Я оглядываюсь. Ага, вот сестринская, вот пост… о! Удача!
На спинке стула висит чей-то плащ. Рядом стоят ботинки. Грубые, тяжелые, и мне они явно велики, но тут уж не до жиру! Я сдергиваю плащ, заворачиваю в него ботинки – и припускаю к лестнице. Пригодится.
Найти отделение, в котором я лежала, несложно. Это отдельный корпус, этакое государство в государстве. Для богатых.
Почему все не там?
Так не поместились.
Вот и окно ротмистра.
Заходить в отделение? Ну уж – нет. А вот пару камешков докинуть я смогу, благо, окно открыто.
Потребовалось целых четыре камня, прежде, чем Андрей Васильевич выглянул в окно. Я прикусила губу.
Несколько дней. Всего лишь пара дней, и такие перемены?
Истоков выглядел лет на пять старше. Прищурился, на зрении тоже сказалось, узнал меня и кивнул на беседку. Туда я и отправилась.
Ждать пришлось минут двадцать, прежде, чем Андрей Васильевич возник на пороге.
- Мария!
Я молча бросилась ему на шею – и разревелась.
Отдаю должное деликатности мужчины.
Меня просто гладили по голове, пока я не пришла в себя. Потом продолжили, пока не улеглись последние всхлипывания. А потом я сорвала здоровущий виноградный лист, высморкалась, и улыбнулась.
- Спасибо…
- Я уж и не надеялся свидеться.
И голос надтреснутый.
- Болезнь…
- Проклятие прогрессирует. Думаю, еще дней десять, вряд ли больше.
Слезы катятся сами собой. Но…
Не надо!
Андрей Васильевич этого не оценит. А вот…
Я решительно вытираю нос рукавом.
- Андрей Васильевич, у меня для вас есть интересная история. Надеюсь, вы сможете ей с кем-то поделиться?
- Расскажите, Мария?
Я поудобнее устраиваюсь на скамейке – и принимаюсь пересказывать. Что-то из дневника княжны, что-то из моих личных впечатлений… Милонега я сдала, как металлический лом на базу.
Андрей Васильевич внимательно слушал. Кивал…
- Мария, это важно. Сможете вы завтра…
- Завтра меня здесь не будет, - я подняла голову и поглядела ему прямо в глаза. – Я хочу уехать.
Нельзя сказать, что я сильно удивила собеседника.
- Не проще ли будет остаться?
- Нет, вряд ли. Отец меня защищать не будет…
- Вашему отцу сейчас не до того, Мария.
- Вот как?
Приязни к папеньке я не испытывала. Ни разу. Не огрело ли и его кирпичом по маковке? До просветления?
- Ваша мачеха умерла. Примерно, час назад. Помочь не смогли, сильная травма…
Мне осталось только пожать плечами.
Ну и что?
Умерла – так умерла. Вот уж кого не жалко.
- Я видела, что с ней беда, но помочь уже не могла. Она бы меня, кстати, не пожалела. Так что… я плакать не стану.
- Князь сейчас там, в корпусе… он безутешен.
- Не уехал домой? Странно…
- У него нога сломана. И синяки – врачи его до завтра оставили.
И опять мне не жалко. Хоть и отец. Якобы.
- А Демидова вы там не видели?
- Нет…
- Может, повезло и он померши? – понадеялась я. Потом подумала пару минут. – Нет, удирать все равно надо.
- Не уверен, что вы принимаете правильное решение, Мария.
- Сама не уверена, - вздохнула я. – Но почему-то мне кажется, что так спокойнее.
Андрей Васильевич покачал головой.
- Куда вы поедете?
- В Березовский. – Ответ я уже знала. – Съезжу к Кальжетовым, подумаю о жизни…
- Одна. Вы рискуете…
- Я всю жизнь рискую. Кстати – что цесаревич?
- Жив. У него просто сотрясение мозга.
- Что ж. Значит, у него есть мозг.
Ротмистр невольно улыбнулся, хотя шуточка вышла рискованная. Здесь за такие и посадить могут.
- А вот у его невесты тяжелые переломы ног.
Александру мне жалко не было.
- Свадьба откладывается на неопределенное время?
- Да, думаю – да.
Я пожала плечами.
- Значит, это судьба.
Андрей Васильевич задумчиво смотрит на меня.
- Мария, я не смогу вас отговорить от побега?
