Хватают всех и стар, и млад, а потом устраивают показательные расстрелы, чем ещё больше злят людей. Ещё и связную Наташку поймали. Девка хорошая была. Сыну Петровича нравилась, но крутилась с Никиткой Пичугиным. И Андрейка отошёл в сторону. В городе беда, да и в отряде не кисельные берега с маслом. Их оттесняют всё глубже и глубже в лес. Того и гляди совсем в реку скинут, или к самому фронту подвинут. Нет нигде спасения от этих нелюдей. Разве что на Большой Земле? Дальше на Восток за линией фронта.
- Яновна, возьми Марусю с детками с собой в другой раз, а? Не могу я воевать. Сердце у меня тревогой щемит за них, - говорит Петрович и дёргает поводья.
Орешек уж совсем плетётся. Так до условленного места и завтрашнему утру не доберешься.
- Петрович, была бы моя воля, я бы всех забрала, - вытащив соломинку изо рта, и, приподнимаясь на телеге, отвечаю партизану.
Жалко мне мужика, но помощь ничем не могу. За семьёй простого партизана пассажирский самолёт в глубокий вражеский тыл не отправят. Он понятливо кивает головой и, шумно вздыхая безнадёгу, снова дёргает поводья, подгоняя коня.
- Нехотя идёт, зараза. Дорога ему не нравится, - уже бубнит о своём Петрович.
Вот и поговорили. Он и так особо не разговорчив. Теперь и вовсе молчать будет. То, что коня подгоняет, правильно. Сумерки в лесу уже начали сгущаться, а до импровизированного аэродрома километров десять, ни меньше.
Вернув жеванную соломинку обратно в рот, я откинулась на мягкое сено. Устала жутко и спать хочется, а нельзя. На этом куске дороги частенько полицаи шастают. Здесь неподалёку хутор, где предприимчивая бабка гонит самый лучший самогон в округе. Вот к ней в гости наведываются все кому не лень. А чаще всего не лень у полицаев. Выпить этот сброд, ох, как любит.
Лежу и щурясь рассматриваю медленно качающиеся ветви деревьев над головой. И вроде бы даже вырубилась на несколько минут от монотонных звуков леса, как меня будит шёпот Петровича.
- Яновна, впереди полицаи.
Без суеты сажусь в телеге, попутно поправляя платье и платок, пряча длинную косу. Надо бы обрезать её, пока до могилы не довела. По легенде я дочка Петровича Алеся. Девушка скромная и незаметная. В войну всем красивым надо сидеть тише воды и ниже травы. У мужиков от вседозволенности чердак подтекает.
- Тшшш, папаша, мы же из Витебска в Жарки едем, - успокаиваю я Петровича, а сама под сеном нащупываю на всякий случай пистолет.
- Если что, я того пузатого кнутом по морде огрею, а ты в тощего стреляй, - решительно говорит партизан, пристально следя за приближающимися к нам вражьими мордами.
Я недолюбливаю жирных мужиков. Считаю их ленивыми и неповоротливыми. Настоящий мужик на месте не сидит и жопу не отращивает, ему есть чем заняться, особенно, в деревне. А тот, что крутил с больным нажимом педали в сторону Петровича, напомнил мне раскормленного аж до треска в боках борова. Такой же раздутый, розовощекий, лысый с глазками бусинками, утопленными в жиру, и вздёрнутым носом. Ну точно свиное рыло, а не лицо человека. Закрученного хвостика только не хватало, чтобы окончательно завершить образ хряка.
Одежонка полицая на нём тоже нелепо сидела. Пуговицы на пузе не сходились. Штаны не в чёрный цвет, серые. Явно не с барского фашистского плеча, а, скорее всего, из своих старых запасов. На такие огромные жопы германская промышленность ещё не шила. Размер выбивался из мифических параметров истинных арийцем. Да, если честно, не всем перепадало сие обмундирование. Обычно, ходили как есть. Даже босиком, но недолго, пока с кого-нибудь не стащат добротные сапоги. Отличительным знаком, что местный оборванец состоит на службе у оккупантов, была повязка с надписью «Polizei». И всё, в остальном кто на что горазд. Хоть телогрейка на голое тело. Хозяева чхали на внешний облик своих подхалимов. Главное, чтобы народ в страхе и повиновении держали. Ну и кланялись при встрече как можно ниже.
