Кира шумно вдохнула и выпалила.
— Нужно спрятать одного киборга.
— Всего-то… Еще один сорванный?
— Нет, Станислав Федотыч, он не сорванный. Он разумный.
— Не сорванный, но разумный? Это как?
— Долго объяснять. Я обещаю вам все рассказать! Но не сейчас. Сейчас некогда. Вы только ответьте, согласны вы или нет. Считайте, что это очень важный заказ.
— Кира, как я могу сказать, согласен я или нет, если не понимаю, что от меня требуется. Какой киборг? Где он? Я так понимаю, что для начала его придется спасать?
— Нет, его не нужно спасать. Его уже спасли.
— Уже спасли? — К беседе присоединился еще один голос. Молодой, задорный. — Неужели кому-то кроме нас есть дело до разумных киборгов? А я думал, мы одни такие идиоты!
— Вынуждена тебя разочаровать, Тед, — ответила Кира. — Вы не одни.
— Обидно как-то, — протянул тот, кого назвали Тедом. — Я-то был уверен: «Мозгоед» настоящий эксклюзив.
— Тед, — прервал «обидчивого» пилота первый голос, принадлежащий Станиславу Федотычу, а, следовательно, капитану.
— Ладно, молчу.
— Кира, я жду объяснений.
— Спасать никого не надо. Киборга нужно спрятать. На пару месяцев, не больше. Вы же собираетесь в Магелланово Облако? Вот и возьмите его с собой.
— А те, что спасли, они что же? Передумали?
— Нет, что вы… Дело в том, что его хозяйка… понимаете, она… она очень известная.
Корделия решила, что пришло время заявить о своем присутствии. И представиться. Она рассчитывала провести переговоры с капитаном «Мозгоеда» совершенно в ином ключе: начать издалека, напомнить о знакомстве на Шебе, обговорить условия, выслушать возражения и в конце концов прийти к взаимовыгодному соглашению. Почему бы нет? Любая работа должна оплачиваться. Она предусмотрела и возможность отказа. Экипаж транспортника вовсе не обязан беспокоиться о безопасности чужого киборга, пусть и разумного. У них и своих забот хватает. Кира упоминала, что транспортник получил значительные повреждения и был вынужден отправиться на ремонт. К тому же после смерти Бозгурда у «КМ» осталось еще достаточно недоброжелателей, те же подельники и компаньоны Ржавого Волка, лишившиеся по вине какого-то старшины престижного и доходного бизнеса.
В подобной ситуации наиболее благоразумным было уйти в дальние сектора и привлекать поменьше внимание. У них есть свои разумные киборги. Зачем им брать на борт третьего, сулящего дополнительные неприятности?
Корделия была к готова к подобному повороту событий. Отрицательный результат тоже результат. Не откроется эта возможность, откроется другая. Мир многовариантен, и нет причины обвинять кого-то или сетовать на чье-то решение. Если переговоры закончатся безрезультатно, что ж, Мартин, пожалуй, обрадуется. Тоже своеобразный бонус.
Но планы и надежды вновь послужили поводом для крысиного смеха. Кира опередила свою союзницу. Отступать было некуда. Оставалось только выйти из тени.
— Известная хозяйка — это я, — сказала Корделия, становясь так, чтобы оказаться в досягаемости камер. — Здравствуйте, Станислав Федотович.
Кира от неожиданности едва не вскочила, но Корделия ее удержала. Собеседником мисс Тиммонс был знаменитый капитан Петухов. Корделия узнала его благодаря голоснимкам в личном деле. Строгого вида мужчина. Седые виски. Капитанская фуражка. Если бы Корделия не знала, что перед ней бывший космодесантник, она и без дополнительной информации определила бы, что перед ней военный. Хотя бы по командным ноткам в голосе.
Фактор неожиданности сработал. Капитан слегка растерялся.
— Здравствуйте, — ответил он. — Простите, не имею чести…
Корделия уже вознамерилась представиться, как по другую сторону окна послышалось «ах!». Из-за плеча капитана вынырнула улыбающаяся девушка.