- Нет.
- Тогда… вы можете подождать меня немного?
Я могла.
Что я теряла? Да ничего, до утра время еще есть.
Впрочем, стоило мне остаться одной, и в голову полезли нехорошие мысли.
А если сейчас Андрей Васильевич придет с кем-то? Если сдаст меня охранке?
Если…
Так, спокойно.
Ничего страшного не происходит. Я не хочу разочароваться в человеке, но вдруг все и обойдется?
На всякий случай я вышла из беседки и прошлась чуть поодаль. Скажу, ноги разминала.
Ноги, кстати, мерзли. Надо одеться, обуться, да и попробовать…
От халата, что ли, рукава оторвать? И как портянки их?
Надо попробовать, иначе я просто ноги сотру. Ботинки-то и грубые, да и чужие, брезгливо просто. Да и косу хорошо бы переплести, жемчуга вынуть. Займусь пока?
А пожалуй что…
Андрей Васильевич вернулся один.
При полном параде, в форме, спокойный и сосредоточенный.
- Мария?
Я вышла из тени.
- Андрей Васильевич?
- Идемте.
- Куда? – искренне удивилась я.
- Я провожу вас. Посажу на поезд и даже платочком помашу вслед.
Я открыла рот. Закрыла.
Еще раз открыла и наконец, выдавила.
- Андрей Васильевич, вам же нельзя…
- Мне как раз уже все можно, - горько улыбнулся ротмистр. – Мария, вы ведь почти ничего не знаете. Как нанять извозчика, доехать до вокзала, расплатиться, как договориться с проводником, у вас же нет никаких документов…
И поди, поспорь.
Он прав на сто процентов. Да, я решу эту проблему так или иначе, но с ним все будет проще и легче. Только вот…
- Андрей Васильевич, у вас могут быть неприятности.
- Мария, я умираю.
Коротко, четко и по делу.
Действительно, какие уж тут неприятности? Вряд ли ему можно хоть чем-то пригрозить. Он уже приговорен.
- Андрей Васильевич…
Быстрый взгляд на мои ноги.
- Давайте я помогу вам одеться.
Сделать из рукавов халата подобие носков, надеть ботинки, завернуться в плащ…
Все было проделано достаточно быстро, и Андрей Васильевич повел меня вглубь парка.
- Там в заборе дыра. Для контрабанды.
Я кивнула и послушно последовала за ним.
Ожидала подвоха, но все было тихо. Мы спокойно вышли с территории больницы, хотя и через дыру в заборе, мы спокойно пошли по ночным улицам.
Андрей Васильевич предложил мне руку, и я взяла его под локоть.
Попробовала посмотреть своим «взглядом».
М-да.
Человека окружает как облако – аура. У кого ярче, у кого бледнее, этакое размытое цветовое образование.
У Андрея Васильевича были только жалкие лохмотья.
Магия или болезнь, не знаю, как это правильно назвать, но его просто разъедала черная гадкая клякса. И прикоснуться к ней было опасно.
Я отчетливо понимала это.
Вот, видишь ты капкан. Ясно же – не трогай. Опасно.
Так и тут.
Не с моим опытом, не с моими знаниями.
Вот так. Другой мир, магия, а медицина и тут бессильна. И почему так несправедливо? Какая-то сволочь, типа того же Демидова – живет, об асфальт не расшибешь, а хороший человек…
Промысел Божий неисповедим?
Или, как говорил, один мой знакомый священник, еще и в той жизни, почему сволочи живут дольше? Им шанс дают раскаяться. Чтобы осознали и не губили себя…
Что-то я сомневалась в большом числе раскаявшихся, ну и фиг с ним. Не до теологии…
Ночные улицы Москвы казались темными и таинственными. Из подворотен показывались тени, но Андрей Васильевич уверенно шел вперед.
Да, одна я бы тут со страху описалась. А с ним и спокойно, и не страшно…
Вот и несколько извозчиков. Андрей Васильевич оглядел их, выбрал одного и подошел к пролетке. Постучал костяшками пальцев по лакированному боку.
- Ась? – встрепенулся водитель кобылы.
- До вокзала нас довези, любезнейший.
- Двугривенный, барин.
- И пятачка тебе хватит.
- Мне-то да, так лошадке ж тоже надо, - ухмыльнулся «Ванька».
Андрей Васильевич улыбнулся.