Едет этот хряк и матерится. Велосипед под ним на ямках чуть ли не разваливается. То цепь промотается, то заклинит, то противно заскрипит. Опять ухаб, пузо, как мешок подпрыгивает кверху, и матерные эпитеты летят в наши с Петровичем уши. Сплошное недоразумение на велосипеде, а не мужик, подкатывается к нашей телеге. Смотрит, лупая глазенками и утирая рукавом ручьи пота со лба. Надышаться хряк не может.
Второй, что по тоньше и по моложе, едва выглядывает из-за обширных габаритов, явно главного в их тандеме. Да, и особой опасности я от заморыша не почувствовала. Тень на фоне упитанного полицая. И если хряк был вооружён немецким автоматом и пистолетом советского образца, у парня на плече висела старая охотничья двустволка. Ещё и авоськи с бутылями мутного самогона тормозили его на случай перестрелки. Так что хряк сделал нам явное одолжение, когда взгромоздил все будет бутылки на заморыша и его велосипед, а сам решил поехать налегке.
- Стой! Хто такiя? – хоть и отдышался чуток, но слова с трудом вылетали из его глотки.
Автомат на нас не наставил. Не посчитал нужным? А зря. Я уже мысленно просчитала все возможные варианты развития событий, и, кстати, не в их пользу.
- Васiль Бабiч з дачкой. Едзем з Вiцебска у Жаркi, - быстро перешёл на белорусский Петрович, зная что этим лишь дай повод придраться.
И для справки. Сами полицаи говорили на тарасянке, коверкая русские и белорусские слова. Да и их показушный патриотизм имел цену в эквиваленте немецких марок. Советскими рублями они тоже не брезговали. Но с золотом у предателей Родины была особенная любовь. Добывая его, не гнушались ни воровством, ни убийствами.
- А хто гэта у вас у Жарках? – хрипит полицай, подходя ближе ко мне.
Его поросячьи глаза ползают по мне сверху вниз. Обычно мне льстит мужское внимание такого рода, но интерес этого борова вызвал омерзение до глубины души. Ещё и долетавший до моих ноздрей удушающий перегар заставил непроизвольно скорчить соответствующую гримасу. Он это заметил и так гаденько ухмыльнулся, что у меня холодок пробежал меж лопаток. Нет не от страха, а от отвращения. Мне противно даже само осознание того, что это животное уже имеет меня в своих грязных мыслях.
- Так сват мой Тарасевiч, - продолжает врать Петрович, называя первую пришедшую на ум фамилию, а сам косится на меня, глазами указывая в сторону заморыша.
Мол, рокировка у нас, Леся. Я беру на себя худого, а ты этого, что поближе к тебе. Да, я так и хотела сделать.
- Няма такого, - хрюкает довольно боров и, швырнув на дорогу велосипед, тянется ко мне жирными лапищами.
- Мальцы, вы чаго? – изображает суетливую растерянность Петрович.
- Маучы, дзед! – гаркает полицай, на секунду отвлекаясь от меня.
Мне хватает это мгновения, чтобы вытащить из-под сена пистолет и нажать на курок.
Бах! И по пузу борова расползается красное пятно. А запоздавший хлесткий удар кнутом, срывает дикий ор заморыша. Он, закрыв ладонями окровавленное лицо, падает на землю и качается вопя раненным зверем. Это безумие длится всего несколько секунд, пока два моих точных выстрела не прекращает агонию крикливого полицая и его уже хрюкающего черной кровью дружбана.
Всё. Опускаю пистолет, и без сожалению смотрю на трупы предателей. А знаете, какая мысль в голове? Чёрт. Лес-то не совсем глухой и, звуки выстрелов, вполне могли услышать в Жарках. Деревня всего в пяти километрах от сюда. Да и там где два полицая, могут быть и десять. Столько самогона они же не для себя тащили? В два горла литров тридцать не влезет. Значит, ждут их где-то. Не исключено, что в Жарках.