— Ой, а я вас знаю. Вы Корделия Трастамара, правильно?
Теперь уже слегка растерялась Корделия.
— Да, правильно. Это я.
— Я вас по головидению видела, — быстро заговорила девушка. — Вы принимали участие в презентации нового фэнтези сериала. Ну того, помните, про любовь прекрасного ксеноса и земной девушки…
Такое время от времени случалось. Ее в самом деле зазывали на всевозможные публичные мероприятия, и некоторые приглашения Корделия даже принимала.
— Да, я бываю на презентациях. Это вполне вероятно.
— А я вас тогда тоже знаю, — заявил обладатель второго, более молодого мужского голоса, который сокрушался по поводу неуникальности «мозгоедов». — Это же ваша «Подруга смерти»? Я про нее читал. — Черноволосый парень в бандане потеснил капитана в вирт-окне. — Крутая посудина! Класса А-плюс, восемь форсированных движков, собственная гасилка. М-м-м-м-м… Перед прыжком разгоняется до субсветовой.
— Как вы сказали? Корделия Трастамара? — послышался еще один голос.
Из-за другого плеча капитана выглянул плотненький круглолицый мужчина. И его Корделия узнала по изображениям в личном деле. Доктор Бобков, Вениамин Игнатьевич. Старинный друг капитана Петухова. Который, по некоторым непроверенным слухам, и подбил бывшего старшину на эту авантюру с транспортником. Ему Корделия тоже не успела ответить.
— Я вас тоже знаю. Во всяком случае, косвенно. Это же ваш фонд оплатил медоборудование для детской клиники на Миранде? Конечно, я могу ошибаться…
— Наш благотворительный фонд действительно выделяет средства для детских больниц, это правда, но ответить, была ли в их числе детская клиника на Миранде, с точностью не могу.
— Я уверен, что это был все-таки ваш фонд. Я слышал ваше имя. Оно у вас такое… запоминающееся. Очень, очень рад с вами познакомиться.
Доктор расплылся в улыбке. А капитан, похоже, слегка нахмурился.
— Михалыч там ничего не вспомнил? А то рассказал бы, как детальки протирал или гайки подкручивал. Нет? Могу продолжать? — хмуро осведомился он. — Так вот, в отличии от этих любителей сериалов и яхт, мне ваше имя незнакомо. Я презентаций не смотрю, вестник яхтсмена-любителя не читаю и в детские больницы не обращаюсь.
Тут уже улыбнулась Корделия. А Кира даже хихикнула. Пилот, с которым она, видимо, успела перемигнуться, насторожился и полушепотом подсказчика в классе произнес:
— Сюрприз будет.
— Тед, — строго одернул его капитан.
Пилот в знак серьезности намерения молчать закусил уголок своей банданы, как некогда матросы, идущие в атаку, закусывали ленточки своих бескозырок.
Корделия помедлила еще секунду. Капитан ждал объяснений.
— Вы совершенно правы, Станислав Федотович, имя Корделии Трастамара вам незнакомо. Вы знали меня под именем Коры Эскот. Помните? 2178 год, Шеба. Попавшая под обстрел группа журналистов. И чудом выжившая в инопланетных джунглях стажерка. Вы проводили ее на КПП базы «Иблис».
Лицо капитана выразило некоторое недоумение, затем отрицание, затем поиск в закоулках памяти, куда он, как большинство участников военных действий, старался не заглядывать, в конце концов, на его лице отразилось недоверчивое подтверждение сказанного. Видимо, искомый файл был найден. Он более пристально взглянул на Корделию, которая уже не улыбалась. И произнес:
— Прав был Роджер. Тесен космос.
Мы с тобой одной крови
Каюта маленькая. Оснащена предельно функционально и просто.