- Ладно. Тебе пятачок, да лошадке гривенник.
- Эх, вы и черта уговорите, барин.
Андрей Васильевич подсадил меня в пролетку, потом сел сам.
Извозчик свистнул, щелкнул кнутом, но лошадку, кстати, не ударил.
- Эх, пошла, Манька!
Лошадь двинулась мерным спокойным шагом.
Я посмотрела на Андрея Васильевича, но тот показал кивком на извозчика и покачал головой, прикладывая палец к губам.
Поняла.
Все, что здесь будет сказано, будет растрезвонено по всей столице.
Помолчим.
Ехали мы минут двадцать неспешным шагом. Пару раз навстречу показывались другие экипажи. Пролетка с пьяным господином, карета, потом еще одна…
Я молчала.
Молчал и ротмистр, сжимая мою ладонь в своих руках. Нет, никакой влюбленности, ничего такого. Просто чувства мужчины, который волнуется за близкую женщину. Вот и все.
Вокзал…
Громадное здание.
Часы, башня, большие двери…
Мраморная лестница, львы на постаментах, освещенные окна…
Только вот мы идем мимо.
Я с удивлением поглядела на ротмистра.
- Андрей Васильевич?
- Вам туда нельзя, Мария.
- Почему?
- Из-за моих коллег. И – у вас нет документов.
Я вздохнула.
- Да уж. Но я попробую решить эту проблему.
Я пока плохо представляла, как именно, но… кто знает?
Что у нас – в моргах неопознанных трупов не бывает? И нельзя найти тех, кто документами торгует?
- Я бы помог, но это нужно несколько дней, - развел руками Андрей Васильевич.
- Вы уже помогли мне больше, чем родной отец.
Ответом мне стала грустная улыбка.
- Идемте, Мария.
Несколько поездов, я такие только в старых фильмах видела. Еще в черно-белых…
Только эти еще более древние, немного непривычной формы…
Хорошо хоть не дилижансы. И на том спасибо…
По какому признаку Андрей Васильевич выбрал тот самый поезд – я не знаю. И проводника – тоже. Но его взгляд упал на продувного мужчину лет сорока, полненького, с округлым пузиком, и между ними завязался оживленный разговор.
Я в нем понимала, в лучшем случае, одно слово из трех. Прислушивалась, но…
Жаргон какой-то?
Да, наверное.
Мужчины разговаривали, я поглядывала по сторонам.
Вагоны, вагоны…
Люди садятся в вагоны, люди провожают друг друга…
Последние вагоны явно с каким-то грузом, это понятно даже мне. Они закрытые, при них охрана… это хорошо. Спокойнее ехать будет.
Наконец мужчины договорились, и Андрей Васильевич протянул проводнику несколько купюр. Я шагнула вперед, но наткнулась на предупреждающий взгляд.
И – смолчала.
- Мы сейчас попрощаемся, и я девушку сам посажу в купе. А ты по приезде мне ответишь, как довез, понял?
Проводник закивал.
Андрей Васильевич положил руки мне на плечи.
- Будьте счастливы, Мария.
И я не удержалась.
Ткнулась лицом ему в плечо, слезы сами побежали…
Я сильная?
Нет.
Здесь и сейчас, рядом с этим мужчиной, я понимаю, что такое настоящая сила. Когда человек идет и делает то, что должен. Вопреки любым обстоятельствам, вопреки самой смерти.
Почему таких мужчин мало?
Теплая рука гладит меня по волосам.
- Машенька… не плачь, родная. Все будет хорошо, обещаю. Ты еще молодая, ты будешь жить долго и счастливо, и за себя, и за нас с Алиной…
Слезы потекли еще сильнее.
Усилием воли я загнала их поглубже, шмыгнула носом. Может, и не аристократически, но платка-то у меня нет!
- Прощайте, Андрей Васильевич.
- Прощайте, Мария.
Слова пусты. За нас сейчас говорят наши глаза.
Доля секунды, не больше, а потом мы отводим взгляды. Слишком многое мы поняли друг о друге.
- Отец…
- Дитя мое…
Ни сказано ни слова. Но слова повисают в воздухе.
Как можно стать такими родным за несколько встреч? А вот можно. Только если сказать все это, я и уехать-то не смогу. Никак не смогу…
Я порывисто обнимаю мужчину и крепко целую в щеку.