Это, наверно, неправильно и многие меня осудят. Но смерть стала для меня обыденностью. Я легко нажимала на курок, забирая чужие жизни. Да и с началом войны перестала вести счёт скольких людей отправила на тот свет. Знаете, это как рабочий на заводе. Вот приходит после училища на первую в жизни смену, встаёт за свой первый станок, и начинает точить болванки. Одна, вторая, третья, четвертая, пятая… , а через год доходит до полного автоматизма и даже закрытыми глазами он будет выдавать такие же болванки. Уже, правда, не считая их. Так и я. С одной только разницей. Мой завод – это война. Мой станок – это пистолет. Мои болванки – это жизни врагов. И я не испытываю к ним ни сострадания, ни жалости, ни сожаления.
Вот и сейчас, забрав две жизни, спокойно убрала пистолет и с таким же спокойствием сказала вздыхающему Петровичу:
- Надо в овраг их стащить и валежником забросать, а ты, от греха подальше, другой дорогой в отряд возвращайся.
- Да понятно всё, - соглашается партизан, - их искать будут. Вон сколько самогона набрали. Эх, – поддел он стёкла разбитых бутылок, - тут ещё долго вонять будет. Столько самогона, да в землю.
Сетует мужик, рассматривая лужи местного пойла.
- Ехать надо, а не сомнительное добро жалеть, - напомнила я про самолёт
В случае отсутствия опознавательных костров пилот развернётся обратно, а мне срочно нужно было в Москву. Петрович всё это прекрасно понимал, поэтому больше не разглагольствовал. Схватив заморыша за ноги, потащил его к оврагу. Я же принялась носить туда же авоськи с остатками бутылок, потом откатила велосипеды и, отломав несколько веток, кое-как замела песком лужи от самогона и крови. Борова пришлось тащить вдвоем. Тяжёлый гад оказался! Такого и лошадь с трудом на себе бы несла. Подтащив его к образовавшейся из заморыша и велосипедов куче, так оставили. И Петрович принялся забрасывать всем что попадалось под руку. Я отошла чуть в сторону перевести дух. Вспотела, пока тушу эту тащила.
- Знаешь, имя Алеся - древнее, языческое. Защитница значит. Воительница, - говорит вдруг дед, разгибая спину и не поворачиваясь ко мне. – Но воин без души несёт смерть, а не защиту.
- Ты к чему это, Петрович, а?
Курить хочется. Нельзя. Дым в лесу за десятки километров учуять можно. Ну и чёрт с ним! Выстрелы уж точно в Жарках услышали, и моя доза никотина хуже не сделает.
Достаю портсигар, подарок Пичугина старшего, и, подкурив сигарету, выдыхаю густое облако дыма. Тишина. Даже птицы не поют. Слышу лишь своё дыхание, да ровный стук сердца. Надо же когда-то мне говорили, что у меня нет того самого сердца. И вот прошло совсем немного времени, и я узнаю, что души тоже нет.
Может, я не живая? Умерла… или это всё мне снится? Нет. Я живу. Просто представления о справедливом возмездии у меня с Петровичем разняться. Не дожидаясь новых философских умозаключений старого партизана, говорю:
- Есть у меня душа, но не каждый рассмотрит, - и, бросив недокуренную сигарету на пузатую тушу, киваю на телегу. – Поехали, пока не поздно.
Петрович опять вздохнул и побрёл к Орешку. Конь у него был на редкость спокойный. Хоть у самого уха стреляй, а он даже не взбрыкнет. Не глухой, просто старый, но верный, как собака, только хозяина слушался.
Оставшуюся часть пути мы проехали без эксцессов, и меня благополучно забрала девочка на У-2.
Война переломала многих, в том числе и меня. Если раньше где-то в глубине души во мне теплилась вера во что-то прекрасное в человеке, но уже к концу сорок первого горькое разочарование камнем упало на сердце. Всё-таки моральных уродов в нашем мире огромный перевес. Поэтому и живём в бесконечных войнах и беспросветном мракобесии.