Мартин окинул ее беглым взглядом. Киборгу достаточно. Система уже оценила все параметры, зафиксировала детали. Стандартная койка, небольшой столик, приваренный к переборке шкаф, пара стульев и терминал. Очень напоминает его комнату в доме на Геральдике. Количество предметов практически совпадает. Там он тоже обходился шкафом, столиком и кушеткой. Еще в комнате было большое окно. Вернее, одна из стен была прозрачной. Из того же суперпрочного стекла, что и стены первого этажа. А в каюте крошечный иллюминатор.
В свои самые первые дни на планете Мартин не знал, что в комнате есть окно. Хозяйка, памятуя о первой реакции киборга на открытое пространство и солнечный свет, дала указание искину смягчить режущую прозрачность, обратив яркий треугольник в сумеречно мерцающий занавес, и лишь пару суток спустя позволила этот туман «рассеять». Своей изначальной прозрачности стена достигла лишь две недели спустя, когда Мартин уже покидал дом без приступов агорафобии. При желании он мог попросить искина уменьшить яркость, но не испытывал в том потребности. Напротив, он предпочел избавиться и от стекла, чтобы полнее ощутить свою причастность к внешнему миру. В каюте транспортника иллюминатор был небольшим. И скорей всего будет оставаться темным, как лишенный чувствительности зрачок. Возможно, только при подлете к какой-нибудь звездной системе в этот неподвижном зрачке увязнет частичка света.
Когда-то Мартин находил эту забортную черноту естественной. Он родился на заброшенной станции, провел год жизни в тесном отсеке при искусственном освещении. Ему даже верилось с трудом, что поверхность планет заливает солнечный свет. Потом даже чернота космоса с огоньками звезд стала наградой. В его стерильной боксе не было иллюминатора. Первый шаг под открытым небом стал потрясением. Казалось, свет обжигает, сочится по рецепторам как едкая жидкость. Горела его непривычная к свету сетчатка, тлели необученные нервы. Он потом узнал, как это называется у людей – агорафобия. Она развивается у людей как следствие психических травм. Мартин адаптировался быстро. Хозяйка позволила ему выбирать процент световой насыщенности комнаты, где он находился. Он увеличивал эту насыщенность постепенно, привыкал к дневному свету, как заново привыкал к пище. И вот настал день, когда он уже без страха вышел из своего убежища, потом из дома и посмотрел вверх. Страха не было. Он излечился.
А потом… потом свет стал эквивалентом свободы. Когда на рассвете он просыпался в своей комнате под крышей и видел ползущий по стене луч – это Аттила карабкался из-за горизонта – он чувствовал, как его сердце ускоряется от радости. Он закрывал глаза и прислушивался к этой радости. Этот крадущийся луч, иногда бесцеремонно слепящий, щекочущий, даже обжигающий, становился первым доказательством, что его настоящее – реальность. Ему не снится сон о залитом светом, уютном доме, об огромном мире за стенами этого дома, о налетающем с океана ветре, о ночном дожде, о рассветах и закатах, о ночном небе в созвездиях, которые ему неизвестны. Нет, он не спит, одурманенный транквилизаторами в своем стерильном боксе, он действительно там, на огромной, покрытой лесами планете, свободный и… любимый. Когда луч подкрадывался ближе, Мартин протягивал руку и подставлял ладонь, чтобы луч уперся в нее. Это было приветствие. «Спасибо», мысленно произносил Мартин. А луч полз дальше, пока не растворялся, отозванный своим небесным родителем. Теперь, в этой тесной каюте, на незнакомом транспортнике, ему вновь предстоит просыпаться в темноте.
Конечно, он уже освоился с этим нехитрым искусством на «Подруге смерти», когда они сначала летели с Шии-Раа, а затем с Новой Москвы на затерянную в дальнем секторе ремонтную станцию, вдогонку за этим транспортником. Но яхта почти дом. Часть его. Предчувствие. На этой яхте его, обескровленного, увезли с Новой Вероны. На этой яхте о нем впервые заботились. Он не успел воспылать доверием ко всему экипажу, но на Шии-Раа шагнул на трап уже без страха. Люди уже не виделись ему армией щелкающих блокаторами чудовищ. Люди становились… разными. Были те, кого следовало опасаться, а были такие, с кем он научился… дружить.