И получаю в ответ отеческий поцелуй в лоб. Андрей Васильевич крестит меня.
- Храни тебя Господь, дитя мое…
Купе оказывается вполне комфортным.
Два диванчика, никаких верхних полок. Оно рассчитано на двоих людей, не больше.
Есть места для багажа, но мне они не нужны. Все равно ничего у меня нет…
Андрей Васильевич стоит на перроне до последнего. Я смотрю в окно, он смотрит на меня, машет рукой, когда поезд тронулся…
Раздеваться я начинаю только когда фигура ротмистра скрывается из вида. И в кармане халата…
Как он умудрился?
Когда?
Небольшой кошелек черной кожи. Портмоне.
Открываю его.
Несколько крупных купюр, горсть мелочи, записка, нацарапанная наспех, карандашом на уголке газеты. Медленно читаю.
- Храни тебя Господь, дитя мое…
И не откажешься.
Эх, Андрей Васильевич…
За окном мелькают дома, деревья….
Стук в дверь заставляет меня завернуться в плащ. Проводник чуть смущается.
- Госпожа…
- Да?
- Господин просил принести…
На второй диванчик ложится три платья.
- Откуда это?
- Дамы ездят, забывают иногда…
Действительно, глупый вопрос.
Приглядываюсь к платьям.
Одно отбраковываю сразу. Винно-красный шелк, черное кружево, вырез до… этого самого. Ясно какая дама и какого сорта его забыла. Подозреваю, даже в каких обстоятельствах.
Два других поприличнее.
Коричневое сукно и серый бархат.
Увы, придется выбрать сукно. У него есть один большой плюс – пуговицы спереди. Да, это заявка – я из простого народа, у меня нет служанки. Ну и пусть, мне ли сейчас привлекать внимание?
Бархат выглядит намного благороднее, разве что на подоле пятно от чего-то жирного. Но множество мелких пуговиц сзади, тонкое кружево отделки…
Нет, это просто не то.
Выбираю коричневое сукно.
- Иголка и нитки найдутся?
- А то как же, госпожа.
- Сколько с меня?
- Господин все оплатил, не извольте беспокоиться…
И вновь по щеке сбегает непрошенная слезинка.
Ах, Андрей Васильевич…
Прощайте. И простите меня за все. Я вас никогда не забуду. И сына назову Андреем.
Интерлюдия.
Андрей Васильевич бодро шагал по ночной Москве.
На душе у него было легко и весело, как не было уже давно, с того самого черного дня…
Легко ли узнать, что ты умираешь?
Обречен, и никто не может для тебя ничего сделать?
Поверьте, это очень тяжко. Осознание собственной смерти свалилось на Истокова, как каменная плита на плечи, придавило, расплющило…
Когда сразу – не так больно, наверное.
Вот ты был, а потом тебя не стало, и разве что кто-то тебя оплачет. И не больно, и не страшно…
А тут…
Лежишь, и вспоминаешь свою прошлую жизнь, и понимаешь, что ничего-то в ней такого и не было.
Настоящего.
Разве что Алина.
Синие глаза, светлые волосы, улыбка, поляна с ромашками, платье с такими же ромашками… горькое сожаление о своей глупости.
Да, он получил следующий чин, он продвинул свою карьеру…
И что толку?
Натали с детьми навещала его в больнице, а он смотрел, и понимал, что они – чужие, совсем чужие.
И с этой нарядной женщиной в платье по последней лондонской моде, и с этими манерными девушками, которые жеманно растягивают слова, и даже с сыном, который вырос избалованным и изнеженным.
Строил он карьеру, строил…и что?
И пепелище…
И горькие сны, приходящие по ночам, скручивающие мышцы болезненной судорогой, и проклятье, разъедающее тело и душу…
И вдруг касание теплой руки.
И взгляд серьезных темно-серых глаз.
Мария…
Похожая на Алину – и совершенно другая. Хрупкая и беззащитная, умная и отважная, серьезная и не по годам рассудительная – и в то же время удивительно наивная.
Ах, Мария…
Тебе плохо? Так помоги тому, кому еще хуже.
Андрей Васильевич не определял свои чувства. Это было не сексуальное влечение, нет. Не любовь, не привязанность. Скорее, некое родство душ.
Да, именно так.
Две раненых души, два одиночества.
Княжна могла быть его дочерью по возрасту. И хотелось помочь, защитить, отогреть… что он мог ей дать?