Дорога до первопрестольной выдалась муторной и долгой. Так что было о чём подумать и кого вспомнить.
В Москве в сорок первом меня никто не ждал. Документы, что я привезла, были как нельзя кстати, и на этом всё. Указали на дверь. Мол, мы подумаем куда вас пристроить.
Куда пристроить… думали они! Враг прёт и людей не хватает, а я без дела болталась по управлению, часами выжидая под кабинетами судьбоносного вызова. Рвалась на фронт, но мои рапорты заворачивались один за другим. Ладыжин, сволочь, к этому приложил свою лапу. Как минимум на двоих рапортах я видела его подпись. Он и отпускать меня не хотел, но и рядом держать опасался. Помнил, чего ему стоило спихнуть бывшую любовницу и жену врага народа под заботливое крылышко Пичугина в Витебск. Если для меня вынужденная ссылка прошла без особых последствий, то Паше пришлось прикрывать свой тыл женитьбой на родственнице Горладзе близкого друга и соратника Берия. Кстати, познакомил будущих супругов непосредственный начальник Ладыжина Богдан Кобулов комиссар ГБ II ранга и первый заместитель Меркулова. Вот Пашенька и осторожничал, прощупывая почву. А вдруг влиятельной родне не понравится, что старший майор ГБ так печётся о своей бывшей пассии? Боялся мой любовничек, но не смерти. Такие, как он, страшатся потерять нисколько жизнь, как власть.
Так вот, никаких движений в мою сторону Пашины покровители не делали. Заняты были более важными делами. Красная Армия откатывалась ближе к Москве. Контрнаступление на Лепельском направлении провалилось. Сотни солдат оказались в плену у фашистов, и столько же выходило из окружения. Настоящий коллапс из людей, который нужно было кому-то разгребать. И меня с глаз долой перевели к Супроненко в управление по делам военнопленных и интернированных (УПВИ) НКВД СССР. Теперь в мои обязанности входила фильтрация солдат вышедших из окружения и сбежавших из плана. Вдруг среди них затесался предатель, дезертир или, того хуже, диверсант?
В большинстве случаев мне попадались настоящие герои. Пожалеть своих подчинённых и, сохранив им жизни, вывести из настоящего ада, или организовать сопротивление в фашистском лагере, пробив себе дорогу на свободу, достойно награды. Но, к сожалению, избежавших смерти у наших врагов, ждала не менее жестокая проверка у своих же товарищей. И здесь уже либо ты расцелованный удачей счастливчик, попадаешь к нормальному сотруднику НКВД, либо в овраг с дыркой в груди.
Тех, кто попадал ко мне, я особо не мурыжила. Стандартные вопросы, очные ставки с товарищами по несчастью, и мой оправдательный вердикт с напутствием: «Иди воюй дальше!». Но спустя полгода мой коллега лейтенант Копыльцев засомневался в моей компетенции, о чём в письменной форме сообщил куда и кому следует. Видите ли, у меня все герои, а враги-то где?
- А враги, Феденька, на передовой. Не хочешь туда съездить вместо этих ребят? – говорю я любителю палочек.
Такие специалисты, как Копыльцев, предпочитали подписываться под чужими жизнями, исходя из палочной системы. Вот сколько должно было быть предателей Родины, для скоростного продвижения по карьерной лестнице, столько Феденька и найдёт. Мерзкий тип. Он напоминал мне Голубева. Тот тоже так старался.
- Ты что меня трусом считаешь?! – взревел лейтенант, швыряя на стол дела солдат, которые я вела.
- Да ты и сам это прекрасно знаешь, - не скрывая пренебрежения, бросаю ему в ответ.
Вот эта перебранка и вылезла мне боком. В конце недели за мной пришли. К стенке, правда, не поставили. Не успели. Но приложится пару раз по лицу и сломать ломаное-переломанное ребро времени у моих коллег хватило. Не Пашенька мне тогда помог. Испугавшись за свою задницу, эта сволочь отошла в сторону. Пичугин заступился. Он-то и забрал меня прямо с допроса.