На Шии-Раа экипаж яхты встретил его избыточно эмоционально. Это не испугало, но… смутило. Он их, разумеется, помнил. Особенно врача. Тот копался у него в грудной клетке, откачивал кровь, восстанавливал легочную ткань, зашивал печень, склеивал ребра. Все это под сильным обезболивающим, но вспоминать было неприятно. Затем эта неприязнь усугубилась удалением катетера.
Девушка-навигатор так же вызывала противоречивые чувства. Она помогла избавиться от всех ограничивающих установок, от программы подчинения, от списка хозяев и лиц с правом управления, но в то же время она стала одной из тех, кто копался у него в мозгу. Мартин слишком хорошо помнил тот свой ужас, когда программист «DEX-company» впервые вскрыл его разум или даже его душу, резал ее и перекраивал. Девушка-навигатор ничего подобного не хотела, она действовала очень деликатно, но избежать пугающего сходства с тем первым не смогла. В этом и есть главным недостаток органической памяти – ее не сотрешь. А вот капитан, пилот и техник неприятных ассоциаций не вызывали. Мартин их плохо помнил. Того мужчины с бластером, который вел себя наиболее агрессивно, на этот раз на борту не было.
Саму яхту Мартин тоже видел другими глазами. Это был корабль-проводник, корабль-хранитель. Он защищает и оберегает. Именно о таком корабле-друге когда-то неосознанно мечтал Мартин, глядя на смерзшиеся частички газа. Он не верил в сам корабль, как не верил в милосердие людей. Он всего лишь воображал этот корабль, летящий где-то очень далеко. У него даже выработался определенный психологический прием. Когда не удавалось спрятаться в глубинах самого себя, затаиться, оцепенеть, он выбирался из тела и уходил за пределы самого купола. Боль швыряла его так далеко, что он оказывался на краю звездной системы. Там ждал его этот призрачный корабль. Милосердная галлюцинация, творимая умирающим мозгом. За 36 минут до полного отключения он снова почувствовал, как при взлете вибрирует корпус, как двигатели набирают обороты, как возрастает скорость, как разверзается червоточина в ткани пространства. Снова галлюцинация? Утешительный приз от неудавшейся жизни? Но корабль двигался дальше, сохраняя устойчивую, осязаемую материальность. Он не распался на куски. Этот корабль стал другом.
В ночь перед вылетом с Новой Москвы Мартину приснился кошмар. Он давно не видел кошмаров. Последний терзал его после блужданий по геральдийскому лесу и встречи с юными браконьерами. Мартину снилось, что в него снова стреляют. Охотников было больше, несколько десятков. Все безликие. И стреляли они не из станнеров, а из игольников. Или из арбалетов. Мартин пытался бежать, но как это обычно бывает во сне, ноги его не слушались, или слушались очень плохо. Правда, у стрелков с их оружием тоже не ладилось. Они стреляли и промахивались. Мартину хотелось кричать. Но кричать тоже не получалось. Имплантаты блокировали голосовой аппарат. Он сам так настроил систему, еще 537 дней назад, когда проснулся с криком в своем боксе. Тогда дежурный нейротехник «перерезал» ему голосовые связки. Не буквально, а на сигнальном уровне. Мозг перестал их видеть. Правда, через какое-то время способность говорить ему вернули. Но это очередное насилие, совершенное нажатием виртуальной клавиши, так его потрясло, что Мартин с тех пор предпочитал производить блокировку сам. Он вообще старался доставлять как можно меньше хлопот своим тестировщикам. Он бы наверно и тесты делал самостоятельно, только бы люди поменьше к нему прикасались. Эту блокировку он не отменил и на Геральдике. Знал, что будут кошмары, знал, что будет кричать, если позволит своей человеческой составляющей взять верх. Боялся рассердить новую хозяйку. Потом стал бояться лишний раз потревожить. Но она все равно услышала. Через свой комм, на который поступали данные. Когда подскочил уровень адреналина, а частота сердечных сокращений превысила норму, комм подал сигнал тревоги.