На спинке стула висит чей-то плащ. Рядом стоят ботинки. Грубые, тяжелые, и мне они явно велики, но тут уж не до жиру! Я сдергиваю плащ, заворачиваю в него ботинки – и припускаю к лестнице. Пригодится.
***
Найти отделение, в котором я лежала, несложно. Это отдельный корпус, этакое государство в государстве. Для богатых.
Почему все не там?
Так не поместились.
Вот и окно ротмистра.
Заходить в отделение? Ну уж – нет. А вот пару камешков докинуть я смогу, благо, окно открыто.
Потребовалось целых четыре камня, прежде, чем Андрей Васильевич выглянул в окно. Я прикусила губу.
Несколько дней. Всего лишь пара дней, и такие перемены?
Истоков выглядел лет на пять старше. Прищурился, на зрении тоже сказалось, узнал меня и кивнул на беседку. Туда я и отправилась.
Ждать пришлось минут двадцать, прежде, чем Андрей Васильевич возник на пороге.
- Мария!
Я молча бросилась ему на шею – и разревелась.
***
Отдаю должное деликатности мужчины.
Меня просто гладили по голове, пока я не пришла в себя. Потом продолжили, пока не улеглись последние всхлипывания. А потом я сорвала здоровущий виноградный лист, высморкалась, и улыбнулась.
- Спасибо…
- Я уж и не надеялся свидеться.
И голос надтреснутый.
- Болезнь…
- Проклятие прогрессирует. Думаю, еще дней десять, вряд ли больше.
Слезы катятся сами собой. Но…
Не надо!
Андрей Васильевич этого не оценит. А вот…
Я решительно вытираю нос рукавом.
- Андрей Васильевич, у меня для вас есть интересная история. Надеюсь, вы сможете ей с кем-то поделиться?
- Расскажите, Мария?
Я поудобнее устраиваюсь на скамейке – и принимаюсь пересказывать. Что-то из дневника княжны, что-то из моих личных впечатлений… Милонега я сдала, как металлический лом на базу.
Андрей Васильевич внимательно слушал. Кивал…
- Мария, это важно. Сможете вы завтра…
- Завтра меня здесь не будет, - я подняла голову и поглядела ему прямо в глаза. – Я хочу уехать.
Нельзя сказать, что я сильно удивила собеседника.
- Не проще ли будет остаться?
- Нет, вряд ли. Отец меня защищать не будет…
- Вашему отцу сейчас не до того, Мария.
- Вот как?
Приязни к папеньке я не испытывала. Ни разу. Не огрело ли и его кирпичом по маковке? До просветления?
- Ваша мачеха умерла. Примерно, час назад. Помочь не смогли, сильная травма…
Мне осталось только пожать плечами.
Ну и что?
Умерла – так умерла. Вот уж кого не жалко.
- Я видела, что с ней беда, но помочь уже не могла. Она бы меня, кстати, не пожалела. Так что… я плакать не стану.
- Князь сейчас там, в корпусе… он безутешен.
- Не уехал домой? Странно…
- У него нога сломана. И синяки – врачи его до завтра оставили.
И опять мне не жалко. Хоть и отец. Якобы.
- А Демидова вы там не видели?
- Нет…
- Может, повезло и он померши? – понадеялась я. Потом подумала пару минут. – Нет, удирать все равно надо.
- Не уверен, что вы принимаете правильное решение, Мария.
- Сама не уверена, - вздохнула я. – Но почему-то мне кажется, что так спокойнее.
Андрей Васильевич покачал головой.
- Куда вы поедете?
- В Березовский. – Ответ я уже знала. – Съезжу к Кальжетовым, подумаю о жизни…
- Одна. Вы рискуете…
- Я всю жизнь рискую. Кстати – что цесаревич?
- Жив. У него просто сотрясение мозга.
- Что ж. Значит, у него есть мозг.
Ротмистр невольно улыбнулся, хотя шуточка вышла рискованная. Здесь за такие и посадить могут.
- А вот у его невесты тяжелые переломы ног.
Александру мне жалко не было.
- Свадьба откладывается на неопределенное время?
- Да, думаю – да.
Я пожала плечами.
- Значит, это судьба.
Андрей Васильевич задумчиво смотрит на меня.
- Мария, я не смогу вас отговорить от побега?
- Нет.
- Тогда… вы можете подождать меня немного?