- Ну, что договорилась?! – сквозь зубы цедил полковник, ведя меня полусогнутую по мрачному коридору тюрьмы. – Говорил же никому твоя правда не нужна! На утрись! – и, достав из кармана платок, всунул его в мою ладонь.
- Яновна, возьми Марусю с детками с собой в другой раз, а? Не могу я воевать. Сердце у меня тревогой щемит за них, - говорит Петрович и дёргает поводья.
Орешек уж совсем плетётся. Так до условленного места и завтрашнему утру не доберешься.
- Петрович, была бы моя воля, я бы всех забрала, - вытащив соломинку изо рта, и, приподнимаясь на телеге, отвечаю партизану.
Жалко мне мужика, но помощь ничем не могу. За семьёй простого партизана пассажирский самолёт в глубокий вражеский тыл не отправят. Он понятливо кивает головой и, шумно вздыхая безнадёгу, снова дёргает поводья, подгоняя коня.
- Нехотя идёт, зараза. Дорога ему не нравится, - уже бубнит о своём Петрович.
Вот и поговорили. Он и так особо не разговорчив. Теперь и вовсе молчать будет. То, что коня подгоняет, правильно. Сумерки в лесу уже начали сгущаться, а до импровизированного аэродрома километров десять, ни меньше.
Вернув жеванную соломинку обратно в рот, я откинулась на мягкое сено. Устала жутко и спать хочется, а нельзя. На этом куске дороги частенько полицаи шастают. Здесь неподалёку хутор, где предприимчивая бабка гонит самый лучший самогон в округе. Вот к ней в гости наведываются все кому не лень. А чаще всего не лень у полицаев. Выпить этот сброд, ох, как любит.
Лежу и щурясь рассматриваю медленно качающиеся ветви деревьев над головой. И вроде бы даже вырубилась на несколько минут от монотонных звуков леса, как меня будит шёпот Петровича.
- Яновна, впереди полицаи.
Без суеты сажусь в телеге, попутно поправляя платье и платок, пряча длинную косу. Надо бы обрезать её, пока до могилы не довела. По легенде я дочка Петровича Алеся. Девушка скромная и незаметная. В войну всем красивым надо сидеть тише воды и ниже травы. У мужиков от вседозволенности чердак подтекает.
- Тшшш, папаша, мы же из Витебска в Жарки едем, - успокаиваю я Петровича, а сама под сеном нащупываю на всякий случай пистолет.
- Если что, я того пузатого кнутом по морде огрею, а ты в тощего стреляй, - решительно говорит партизан, пристально следя за приближающимися к нам вражьими мордами.
Я недолюбливаю жирных мужиков. Считаю их ленивыми и неповоротливыми. Настоящий мужик на месте не сидит и жопу не отращивает, ему есть чем заняться, особенно, в деревне. А тот, что крутил с больным нажимом педали в сторону Петровича, напомнил мне раскормленного аж до треска в боках борова. Такой же раздутый, розовощекий, лысый с глазками бусинками, утопленными в жиру, и вздёрнутым носом. Ну точно свиное рыло, а не лицо человека. Закрученного хвостика только не хватало, чтобы окончательно завершить образ хряка.
Одежонка полицая на нём тоже нелепо сидела. Пуговицы на пузе не сходились. Штаны не в чёрный цвет, серые. Явно не с барского фашистского плеча, а, скорее всего, из своих старых запасов. На такие огромные жопы германская промышленность ещё не шила. Размер выбивался из мифических параметров истинных арийцем. Да, если честно, не всем перепадало сие обмундирование. Обычно, ходили как есть. Даже босиком, но недолго, пока с кого-нибудь не стащат добротные сапоги. Отличительным знаком, что местный оборванец состоит на службе у оккупантов, была повязка с надписью «Polizei». И всё, в остальном кто на что горазд. Хоть телогрейка на голое тело. Хозяева чхали на внешний облик своих подхалимов. Главное, чтобы народ в страхе и повиновении держали. Ну и кланялись при встрече как можно ниже.