— Нужно спрятать одного киборга.
— Всего-то… Еще один сорванный?
— Нет, Станислав Федотыч, он не сорванный. Он разумный.
— Не сорванный, но разумный? Это как?
— Долго объяснять. Я обещаю вам все рассказать! Но не сейчас. Сейчас некогда. Вы только ответьте, согласны вы или нет. Считайте, что это очень важный заказ.
— Кира, как я могу сказать, согласен я или нет, если не понимаю, что от меня требуется. Какой киборг? Где он? Я так понимаю, что для начала его придется спасать?
— Нет, его не нужно спасать. Его уже спасли.
— Уже спасли? — К беседе присоединился еще один голос. Молодой, задорный. — Неужели кому-то кроме нас есть дело до разумных киборгов? А я думал, мы одни такие идиоты!
— Вынуждена тебя разочаровать, Тед, — ответила Кира. — Вы не одни.
— Обидно как-то, — протянул тот, кого назвали Тедом. — Я-то был уверен: «Мозгоед» настоящий эксклюзив.
— Тед, — прервал «обидчивого» пилота первый голос, принадлежащий Станиславу Федотычу, а, следовательно, капитану.
— Ладно, молчу.
— Кира, я жду объяснений.
— Спасать никого не надо. Киборга нужно спрятать. На пару месяцев, не больше. Вы же собираетесь в Магелланово Облако? Вот и возьмите его с собой.
— А те, что спасли, они что же? Передумали?
— Нет, что вы… Дело в том, что его хозяйка… понимаете, она… она очень известная.
Корделия решила, что пришло время заявить о своем присутствии. И представиться. Она рассчитывала провести переговоры с капитаном «Мозгоеда» совершенно в ином ключе: начать издалека, напомнить о знакомстве на Шебе, обговорить условия, выслушать возражения и в конце концов прийти к взаимовыгодному соглашению. Почему бы нет? Любая работа должна оплачиваться. Она предусмотрела и возможность отказа. Экипаж транспортника вовсе не обязан беспокоиться о безопасности чужого киборга, пусть и разумного. У них и своих забот хватает. Кира упоминала, что транспортник получил значительные повреждения и был вынужден отправиться на ремонт. К тому же после смерти Бозгурда у «КМ» осталось еще достаточно недоброжелателей, те же подельники и компаньоны Ржавого Волка, лишившиеся по вине какого-то старшины престижного и доходного бизнеса.
В подобной ситуации наиболее благоразумным было уйти в дальние сектора и привлекать поменьше внимание. У них есть свои разумные киборги. Зачем им брать на борт третьего, сулящего дополнительные неприятности?
Корделия была к готова к подобному повороту событий. Отрицательный результат тоже результат. Не откроется эта возможность, откроется другая. Мир многовариантен, и нет причины обвинять кого-то или сетовать на чье-то решение. Если переговоры закончатся безрезультатно, что ж, Мартин, пожалуй, обрадуется. Тоже своеобразный бонус.
Но планы и надежды вновь послужили поводом для крысиного смеха. Кира опередила свою союзницу. Отступать было некуда. Оставалось только выйти из тени.
— Известная хозяйка — это я, — сказала Корделия, становясь так, чтобы оказаться в досягаемости камер. — Здравствуйте, Станислав Федотович.
Кира от неожиданности едва не вскочила, но Корделия ее удержала. Собеседником мисс Тиммонс был знаменитый капитан Петухов. Корделия узнала его благодаря голоснимкам в личном деле. Строгого вида мужчина. Седые виски. Капитанская фуражка. Если бы Корделия не знала, что перед ней бывший космодесантник, она и без дополнительной информации определила бы, что перед ней военный. Хотя бы по командным ноткам в голосе.
Фактор неожиданности сработал. Капитан слегка растерялся.
— Здравствуйте, — ответил он. — Простите, не имею чести…
Корделия уже вознамерилась представиться, как по другую сторону окна послышалось «ах!». Из-за плеча капитана вынырнула улыбающаяся девушка.