Я могла.
Что я теряла? Да ничего, до утра время еще есть.
Впрочем, стоило мне остаться одной, и в голову полезли нехорошие мысли.
А если сейчас Андрей Васильевич придет с кем-то? Если сдаст меня охранке?
Если…
Так, спокойно.
Ничего страшного не происходит. Я не хочу разочароваться в человеке, но вдруг все и обойдется?
На всякий случай я вышла из беседки и прошлась чуть поодаль. Скажу, ноги разминала.
Ноги, кстати, мерзли. Надо одеться, обуться, да и попробовать…
От халата, что ли, рукава оторвать? И как портянки их?
Надо попробовать, иначе я просто ноги сотру. Ботинки-то и грубые, да и чужие, брезгливо просто. Да и косу хорошо бы переплести, жемчуга вынуть. Займусь пока?
А пожалуй что…
***
Андрей Васильевич вернулся один.
При полном параде, в форме, спокойный и сосредоточенный.
- Мария?
Я вышла из тени.
- Андрей Васильевич?
- Идемте.
- Куда? – искренне удивилась я.
- Я провожу вас. Посажу на поезд и даже платочком помашу вслед.
Я открыла рот. Закрыла.
Еще раз открыла и наконец, выдавила.
- Андрей Васильевич, вам же нельзя…
- Мне как раз уже все можно, - горько улыбнулся ротмистр. – Мария, вы ведь почти ничего не знаете. Как нанять извозчика, доехать до вокзала, расплатиться, как договориться с проводником, у вас же нет никаких документов…
И поди, поспорь.
Он прав на сто процентов. Да, я решу эту проблему так или иначе, но с ним все будет проще и легче. Только вот…
- Андрей Васильевич, у вас могут быть неприятности.
- Мария, я умираю.
Коротко, четко и по делу.
Действительно, какие уж тут неприятности? Вряд ли ему можно хоть чем-то пригрозить. Он уже приговорен.
- Андрей Васильевич…
Быстрый взгляд на мои ноги.
- Давайте я помогу вам одеться.
***
Сделать из рукавов халата подобие носков, надеть ботинки, завернуться в плащ…
Все было проделано достаточно быстро, и Андрей Васильевич повел меня вглубь парка.
- Там в заборе дыра. Для контрабанды.
Я кивнула и послушно последовала за ним.
Ожидала подвоха, но все было тихо. Мы спокойно вышли с территории больницы, хотя и через дыру в заборе, мы спокойно пошли по ночным улицам.
Андрей Васильевич предложил мне руку, и я взяла его под локоть.
Попробовала посмотреть своим «взглядом».
М-да.
Человека окружает как облако – аура. У кого ярче, у кого бледнее, этакое размытое цветовое образование.
У Андрея Васильевича были только жалкие лохмотья.
Магия или болезнь, не знаю, как это правильно назвать, но его просто разъедала черная гадкая клякса. И прикоснуться к ней было опасно.
Я отчетливо понимала это.
Вот, видишь ты капкан. Ясно же – не трогай. Опасно.
Так и тут.
Не с моим опытом, не с моими знаниями.
Вот так. Другой мир, магия, а медицина и тут бессильна. И почему так несправедливо? Какая-то сволочь, типа того же Демидова – живет, об асфальт не расшибешь, а хороший человек…
Промысел Божий неисповедим?
Или, как говорил, один мой знакомый священник, еще и в той жизни, почему сволочи живут дольше? Им шанс дают раскаяться. Чтобы осознали и не губили себя…
Что-то я сомневалась в большом числе раскаявшихся, ну и фиг с ним. Не до теологии…
***
Ночные улицы Москвы казались темными и таинственными. Из подворотен показывались тени, но Андрей Васильевич уверенно шел вперед.
Да, одна я бы тут со страху описалась. А с ним и спокойно, и не страшно…
Вот и несколько извозчиков. Андрей Васильевич оглядел их, выбрал одного и подошел к пролетке. Постучал костяшками пальцев по лакированному боку.
- Ась? – встрепенулся водитель кобылы.
- До вокзала нас довези, любезнейший.
- Двугривенный, барин.
- И пятачка тебе хватит.
- Мне-то да, так лошадке ж тоже надо, - ухмыльнулся «Ванька».
Андрей Васильевич улыбнулся.
- Ладно. Тебе пятачок, да лошадке гривенник.