Едет этот хряк и матерится. Велосипед под ним на ямках чуть ли не разваливается. То цепь промотается, то заклинит, то противно заскрипит. Опять ухаб, пузо, как мешок подпрыгивает кверху, и матерные эпитеты летят в наши с Петровичем уши. Сплошное недоразумение на велосипеде, а не мужик, подкатывается к нашей телеге. Смотрит, лупая глазенками и утирая рукавом ручьи пота со лба. Надышаться хряк не может.
Второй, что по тоньше и по моложе, едва выглядывает из-за обширных габаритов, явно главного в их тандеме. Да, и особой опасности я от заморыша не почувствовала. Тень на фоне упитанного полицая. И если хряк был вооружён немецким автоматом и пистолетом советского образца, у парня на плече висела старая охотничья двустволка. Ещё и авоськи с бутылями мутного самогона тормозили его на случай перестрелки. Так что хряк сделал нам явное одолжение, когда взгромоздил все будет бутылки на заморыша и его велосипед, а сам решил поехать налегке.
- Стой! Хто такiя? – хоть и отдышался чуток, но слова с трудом вылетали из его глотки.
Автомат на нас не наставил. Не посчитал нужным? А зря. Я уже мысленно просчитала все возможные варианты развития событий, и, кстати, не в их пользу.
- Васiль Бабiч з дачкой. Едзем з Вiцебска у Жаркi, - быстро перешёл на белорусский Петрович, зная что этим лишь дай повод придраться.
И для справки. Сами полицаи говорили на тарасянке, коверкая русские и белорусские слова. Да и их показушный патриотизм имел цену в эквиваленте немецких марок. Советскими рублями они тоже не брезговали. Но с золотом у предателей Родины была особенная любовь. Добывая его, не гнушались ни воровством, ни убийствами.
- А хто гэта у вас у Жарках? – хрипит полицай, подходя ближе ко мне.
Его поросячьи глаза ползают по мне сверху вниз. Обычно мне льстит мужское внимание такого рода, но интерес этого борова вызвал омерзение до глубины души. Ещё и долетавший до моих ноздрей удушающий перегар заставил непроизвольно скорчить соответствующую гримасу. Он это заметил и так гаденько ухмыльнулся, что у меня холодок пробежал меж лопаток. Нет не от страха, а от отвращения. Мне противно даже само осознание того, что это животное уже имеет меня в своих грязных мыслях.
- Так сват мой Тарасевiч, - продолжает врать Петрович, называя первую пришедшую на ум фамилию, а сам косится на меня, глазами указывая в сторону заморыша.
Мол, рокировка у нас, Леся. Я беру на себя худого, а ты этого, что поближе к тебе. Да, я так и хотела сделать.
- Няма такого, - хрюкает довольно боров и, швырнув на дорогу велосипед, тянется ко мне жирными лапищами.
- Мальцы, вы чаго? – изображает суетливую растерянность Петрович.
- Маучы, дзед! – гаркает полицай, на секунду отвлекаясь от меня.
Мне хватает это мгновения, чтобы вытащить из-под сена пистолет и нажать на курок.
Бах! И по пузу борова расползается красное пятно. А запоздавший хлесткий удар кнутом, срывает дикий ор заморыша. Он, закрыв ладонями окровавленное лицо, падает на землю и качается вопя раненным зверем. Это безумие длится всего несколько секунд, пока два моих точных выстрела не прекращает агонию крикливого полицая и его уже хрюкающего черной кровью дружбана.
Всё. Опускаю пистолет, и без сожалению смотрю на трупы предателей. А знаете, какая мысль в голове? Чёрт. Лес-то не совсем глухой и, звуки выстрелов, вполне могли услышать в Жарках. Деревня всего в пяти километрах от сюда. Да и там где два полицая, могут быть и десять. Столько самогона они же не для себя тащили? В два горла литров тридцать не влезет. Значит, ждут их где-то. Не исключено, что в Жарках.
