеня сглотнула, чувствуя, как колют её взгляды, и чужих мужиков, и своих. Тут же вывела — с хрипотцой, исковеркав лишь имя жениха с перепугу:
— Отдаем да за сокола Рёрика!
Ты жалей её, сизую утицу,
Ты лелей нашу ладушку светлую…
Воздух в груди кончился, и Березеня вздохнула. Завела дальше — уже чисто, хоть и с дрожью в голосе, добавляя от себя там, где слов не помнила:
— Береги её, как родной батюшка,
Защищай, как свое чадушко!
Не давай на неё ветру дунути,
Не давай с ясных глаз слезе капнути,
Стереги от беды нашу утицу,
Что под частыми горними звездами,
Что под злат-серебрян полумесяцем,
Что под красным, да ярым, да солнышком…
Тяжелые, густые волосы Велемиры, которые Березеня сама заплела в тереме Люта Сбыныча, распустились сразу.
Две косички на затылке, увязанные ленточками, чтобы по ним в один миг разделить все пряди надвое, сами скользнули в руки. И Березеня торопливо заплела первую косу. Защемила её с конца тяжелым накосником. Снова запела ту же песню, начав заплетать вторую.
Потом она забрала у Люта Сбыныча венец. Подсунула его под плат и пристроила на голове Велемиры.
Та вдруг ухватилась за ажурный золотой обруч, рывком поправила — чтобы рясны стекали вниз ровно, глаз с одной стороны не прикрывали.
А Березеня, выждав чуток, потянула к себе платок, расшитый жемчугом. Но с головы его не сдернула. Поймала два конца платка на плечах Велемиры — и обвернула их вокруг её шеи. Чуть замешкалась, одной рукой вытягивая наружу рясны, прижатые тканью в жемчужинках.
Следом затянула концы платка узлом.
Все, подумала Березеня, уже отступая. Был девичий венец — стало бабье очелье. Прикрытое бабьим платом, как положено. Была одна девичья коса — стало две бабьи.
За скамьей, где сидели молодые, тут же встал Лют Сбыныч. Ухватил руку неподвижно сидевшей Велемиры, глянул свирепо на Хрёрика…
И придавил ладонь дочери к кулаку ярла, лежавшему на столе. Рявкнул:
— При всем честном народе, да под пращуровым столбом, передаю с рук на руки, одному честному вою — в жены! Чтобы жить вам друг с дружкой до старости!
— Лета! — рявкнули словены. — Долгие лета!
Березеня, взяв миску с лавки, на которой распустила свой узел, зерном из неё наполнила пригоршни Люта Сбыныча. Тот из своих ладоней осыпал житом сначала Велемиру, потом ярла.
Но как только упало последнее зернышко, Велемира отдернула руку. Кулак ярла не шевельнулся.
Даже не обмолотили как следует, угрюмо подумал Хрёрик, когда зерно потекло ему за шиворот. И не провеяли. С шелухой зерно, в волосах путается. Спину и грудь под порослью щекочет.
Или словены нарочно так делают? Чтобы жениху ночью не спалось?
Он, не обращая внимания на молодую жену, отыскал взглядом толмача. Мужик уже шагнул к своему столу. Хрёрик его окликнул:
— Словен! Долго ещё?
— Сейчас сваха вам опочивальню приготовит, и пойдете, — весело ответил толмач. Затем, обернувшись к нижнему столу, крикнул: — Хельги! Человека давай!
Обнаглел, свирепо подумал Хрёрик, глядя с прищуром на толмача. Отдает приказы Хельги Видящему, точно прислужнику? Ничего, недолго осталось их терпеть!
Хрёрик стиснул зубы, приготовившись ждать дальше.
Пращуров столб по-прежнему нависал над его головой. Льёт, новоиспеченный тесть, уже сел на лавку. Через пару мгновений словены заорали здравницу на своем языке, и Льёт поднес к губам чашу.
Толмач убежал к возам с приданым, так что перевести крики словенов было некому. Но Хрёрик на всякий случай тоже пригубил вина. Хотя грыз его червячок сомненья. Мало ли что словены кричат? Может, болезней ему желают?
— А поверх тебя уже сеют, Хрёрик? — вдруг спросил нетрезвым голосом Аскольд, как-то слишком долго молчавший. — Смотри, как бы завтра лежачим камнем не назвали!
Это было уже слишком, и Рёгвольд яростно зашипел:
— Хватит! Аскольд, тут есть словены, которые тебя понимают. Ты помнишь об этом?