— Ой, а я вас знаю. Вы Корделия Трастамара, правильно?
Теперь уже слегка растерялась Корделия.
— Да, правильно. Это я.
— Я вас по головидению видела, — быстро заговорила девушка. — Вы принимали участие в презентации нового фэнтези сериала. Ну того, помните, про любовь прекрасного ксеноса и земной девушки…
Такое время от времени случалось. Ее в самом деле зазывали на всевозможные публичные мероприятия, и некоторые приглашения Корделия даже принимала.
— Да, я бываю на презентациях. Это вполне вероятно.
— А я вас тогда тоже знаю, — заявил обладатель второго, более молодого мужского голоса, который сокрушался по поводу неуникальности «мозгоедов». — Это же ваша «Подруга смерти»? Я про нее читал. — Черноволосый парень в бандане потеснил капитана в вирт-окне. — Крутая посудина! Класса А-плюс, восемь форсированных движков, собственная гасилка. М-м-м-м-м… Перед прыжком разгоняется до субсветовой.
— Как вы сказали? Корделия Трастамара? — послышался еще один голос.
Из-за другого плеча капитана выглянул плотненький круглолицый мужчина. И его Корделия узнала по изображениям в личном деле. Доктор Бобков, Вениамин Игнатьевич. Старинный друг капитана Петухова. Который, по некоторым непроверенным слухам, и подбил бывшего старшину на эту авантюру с транспортником. Ему Корделия тоже не успела ответить.
— Я вас тоже знаю. Во всяком случае, косвенно. Это же ваш фонд оплатил медоборудование для детской клиники на Миранде? Конечно, я могу ошибаться…
— Наш благотворительный фонд действительно выделяет средства для детских больниц, это правда, но ответить, была ли в их числе детская клиника на Миранде, с точностью не могу.
— Я уверен, что это был все-таки ваш фонд. Я слышал ваше имя. Оно у вас такое… запоминающееся. Очень, очень рад с вами познакомиться.
Доктор расплылся в улыбке. А капитан, похоже, слегка нахмурился.
— Михалыч там ничего не вспомнил? А то рассказал бы, как детальки протирал или гайки подкручивал. Нет? Могу продолжать? — хмуро осведомился он. — Так вот, в отличии от этих любителей сериалов и яхт, мне ваше имя незнакомо. Я презентаций не смотрю, вестник яхтсмена-любителя не читаю и в детские больницы не обращаюсь.
Тут уже улыбнулась Корделия. А Кира даже хихикнула. Пилот, с которым она, видимо, успела перемигнуться, насторожился и полушепотом подсказчика в классе произнес:
— Сюрприз будет.
— Тед, — строго одернул его капитан.
Пилот в знак серьезности намерения молчать закусил уголок своей банданы, как некогда матросы, идущие в атаку, закусывали ленточки своих бескозырок.
Корделия помедлила еще секунду. Капитан ждал объяснений.
— Вы совершенно правы, Станислав Федотович, имя Корделии Трастамара вам незнакомо. Вы знали меня под именем Коры Эскот. Помните? 2178 год, Шеба. Попавшая под обстрел группа журналистов. И чудом выжившая в инопланетных джунглях стажерка. Вы проводили ее на КПП базы «Иблис».
Лицо капитана выразило некоторое недоумение, затем отрицание, затем поиск в закоулках памяти, куда он, как большинство участников военных действий, старался не заглядывать, в конце концов, на его лице отразилось недоверчивое подтверждение сказанного. Видимо, искомый файл был найден. Он более пристально взглянул на Корделию, которая уже не улыбалась. И произнес:
— Прав был Роджер. Тесен космос.
Мы с тобой одной крови
Каюта маленькая. Оснащена предельно функционально и просто.
Мартин окинул ее беглым взглядом. Киборгу достаточно. Система уже оценила все параметры, зафиксировала детали. Стандартная койка, небольшой столик, приваренный к переборке шкаф, пара стульев и терминал. Очень напоминает его комнату в доме на Геральдике. Количество предметов практически совпадает. Там он тоже обходился шкафом, столиком и кушеткой. Еще в комнате было большое окно. Вернее, одна из стен была прозрачной. Из того же суперпрочного стекла, что и стены первого этажа. А в каюте крошечный иллюминатор.