Это, наверно, неправильно и многие меня осудят. Но смерть стала для меня обыденностью. Я легко нажимала на курок, забирая чужие жизни. Да и с началом войны перестала вести счёт скольких людей отправила на тот свет. Знаете, это как рабочий на заводе. Вот приходит после училища на первую в жизни смену, встаёт за свой первый станок, и начинает точить болванки. Одна, вторая, третья, четвертая, пятая… , а через год доходит до полного автоматизма и даже закрытыми глазами он будет выдавать такие же болванки. Уже, правда, не считая их. Так и я. С одной только разницей. Мой завод – это война. Мой станок – это пистолет. Мои болванки – это жизни врагов. И я не испытываю к ним ни сострадания, ни жалости, ни сожаления.
Вот и сейчас, забрав две жизни, спокойно убрала пистолет и с таким же спокойствием сказала вздыхающему Петровичу:
- Надо в овраг их стащить и валежником забросать, а ты, от греха подальше, другой дорогой в отряд возвращайся.
- Да понятно всё, - соглашается партизан, - их искать будут. Вон сколько самогона набрали. Эх, – поддел он стёкла разбитых бутылок, - тут ещё долго вонять будет. Столько самогона, да в землю.
Сетует мужик, рассматривая лужи местного пойла.
- Ехать надо, а не сомнительное добро жалеть, - напомнила я про самолёт
В случае отсутствия опознавательных костров пилот развернётся обратно, а мне срочно нужно было в Москву. Петрович всё это прекрасно понимал, поэтому больше не разглагольствовал. Схватив заморыша за ноги, потащил его к оврагу. Я же принялась носить туда же авоськи с остатками бутылок, потом откатила велосипеды и, отломав несколько веток, кое-как замела песком лужи от самогона и крови. Борова пришлось тащить вдвоем. Тяжёлый гад оказался! Такого и лошадь с трудом на себе бы несла. Подтащив его к образовавшейся из заморыша и велосипедов куче, так оставили. И Петрович принялся забрасывать всем что попадалось под руку. Я отошла чуть в сторону перевести дух. Вспотела, пока тушу эту тащила.
- Знаешь, имя Алеся - древнее, языческое. Защитница значит. Воительница, - говорит вдруг дед, разгибая спину и не поворачиваясь ко мне. – Но воин без души несёт смерть, а не защиту.
- Ты к чему это, Петрович, а?
Курить хочется. Нельзя. Дым в лесу за десятки километров учуять можно. Ну и чёрт с ним! Выстрелы уж точно в Жарках услышали, и моя доза никотина хуже не сделает.
Достаю портсигар, подарок Пичугина старшего, и, подкурив сигарету, выдыхаю густое облако дыма. Тишина. Даже птицы не поют. Слышу лишь своё дыхание, да ровный стук сердца. Надо же когда-то мне говорили, что у меня нет того самого сердца. И вот прошло совсем немного времени, и я узнаю, что души тоже нет.
Может, я не живая? Умерла… или это всё мне снится? Нет. Я живу. Просто представления о справедливом возмездии у меня с Петровичем разняться. Не дожидаясь новых философских умозаключений старого партизана, говорю:
- Есть у меня душа, но не каждый рассмотрит, - и, бросив недокуренную сигарету на пузатую тушу, киваю на телегу. – Поехали, пока не поздно.
Петрович опять вздохнул и побрёл к Орешку. Конь у него был на редкость спокойный. Хоть у самого уха стреляй, а он даже не взбрыкнет. Не глухой, просто старый, но верный, как собака, только хозяина слушался.
Оставшуюся часть пути мы проехали без эксцессов, и меня благополучно забрала девочка на У-2.
ГЛАВА 3.
Война переломала многих, в том числе и меня. Если раньше где-то в глубине души во мне теплилась вера во что-то прекрасное в человеке, но уже к концу сорок первого горькое разочарование камнем упало на сердце. Всё-таки моральных уродов в нашем мире огромный перевес. Поэтому и живём в бесконечных войнах и беспросветном мракобесии.
Дорога до первопрестольной выдалась муторной и долгой. Так что было о чём подумать и кого вспомнить.
В Москве в сорок первом меня никто не ждал. Документы, что я привезла, были как нельзя кстати, и на этом всё. Указали на дверь. Мол, мы подумаем куда вас пристроить.