- Эх, вы и черта уговорите, барин.
Андрей Васильевич подсадил меня в пролетку, потом сел сам.
Извозчик свистнул, щелкнул кнутом, но лошадку, кстати, не ударил.
- Эх, пошла, Манька!
Лошадь двинулась мерным спокойным шагом.
Я посмотрела на Андрея Васильевича, но тот показал кивком на извозчика и покачал головой, прикладывая палец к губам.
Поняла.
Все, что здесь будет сказано, будет растрезвонено по всей столице.
Помолчим.
Ехали мы минут двадцать неспешным шагом. Пару раз навстречу показывались другие экипажи. Пролетка с пьяным господином, карета, потом еще одна…
Я молчала.
Молчал и ротмистр, сжимая мою ладонь в своих руках. Нет, никакой влюбленности, ничего такого. Просто чувства мужчины, который волнуется за близкую женщину. Вот и все.
Вокзал…
***
Громадное здание.
Часы, башня, большие двери…
Мраморная лестница, львы на постаментах, освещенные окна…
Только вот мы идем мимо.
Я с удивлением поглядела на ротмистра.
- Андрей Васильевич?
- Вам туда нельзя, Мария.
- Почему?
- Из-за моих коллег. И – у вас нет документов.
Я вздохнула.
- Да уж. Но я попробую решить эту проблему.
Я пока плохо представляла, как именно, но… кто знает?
Что у нас – в моргах неопознанных трупов не бывает? И нельзя найти тех, кто документами торгует?
- Я бы помог, но это нужно несколько дней, - развел руками Андрей Васильевич.
- Вы уже помогли мне больше, чем родной отец.
Ответом мне стала грустная улыбка.
- Идемте, Мария.
Несколько поездов, я такие только в старых фильмах видела. Еще в черно-белых…
Только эти еще более древние, немного непривычной формы…
Хорошо хоть не дилижансы. И на том спасибо…
По какому признаку Андрей Васильевич выбрал тот самый поезд – я не знаю. И проводника – тоже. Но его взгляд упал на продувного мужчину лет сорока, полненького, с округлым пузиком, и между ними завязался оживленный разговор.
Я в нем понимала, в лучшем случае, одно слово из трех. Прислушивалась, но…
Жаргон какой-то?
Да, наверное.
***
Мужчины разговаривали, я поглядывала по сторонам.
Вагоны, вагоны…
Люди садятся в вагоны, люди провожают друг друга…
Последние вагоны явно с каким-то грузом, это понятно даже мне. Они закрытые, при них охрана… это хорошо. Спокойнее ехать будет.
Наконец мужчины договорились, и Андрей Васильевич протянул проводнику несколько купюр. Я шагнула вперед, но наткнулась на предупреждающий взгляд.
И – смолчала.
- Мы сейчас попрощаемся, и я девушку сам посажу в купе. А ты по приезде мне ответишь, как довез, понял?
Проводник закивал.
Андрей Васильевич положил руки мне на плечи.
- Будьте счастливы, Мария.
И я не удержалась.
Ткнулась лицом ему в плечо, слезы сами побежали…
Я сильная?
Нет.
Здесь и сейчас, рядом с этим мужчиной, я понимаю, что такое настоящая сила. Когда человек идет и делает то, что должен. Вопреки любым обстоятельствам, вопреки самой смерти.
Почему таких мужчин мало?
Теплая рука гладит меня по волосам.
- Машенька… не плачь, родная. Все будет хорошо, обещаю. Ты еще молодая, ты будешь жить долго и счастливо, и за себя, и за нас с Алиной…
Слезы потекли еще сильнее.
Усилием воли я загнала их поглубже, шмыгнула носом. Может, и не аристократически, но платка-то у меня нет!
- Прощайте, Андрей Васильевич.
- Прощайте, Мария.
Слова пусты. За нас сейчас говорят наши глаза.
Доля секунды, не больше, а потом мы отводим взгляды. Слишком многое мы поняли друг о друге.
- Отец…
- Дитя мое…
Ни сказано ни слова. Но слова повисают в воздухе.
Как можно стать такими родным за несколько встреч? А вот можно. Только если сказать все это, я и уехать-то не смогу. Никак не смогу…
Я порывисто обнимаю мужчину и крепко целую в щеку.
И получаю в ответ отеческий поцелуй в лоб. Андрей Васильевич крестит меня.