В свои самые первые дни на планете Мартин не знал, что в комнате есть окно. Хозяйка, памятуя о первой реакции киборга на открытое пространство и солнечный свет, дала указание искину смягчить режущую прозрачность, обратив яркий треугольник в сумеречно мерцающий занавес, и лишь пару суток спустя позволила этот туман «рассеять». Своей изначальной прозрачности стена достигла лишь две недели спустя, когда Мартин уже покидал дом без приступов агорафобии. При желании он мог попросить искина уменьшить яркость, но не испытывал в том потребности. Напротив, он предпочел избавиться и от стекла, чтобы полнее ощутить свою причастность к внешнему миру. В каюте транспортника иллюминатор был небольшим. И скорей всего будет оставаться темным, как лишенный чувствительности зрачок. Возможно, только при подлете к какой-нибудь звездной системе в этот неподвижном зрачке увязнет частичка света.
Когда-то Мартин находил эту забортную черноту естественной. Он родился на заброшенной станции, провел год жизни в тесном отсеке при искусственном освещении. Ему даже верилось с трудом, что поверхность планет заливает солнечный свет. Потом даже чернота космоса с огоньками звезд стала наградой. В его стерильной боксе не было иллюминатора. Первый шаг под открытым небом стал потрясением. Казалось, свет обжигает, сочится по рецепторам как едкая жидкость. Горела его непривычная к свету сетчатка, тлели необученные нервы. Он потом узнал, как это называется у людей – агорафобия. Она развивается у людей как следствие психических травм. Мартин адаптировался быстро. Хозяйка позволила ему выбирать процент световой насыщенности комнаты, где он находился. Он увеличивал эту насыщенность постепенно, привыкал к дневному свету, как заново привыкал к пище. И вот настал день, когда он уже без страха вышел из своего убежища, потом из дома и посмотрел вверх. Страха не было. Он излечился.
А потом… потом свет стал эквивалентом свободы. Когда на рассвете он просыпался в своей комнате под крышей и видел ползущий по стене луч – это Аттила карабкался из-за горизонта – он чувствовал, как его сердце ускоряется от радости. Он закрывал глаза и прислушивался к этой радости. Этот крадущийся луч, иногда бесцеремонно слепящий, щекочущий, даже обжигающий, становился первым доказательством, что его настоящее – реальность. Ему не снится сон о залитом светом, уютном доме, об огромном мире за стенами этого дома, о налетающем с океана ветре, о ночном дожде, о рассветах и закатах, о ночном небе в созвездиях, которые ему неизвестны. Нет, он не спит, одурманенный транквилизаторами в своем стерильном боксе, он действительно там, на огромной, покрытой лесами планете, свободный и… любимый. Когда луч подкрадывался ближе, Мартин протягивал руку и подставлял ладонь, чтобы луч уперся в нее. Это было приветствие. «Спасибо», мысленно произносил Мартин. А луч полз дальше, пока не растворялся, отозванный своим небесным родителем. Теперь, в этой тесной каюте, на незнакомом транспортнике, ему вновь предстоит просыпаться в темноте.
Конечно, он уже освоился с этим нехитрым искусством на «Подруге смерти», когда они сначала летели с Шии-Раа, а затем с Новой Москвы на затерянную в дальнем секторе ремонтную станцию, вдогонку за этим транспортником. Но яхта почти дом. Часть его. Предчувствие. На этой яхте его, обескровленного, увезли с Новой Вероны. На этой яхте о нем впервые заботились. Он не успел воспылать доверием ко всему экипажу, но на Шии-Раа шагнул на трап уже без страха. Люди уже не виделись ему армией щелкающих блокаторами чудовищ. Люди становились… разными. Были те, кого следовало опасаться, а были такие, с кем он научился… дружить.