— Я их тоже понимаю, — икнув, сказал Аскольд.
И поднялся. Объявил:
— Пойду справлю нужду…
Завтра, клятвенно пообещал себе Хрёрик, храня угрюмое молчание.
Этой ночью можно будет немного поучить гадюку, что обманом женила его на себе. Завтра настанет черед Аскольда. Не здесь, не сейчас, не при всех!
Опочивальня ярла Хрёрика выглядела так же, как в прошлый раз. На полу валялись ошметки грязи, на досках кровати лежала пара грубо выделанных шкур.
Щукарь смолк.
Пешком дорога к крепости показалась Березене долгой — куда дольше, чем в возке. Пока они шли, вечерний сумрак все густел, переливаясь в ночную мглу.
Двое свеев, отстав, разожгли факелы, принесенные с собой. Потом факелы раздали по шеренгам, и за молчаливым женихом с невестой поплыли две вереницы огней.
Наконец из-за перелесков выглянула крепость свеев. Перед ней мерцало зарево, накрытое загадочными громадными лоскутами. Далекие огни подсвечивали эти лоскуты снизу — и даже в темноте на них проступали полосы. Серые и коричневые.
— Неужто паруса с кораблей раскидали по склону? — с изумлением пробормотал Щукарь.
— Навесы из них соорудили, — со знанием дела ответил мужик, шагавший по правую руку от Люта Сбыныча. — Небо в тучах, вот свеи и занавесились, чтобы питье с дождем не мешать!
Березеня зашагала уже на цыпочках, выглядывая из-за плеча Люта Сбыныча. Изумилась молча — так свеи сядут пировать под паруса, видавшие края невиданные? И она под этими парусами побывает?
***
Под полосатыми навесами полыхали факелы, воткнутые в землю.
Столы из неошкуренных досок — не напиленных, а отколотых клиньями от цельных бревен — стояли на склоне лесенкой. Ножки их с одной стороны свеи вбили в дерн. Так же установили и лавки.
По всему склону уже сидели люди. Пустовал лишь один стол, в стороне от того, за которым устроились ярлы. При виде возвращавшихся мужики под навесами заорали и засвистели.
Под свист и крики Хрёрик перебрался через ручей. Ладонь невесты не выпустил — лишь согнул руку за спиной, позволяя бабе пройти по мостку вслед за ним.
Длинные пальцы невесты были неподвижны, точно он мертвую за руку вел.
Но по бревнам баба прошла так же ловко, как он сам — не покачнувшись. И Хрёрик потащил невесту к столу, за которым уже сидели Аскольд с Рёгвольдом. Толкнул её на скамью, короткую, как раз для двоих…
Она устояла. Даже головы не повернула в его сторону, не наградила взглядом — обиженным или умоляющим. Вместо этого села молча, отстраненно глядя куда-то вдаль.
Рядом с невестой, на соседнюю скамью, опустился её отец. Одарил жениха недобрым взглядом — выходит, все заметил.
Хрёрик растянул губы, изображая радостную улыбку. Затем уселся справа от невесты. Облапил её одной рукой и притянул к себе.
Баба в пурпуре не шевельнулась. Хрёрик не почувствовал ни дрожи, ни дерганья. Ничего, что бывает у невест.
Потом, мысленно пообещал он себе и ей. Ты у меня ещё подергаешься!
Аскольд, до этого сидевший тихо, вдруг выглянул из-за Рёгвальда. Сказал громко, перекрывая разговоры за нижними столами:
— А твоя невеста и впрямь не мелкой породы, Хрёрик! Чего же тебе пожелать… может, удачи в эту ночь? Чтобы не пришлось снова звать на помощь Хельги?
За столами захохотали. Хрёрик оцепенел. Подумал судорожно — вызвать подлеца на хольмганг? Но если Аскольд сдохнет, то три его хирда могут уплыть на север. Тут останется слишком мало людей, а там узнают, где нынче зимует Хрёрик…
Он скрипнул зубами, ненавидя Аскольда, бабу под своей рукой — и себя. Рявкнул:
— Помощь от друга — не худшее, что может случиться с воином, Аскольд! Особенно, если дичь дорогая, и перья ей мять не хочется!
Следом Хрёрик отвернулся от Аскольда, скривившегося в усмешке. Приказал:
— Тащите свадебный эль! Пусть это пойло не успело созреть, но мы после него сполоснем глотки вином из Миклгарда (Константинополь)! Один глоток для обычая, три — для веселья!
Люди за столами радостно заревели.