- Храни тебя Господь, дитя мое…
***
Купе оказывается вполне комфортным.
Два диванчика, никаких верхних полок. Оно рассчитано на двоих людей, не больше.
Есть места для багажа, но мне они не нужны. Все равно ничего у меня нет…
Андрей Васильевич стоит на перроне до последнего. Я смотрю в окно, он смотрит на меня, машет рукой, когда поезд тронулся…
Раздеваться я начинаю только когда фигура ротмистра скрывается из вида. И в кармане халата…
Как он умудрился?
Когда?
Небольшой кошелек черной кожи. Портмоне.
Открываю его.
Несколько крупных купюр, горсть мелочи, записка, нацарапанная наспех, карандашом на уголке газеты. Медленно читаю.
- Храни тебя Господь, дитя мое…
И не откажешься.
Эх, Андрей Васильевич…
За окном мелькают дома, деревья….
Стук в дверь заставляет меня завернуться в плащ. Проводник чуть смущается.
- Госпожа…
- Да?
- Господин просил принести…
На второй диванчик ложится три платья.
- Откуда это?
- Дамы ездят, забывают иногда…
Действительно, глупый вопрос.
Приглядываюсь к платьям.
Одно отбраковываю сразу. Винно-красный шелк, черное кружево, вырез до… этого самого. Ясно какая дама и какого сорта его забыла. Подозреваю, даже в каких обстоятельствах.
Два других поприличнее.
Коричневое сукно и серый бархат.
Увы, придется выбрать сукно. У него есть один большой плюс – пуговицы спереди. Да, это заявка – я из простого народа, у меня нет служанки. Ну и пусть, мне ли сейчас привлекать внимание?
Бархат выглядит намного благороднее, разве что на подоле пятно от чего-то жирного. Но множество мелких пуговиц сзади, тонкое кружево отделки…
Нет, это просто не то.
Выбираю коричневое сукно.
- Иголка и нитки найдутся?
- А то как же, госпожа.
- Сколько с меня?
- Господин все оплатил, не извольте беспокоиться…
И вновь по щеке сбегает непрошенная слезинка.
Ах, Андрей Васильевич…
Прощайте. И простите меня за все. Я вас никогда не забуду. И сына назову Андреем.
Интерлюдия.
Андрей Васильевич бодро шагал по ночной Москве.
На душе у него было легко и весело, как не было уже давно, с того самого черного дня…
Легко ли узнать, что ты умираешь?
Обречен, и никто не может для тебя ничего сделать?
Поверьте, это очень тяжко. Осознание собственной смерти свалилось на Истокова, как каменная плита на плечи, придавило, расплющило…
Когда сразу – не так больно, наверное.
Вот ты был, а потом тебя не стало, и разве что кто-то тебя оплачет. И не больно, и не страшно…
А тут…
Лежишь, и вспоминаешь свою прошлую жизнь, и понимаешь, что ничего-то в ней такого и не было.
Настоящего.
Разве что Алина.
Синие глаза, светлые волосы, улыбка, поляна с ромашками, платье с такими же ромашками… горькое сожаление о своей глупости.
Да, он получил следующий чин, он продвинул свою карьеру…
И что толку?
Натали с детьми навещала его в больнице, а он смотрел, и понимал, что они – чужие, совсем чужие.
И с этой нарядной женщиной в платье по последней лондонской моде, и с этими манерными девушками, которые жеманно растягивают слова, и даже с сыном, который вырос избалованным и изнеженным.
Строил он карьеру, строил…и что?
И пепелище…
И горькие сны, приходящие по ночам, скручивающие мышцы болезненной судорогой, и проклятье, разъедающее тело и душу…
И вдруг касание теплой руки.
И взгляд серьезных темно-серых глаз.
Мария…
Похожая на Алину – и совершенно другая. Хрупкая и беззащитная, умная и отважная, серьезная и не по годам рассудительная – и в то же время удивительно наивная.
Ах, Мария…
Тебе плохо? Так помоги тому, кому еще хуже.
Андрей Васильевич не определял свои чувства. Это было не сексуальное влечение, нет. Не любовь, не привязанность. Скорее, некое родство душ.
Да, именно так.
Две раненых души, два одиночества.
Княжна могла быть его дочерью по возрасту. И хотелось помочь, защитить, отогреть… что он мог ей дать?