Куда пристроить… думали они! Враг прёт и людей не хватает, а я без дела болталась по управлению, часами выжидая под кабинетами судьбоносного вызова. Рвалась на фронт, но мои рапорты заворачивались один за другим. Ладыжин, сволочь, к этому приложил свою лапу. Как минимум на двоих рапортах я видела его подпись. Он и отпускать меня не хотел, но и рядом держать опасался. Помнил, чего ему стоило спихнуть бывшую любовницу и жену врага народа под заботливое крылышко Пичугина в Витебск. Если для меня вынужденная ссылка прошла без особых последствий, то Паше пришлось прикрывать свой тыл женитьбой на родственнице Горладзе близкого друга и соратника Берия. Кстати, познакомил будущих супругов непосредственный начальник Ладыжина Богдан Кобулов комиссар ГБ II ранга и первый заместитель Меркулова. Вот Пашенька и осторожничал, прощупывая почву. А вдруг влиятельной родне не понравится, что старший майор ГБ так печётся о своей бывшей пассии? Боялся мой любовничек, но не смерти. Такие, как он, страшатся потерять нисколько жизнь, как власть.
Так вот, никаких движений в мою сторону Пашины покровители не делали. Заняты были более важными делами. Красная Армия откатывалась ближе к Москве. Контрнаступление на Лепельском направлении провалилось. Сотни солдат оказались в плену у фашистов, и столько же выходило из окружения. Настоящий коллапс из людей, который нужно было кому-то разгребать. И меня с глаз долой перевели к Супроненко в управление по делам военнопленных и интернированных (УПВИ) НКВД СССР. Теперь в мои обязанности входила фильтрация солдат вышедших из окружения и сбежавших из плана. Вдруг среди них затесался предатель, дезертир или, того хуже, диверсант?
В большинстве случаев мне попадались настоящие герои. Пожалеть своих подчинённых и, сохранив им жизни, вывести из настоящего ада, или организовать сопротивление в фашистском лагере, пробив себе дорогу на свободу, достойно награды. Но, к сожалению, избежавших смерти у наших врагов, ждала не менее жестокая проверка у своих же товарищей. И здесь уже либо ты расцелованный удачей счастливчик, попадаешь к нормальному сотруднику НКВД, либо в овраг с дыркой в груди.
Тех, кто попадал ко мне, я особо не мурыжила. Стандартные вопросы, очные ставки с товарищами по несчастью, и мой оправдательный вердикт с напутствием: «Иди воюй дальше!». Но спустя полгода мой коллега лейтенант Копыльцев засомневался в моей компетенции, о чём в письменной форме сообщил куда и кому следует. Видите ли, у меня все герои, а враги-то где?
- А враги, Феденька, на передовой. Не хочешь туда съездить вместо этих ребят? – говорю я любителю палочек.
Такие специалисты, как Копыльцев, предпочитали подписываться под чужими жизнями, исходя из палочной системы. Вот сколько должно было быть предателей Родины, для скоростного продвижения по карьерной лестнице, столько Феденька и найдёт. Мерзкий тип. Он напоминал мне Голубева. Тот тоже так старался.
- Ты что меня трусом считаешь?! – взревел лейтенант, швыряя на стол дела солдат, которые я вела.
- Да ты и сам это прекрасно знаешь, - не скрывая пренебрежения, бросаю ему в ответ.
Вот эта перебранка и вылезла мне боком. В конце недели за мной пришли. К стенке, правда, не поставили. Не успели. Но приложится пару раз по лицу и сломать ломаное-переломанное ребро времени у моих коллег хватило. Не Пашенька мне тогда помог. Испугавшись за свою задницу, эта сволочь отошла в сторону. Пичугин заступился. Он-то и забрал меня прямо с допроса.
- Ну, что договорилась?! – сквозь зубы цедил полковник, ведя меня полусогнутую по мрачному коридору тюрьмы. – Говорил же никому твоя правда не нужна! На утрись! – и, достав из кармана платок, всунул его в мою ладонь.