***
Как только Велемира с Лютом Сбынычем уселись за главным столом, Щукарь за руку потащил Березеню к столу справа. Тому, к которому уже подходили родичи и гридни Сбыныча.
— Нам с тобой надо сесть с краю, — поучал Щукарь на ходу. — Поближе к Сбынычу. Мне, чтобы толмачить при нужде… а тебе ещё встать придется, когда возки с приданым придут. Эй, Хельги!
Подручный ярла, собравшийся сесть за стол чуть пониже того, где сидел ярл Хрёрик, оглянулся. Посмотрел недобро — но на скамью не опустился.
Щукарь прокричал несколько слов. Хельги что-то ответил, легко перекрыв гвалт, стоявший вокруг. Только потом уселся. А толмач обернулся к Березене.
— Он сказал, что чуть погодя даст человека, который отведет тебя в опочивальню ярла. Сможешь застелить постель для молодых, как положено. И приданое Лютишны найдется, куда сложить. Ну что, сваха? Гляди веселей! Сейчас на возках пращуров столб привезут, Лют Сбыныч его за молодыми поставит — и все! Считай, оженили!
И все, с неуверенной надеждой подумала Березеня. Затем Лют Сбыныч расплатится…
А она сможет вернуться домой. К матушке, к братьям Путяте, Третьяку, Ужику с Селятой. И к сестре Зорянке.
Над головой тяжко хлопнул на ветру парус, превращенный в навес, и Березеня глянула на него с тревогой.
Только бы подпорки выдержали, мелькнуло у неё. Вдруг парус накроет и столы, и факелы между ними?
К тому времени, когда пришли возки с приданым, за столами уж напились. Велемире Лютишне пришлось испить из чаши, которую ярл Хрёрик поднес к её губам. Затем самой поднести ярлу чашу.
Щукарь, то и дело убегая к их столу, переводил. Вернувшись в очередной раз, выпалил:
— Там возки показались! Беги встречать, сваха!
И Березеня вскочила. Тут же замешкалась, решая, как быть. Спуститься вниз, пройдя между столами? Но в проходах уже валялись подвыпившие мужики. Переступишь через такого — а ну как за ногу схватит? Или вцепится в подол? Свои же мужики заступятся, и быть сваре.
Мы пришли, чтобы закончить все миром, с тревожным холодком подумала Березеня. А не накликать новую беду.
Она рванулась туда, где за крайним рядом столов темнел склон. Зашагала к ручью, держась в пяти шагах от лавок со свеями — в полумраке, по траве, влажной от мелкого дождя, моросившего за навесами.
На неё смотрели от столов. И смотрели по-разному. Кто холодно щурился, кто косился с любопытством. Потом один из мужиков, сидевший на краю лавки, встал. Метнулся ей наперерез, крикнул:
— Гу!
И хлопнул в ладоши, пригнувшись по-медвежьи. Звук напомнил Березене шлепки, которые свеи отвешивали рабыням, сновавшим меж столов.
Она испугалась так, что даже не сообразила отпрыгнуть. Так и прошла мимо этого свея — задыхаясь от страха, глядя на него расширившимися глазами. Затем у ног вдруг блеснула вода, и Березеня свернула к мостку. Замерла перед ним, глядя на другой берег.
Возы, тяжело поскрипывая колесами, наконец докатились до ручья. Гридни с возницами тут же раскатили в стороны пару бревен, перекинутых через ручей. Покидали на них доски, привезенные на одном из возков, и перевели по ним подводы, подхватив лошадей под уздцы.
Березеня первым делом ухватилась за узелок, лежавший в первом возке. Выпалила:
— За мной езжайте!
И побежала назад уже знакомым путем, держась в стороне от свеев.
…Наверху, за ярловым столом, Аскольд со смешком уронил:
— Смотри-ка, справились. Что, Хрёрик, сундуки жены прибыли? Я уж думал, нам придется таскать их через ручей на плечах.
— Словены без тебя обошлись, — отрезал Хрёрик, не глядя на Аскольда. — Видать, пожалели твои гладкие плечи!
Рёгвольд торопливо вмешался в разговор:
— Они что-то затевают. Вон и баба эта, с лягушачьим лицом, сюда бежит.
Хрёрик посмотрел влево. И впрямь, дурнолицая девка уже шагала вверх по склону, неся какой-то узелок.
Вслед за ней начали подниматься подводы. Нагружены они были тяжело, и словенам пришлось толкать их сзади. Из-за крайних столов тут же встали воины — кажется, из хирда Рёгвольда. Взялись за возы, с гиканьем и хохотом покатили их в гору, к крепостной стене.