На Шии-Раа экипаж яхты встретил его избыточно эмоционально. Это не испугало, но… смутило. Он их, разумеется, помнил. Особенно врача. Тот копался у него в грудной клетке, откачивал кровь, восстанавливал легочную ткань, зашивал печень, склеивал ребра. Все это под сильным обезболивающим, но вспоминать было неприятно. Затем эта неприязнь усугубилась удалением катетера.
Девушка-навигатор так же вызывала противоречивые чувства. Она помогла избавиться от всех ограничивающих установок, от программы подчинения, от списка хозяев и лиц с правом управления, но в то же время она стала одной из тех, кто копался у него в мозгу. Мартин слишком хорошо помнил тот свой ужас, когда программист «DEX-company» впервые вскрыл его разум или даже его душу, резал ее и перекраивал. Девушка-навигатор ничего подобного не хотела, она действовала очень деликатно, но избежать пугающего сходства с тем первым не смогла. В этом и есть главным недостаток органической памяти – ее не сотрешь. А вот капитан, пилот и техник неприятных ассоциаций не вызывали. Мартин их плохо помнил. Того мужчины с бластером, который вел себя наиболее агрессивно, на этот раз на борту не было.
Саму яхту Мартин тоже видел другими глазами. Это был корабль-проводник, корабль-хранитель. Он защищает и оберегает. Именно о таком корабле-друге когда-то неосознанно мечтал Мартин, глядя на смерзшиеся частички газа. Он не верил в сам корабль, как не верил в милосердие людей. Он всего лишь воображал этот корабль, летящий где-то очень далеко. У него даже выработался определенный психологический прием. Когда не удавалось спрятаться в глубинах самого себя, затаиться, оцепенеть, он выбирался из тела и уходил за пределы самого купола. Боль швыряла его так далеко, что он оказывался на краю звездной системы. Там ждал его этот призрачный корабль. Милосердная галлюцинация, творимая умирающим мозгом. За 36 минут до полного отключения он снова почувствовал, как при взлете вибрирует корпус, как двигатели набирают обороты, как возрастает скорость, как разверзается червоточина в ткани пространства. Снова галлюцинация? Утешительный приз от неудавшейся жизни? Но корабль двигался дальше, сохраняя устойчивую, осязаемую материальность. Он не распался на куски. Этот корабль стал другом.
В ночь перед вылетом с Новой Москвы Мартину приснился кошмар. Он давно не видел кошмаров. Последний терзал его после блужданий по геральдийскому лесу и встречи с юными браконьерами. Мартину снилось, что в него снова стреляют. Охотников было больше, несколько десятков. Все безликие. И стреляли они не из станнеров, а из игольников. Или из арбалетов. Мартин пытался бежать, но как это обычно бывает во сне, ноги его не слушались, или слушались очень плохо. Правда, у стрелков с их оружием тоже не ладилось. Они стреляли и промахивались. Мартину хотелось кричать. Но кричать тоже не получалось. Имплантаты блокировали голосовой аппарат. Он сам так настроил систему, еще 537 дней назад, когда проснулся с криком в своем боксе. Тогда дежурный нейротехник «перерезал» ему голосовые связки. Не буквально, а на сигнальном уровне. Мозг перестал их видеть. Правда, через какое-то время способность говорить ему вернули. Но это очередное насилие, совершенное нажатием виртуальной клавиши, так его потрясло, что Мартин с тех пор предпочитал производить блокировку сам. Он вообще старался доставлять как можно меньше хлопот своим тестировщикам. Он бы наверно и тесты делал самостоятельно, только бы люди поменьше к нему прикасались. Эту блокировку он не отменил и на Геральдике. Знал, что будут кошмары, знал, что будет кричать, если позволит своей человеческой составляющей взять верх. Боялся рассердить новую хозяйку. Потом стал бояться лишний раз потревожить. Но она все равно услышала. Через свой комм, на который поступали данные. Когда подскочил уровень адреналина, а частота сердечных сокращений превысила норму, комм подал сигнал тревоги.