А Льёт почему-то встал. Сбоку подскочил толмач. Заявил, уставившись на Хрёрика с той стороны стола:
— Теперь вас поженят по нашему обычаю! Ты сиди, ярл. Не вставай. Все нужное мы сделаем сами!
Хрёрик кивнул — и заставил себя улыбнуться. Аскольд сбоку насмешливо бросил:
— Все сделают сами? Тебе опять помогают?
Хрёрик молчал, глядя на словен и холодно улыбаясь.
Не сейчас, как-то отрывисто подумал он. Не при этих!
Дурнолицая девка тем временем подступила к его жене. А словенские мужики притащили от возов тяжелый столб в затейливой резьбе. Отблески факелов лизали его, высвечивая глубоко прорезанные человечьи лики — в полумраке казавшиеся угрюмыми, злыми.
Кто-то из словен взмахнул у Хрёрика за спиной секирой, развалив слой дерна. Столб тут же воткнули в разруб. С одной стороны подперли вбитыми в землю топорами, с другой основание столба придавили ногами двое дюжих словен. Резное бревно, косо нависнув над склоном, замерло точно над головой Хрёрика.
— Теперь я понял, почему тебе велели сидеть, не дергаясь, — заметил Аскольд. — Ты не шевелись, Хрёрик. А то вдруг бревно упадет на темечко? Хочешь, принесу шлем? Все спокойней будет!
Хрёрик и на этот раз не ответил. В уме у него пролетело — вот это словены называют «посидеть под пращуровым столбом»? Заодно и жениха проверяют, не дернется ли?
Льёт, по-прежнему стоявший рядом с дочерью, на неугомонного Аскольда глянул недобро. Видно, понял что-то, хотя толмач не стал переводить Аскольдовы слова.
В следующий миг дурнолицая девка развязала узелок, примостив его на скамье, с которой встал Льёт. И накрыла Льётову дочку большим платком — тяжелым, в крохотных жемчужинах. Затем выдернула из-под платка венец в рубинах. Передала его Льёту.
Воины за столами затихли, глядя на словен. Баба в пурпуре, теперь уже жена, сидела под тряпкой неподвижно. Каменным истуканом возвышалась рядом.
…Березеня прикусила губу, приступая к главному. Сейчас надо было разобрать невестину косу надвое, да заплести в две косы. И все это под платком, чтобы никто не увидел невесту простоволосой.
А чужаки снизу глазели. Кто с ухмылками, кто бесстрастно — всяко. Под их взглядами к щекам приливала кровь. Зазудела, зачесалась кожа, уж который день не мытая.
— Что ж ты, сваха? — внезапно спросил дядька Щукарь, стоя по ту сторону стола.
Голос у него был развеселый, в нем звенело хмельное вино, что подносили на пиру.
— Косу невесте расплетаешь, а сама не поешь? Как положено, песнь свадебную! На невестин уход!
Велемира зло мотнула головой под платком, хрипло буркнула:
— Незачем.
Но Лют Сбыныч грозно заявил:
— Чего молчишь, сваха? Сама должна о таком знать. Запевай!
Березеня, уже сунувшая руки под платок, застыла. Сразу вспомнила, как выдавали замуж соседских дочерей. Она тогда помогала на застолье, разносила угощенье…
Все верно, с ужасом подумала Березеня. Пели, когда расплетали косу Ивуше, пели и для Горяны. По обряду-обычаю пели. Невесту без этого замуж не выдашь!
В следующий миг Березеня оцепенела от стыда. Выходит, все? Она испортила свадьбу, подвела и Люта Сбыныча, и Велемиру? А они-то ей доверились!
Напоследок Березеня вспомнила про обещанные Лютом гривны. Вот и своих подвела. Без куска хлеба их оставила!
Но затем, туманно и зыбко, в памяти всплыло несколько слов из песни, которую пели для Горяны. И Березеня сипло уронила:
— Отдаем Велемиру, свет Лютишну,
Отдаем…
Голос сорвался. Березеня сглотнула, чувствуя, как колют её взгляды, и чужих мужиков, и своих. Тут же вывела — с хрипотцой, исковеркав лишь имя жениха с перепугу:
— Отдаем да за сокола Рёрика!
Ты жалей её, сизую утицу,
Ты лелей нашу ладушку светлую…
Воздух в груди кончился, и Березеня вздохнула. Завела дальше — уже чисто, хоть и с дрожью в голосе, добавляя от себя там, где слов не помнила:
— Береги её, как родной батюшка,
Защищай, как свое чадушко!
Не давай на неё ветру дунути,
Не давай с ясных глаз слезе капнути,
Стереги от беды нашу утицу,
Что под частыми горними звездами,
Что под злат-серебрян полумесяцем,
Что под красным, да ярым, да солнышком…
Тяжелые, густые волосы Велемиры, которые Березеня сама заплела в тереме Люта Сбыныча, распустились сразу.
Две косички на затылке, увязанные ленточками, чтобы по ним в один миг разделить все пряди надвое, сами скользнули в руки. И Березеня торопливо заплела первую косу. Защемила её с конца тяжелым накосником. Снова запела ту же песню, начав заплетать вторую.
Потом она забрала у Люта Сбыныча венец. Подсунула его под плат и пристроила на голове Велемиры.
Та вдруг ухватилась за ажурный золотой обруч, рывком поправила — чтобы рясны стекали вниз ровно, глаз с одной стороны не прикрывали.
А Березеня, выждав чуток, потянула к себе платок, расшитый жемчугом. Но с головы его не сдернула. Поймала два конца платка на плечах Велемиры — и обвернула их вокруг её шеи. Чуть замешкалась, одной рукой вытягивая наружу рясны, прижатые тканью в жемчужинках.
Следом затянула концы платка узлом.
Все, подумала Березеня, уже отступая. Был девичий венец — стало бабье очелье. Прикрытое бабьим платом, как положено. Была одна девичья коса — стало две бабьи.
За скамьей, где сидели молодые, тут же встал Лют Сбыныч. Ухватил руку неподвижно сидевшей Велемиры, глянул свирепо на Хрёрика…
И придавил ладонь дочери к кулаку ярла, лежавшему на столе. Рявкнул:
— При всем честном народе, да под пращуровым столбом, передаю с рук на руки, одному честному вою — в жены! Чтобы жить вам друг с дружкой до старости!
— Лета! — рявкнули словены. — Долгие лета!
Березеня, взяв миску с лавки, на которой распустила свой узел, зерном из неё наполнила пригоршни Люта Сбыныча. Тот из своих ладоней осыпал житом сначала Велемиру, потом ярла.
Но как только упало последнее зернышко, Велемира отдернула руку. Кулак ярла не шевельнулся.
***
Даже не обмолотили как следует, угрюмо подумал Хрёрик, когда зерно потекло ему за шиворот. И не провеяли. С шелухой зерно, в волосах путается. Спину и грудь под порослью щекочет.
Или словены нарочно так делают? Чтобы жениху ночью не спалось?
Он, не обращая внимания на молодую жену, отыскал взглядом толмача. Мужик уже шагнул к своему столу. Хрёрик его окликнул:
— Словен! Долго ещё?
— Сейчас сваха вам опочивальню приготовит, и пойдете, — весело ответил толмач. Затем, обернувшись к нижнему столу, крикнул: — Хельги! Человека давай!
Обнаглел, свирепо подумал Хрёрик, глядя с прищуром на толмача. Отдает приказы Хельги Видящему, точно прислужнику? Ничего, недолго осталось их терпеть!
Хрёрик стиснул зубы, приготовившись ждать дальше.
Пращуров столб по-прежнему нависал над его головой. Льёт, новоиспеченный тесть, уже сел на лавку. Через пару мгновений словены заорали здравницу на своем языке, и Льёт поднес к губам чашу.
Толмач убежал к возам с приданым, так что перевести крики словенов было некому. Но Хрёрик на всякий случай тоже пригубил вина. Хотя грыз его червячок сомненья. Мало ли что словены кричат? Может, болезней ему желают?
— А поверх тебя уже сеют, Хрёрик? — вдруг спросил нетрезвым голосом Аскольд, как-то слишком долго молчавший. — Смотри, как бы завтра лежачим камнем не назвали!
Это было уже слишком, и Рёгвольд яростно зашипел:
— Хватит! Аскольд, тут есть словены, которые тебя понимают. Ты помнишь об этом?
— Я их тоже понимаю, — икнув, сказал Аскольд.
И поднялся. Объявил:
— Пойду справлю нужду…
Завтра, клятвенно пообещал себе Хрёрик, храня угрюмое молчание.
Этой ночью можно будет немного поучить гадюку, что обманом женила его на себе. Завтра настанет черед Аскольда. Не здесь, не сейчас, не при всех!
***
Опочивальня ярла Хрёрика выглядела так же, как в прошлый раз. На полу валялись ошметки грязи, на досках кровати лежала пара грубо выделанных шкур.
