- Ты такой молчаливый последние дни. О чём ты думаешь? Расскажи своей Люсиль, - пальчиком она нежно провела по щеке мужа.
- Прости, дорогая, - Камилл обнял её и поцеловал. - Я думаю о том, что сегодня казнь Эбера.
- Камилл... - Люсиль удивленно подняла свои длинные ресницы, - ты его жалеешь? Эбер сам хотел отправить тебя... - она смолкла, - отправить тебя... туда...
Она так и не решилась произнести слово "гильотина".
- Он это заслужил, - Она обвила руками шею мужа. - Ну, не грусти, милый. Эбер не стоит этого.
- С каких пор ты стала такой жестокой? - улыбнулся Камилл. - А кто недавно плакал, увидев на улице мёртвую птицу?
- Птичку мне было жаль, - Люсиль поправила белокурый локон, - а злых людей - нет. А от Эбера было столько зла... А какое зло причинила птица, скажи мне?
- Птички порхают и горя не знают, - пропела она, улыбаясь.
- Ты у меня сама, как птичка, - Камилл притянул её к себе и поцеловал. - Моя птичка. Знаешь, я последнее время так редко говорю тебе эти слова, милая. Я так люблю тебя.
- И я, - Люсиль прижалась к нему, - очень тебя люблю. Очень, очень, очень.
У входной двери мелодично прозвенел колокольчик. Камилл вздрогнул.
- Вроде, мы никого не ждём, - тихо сказал он.
Люсиль передался его испуг.
- Ну, может это маман, - быстро проговорила она. - Она как раз хотела зайти на днях посмотреть Горация.
Камилл сжал её руку.
- Да, наверное, - ответил он.
- Сейчас узнаем, - Люсиль встала и выпорхнула из комнаты.
- Здравствуй, Эро! - раздался её радостный голос.
Она заглянула в комнату:
- Камилл, это Эро де Сешель.
Эро зашёл в комнату и пожал Демулену руку.
- Рад тебя видеть, - приветствовал его Камилл, - последнее время совсем к нам не заходишь.
- Вот и решил исправиться, - Эро улыбнулся и сел в кресло. Но улыбка его была усталой, а лицо слишком бледным.
Это не ускользнуло от внимательного женского взгляда.
- Я сварю кофе, хорошо? - спросила Люсиль она и скрылась за дверью.
- Спасибо, милая Люсиль, - поблагодарил де Сешель.
- Где же ты пропадаешь, Эро? - поинтересовался Демулен. - Хотя, догадываюсь... опять был на площади Революции? Всё учишься умирать?
Эро кивнул.
- Сегодняшнее зрелище я не мог пропустить. Да и вся площадь была полна. Те же самые санкюлоты и парижские низы, которые раньше восхваляли Эбера, сегодня орали от радости, когда ему и его соратникам снесли головы.
Эро пожал плечами:
- Вот и пойми этот народ.
- Народ - это не только санкюлоты, - заметил Демулен.
- Конечно, Камилл. Ты абсолютно прав. Просто почему-то считается, что народ - это непременно нищие пьяные санкюлоты или эти жуткие вязальщицы в красных колпаках, пристраивающиеся в первых рядах перед гильотиной. Сегодня, кстати, их было особенно много.
- А как сам Эбер? - спросил Демулен.
- О... - де Сешель иронично усмехнулся, - Эбер был мертвецки пьян. На эшафот его волокли совершенно бесчувственного. Так что священник не смог отпустить ему грехи, - Эро опять чуть заметно улыбнулся. - Впрочем, Эбер и не нуждался в этом.
Он ведь ненавидел священников.
- Как же ему удалось так напиться? - удивился Демулен.
- Говорят, его родственники хорошо заплатили тюремной охране, и ему пронесли несколько бутылей вина, которыми Эбер и воспользовался непосредственно перед казнью.
- Хитёр... - протянул Демулен, - вот истинное лицо человека, который с пеной у рта призывал отправлять других на эшафот.
- Не удивительно, - заметил Эро. - Люди, подобные Эберу, обычно очень трусливы.
- И всё-таки... - заметил Камилл, - знаешь, Эро, но чисто по-человечески мне в чём-то жаль его. Получилось, что моя газета опять заострила топор, и полетели головы. Я так устал от всех этих казней и смертей...
- А так бы слетела твоя, мой дорогой Камилл. - Эро внимательно посмотрел на него. - Не будь таким чувствительным.
- Моя голова и так уже непрочно держится, - тихо сказал Демулен.
- А что уж тогда говорить обо мне! - засмеялся Эро. - Каждый день я удивляюсь, что всё ещё жив. Осенью я думал, что не дотяну до зимы. Но, как видишь, сейчас уже весна... и я всё ещё на этом свете.
- Почему ты не хочешь уехать?
- Куда, Камилл? Путь за границу мне закрыт. Свидетельство о гражданской благонадёжности мне не выдадут, разве что волчий билет. А прятаться по чужим квартирам - в этом я не вижу смысла. И к тому же из-за меня пострадают те, кто будет меня укрывать. Так что я живу открыто. Кстати, на прошлой неделе, когда меня и Адель не было дома, кто-то влез в нашу квартиру. Замок был сломан, а вещи раскиданы. Что интересно, из дорогих вещей и денег ничего не взяли, пропалo только кое-что из моей личной переписки.
- Ничего себе! - воскликнул Демулен.
- Да, Камилл... - продолжал Эро, - он встал, взял со столика небольшую бронзовую статуэтку и стал рассеянно вертеть её в руках. - Я думаю, что переписки с эмигрантами для Комитета будет вполне достаточно, чтобы обвинить меня в самом гнусном заговоре, какой только можно вообразить. И в продажности Английскому правительству заодно. У них ведь даже никакой изобретательности нет, всем лепят одно и тоже обвинение - продался Англии с целью восстановления в стране монархии.
- Это да, - кивнул Камилл, - даже Эбера обвинили в том же.
- Бедняжка "санкюлот" Эбер, обвинение в заговоре с целью восстановления монархии, - Эро усмехнулся и поставил статуэтку на место.
В комнату вошла Люсиль с подносом, на котором стоял кофейник и маленькие изящные чашки.
- Благодарю, - Эро улыбнулся и сделал глоток кофе.
Люсиль улыбнулась в ответ.
- Попей, Эро. Ты такой бледный, а кофе придаёт сил.
- Э... - засмеялся Камилл. - Сейчас я буду ревновать.
- Да ладно тебе, Демулен, - усмехнулся де Сешель, - прояви сочувствие к человеку, обречённому на смерть.
- Это ещё что за глупости, Эро? - Люсиль нахмурила свои красивые брови.
- Милая Люсиль, - де Сешель улыбнулся, но глаза его оставались грустными, - сейчас я неожиданно вспомнил слова, которые Брут сказал Цицерону.
- И что же он ему сказал? - кокетливо спросила Люсиль.
- Мы испытываем слишком сильный страх перед смертью, изгнанием и нищетой. Заслуживает ли наша жизнь того, чтобы мы всячески старались её продлить хотя бы ценою чести? Среди нас нет ни одного, кто бы уже не взошел на вершину горы жизни. Дальше начинается спуск, где на каждом шагу разверзаются бездны, которых не миновать даже самому обыкновенному человеку.
- Очень грустно, - заметил Демулен, - слишком много обречённости в этих словах.
- И немало правды, - Эро сделал маленький глоток кофе, - или ты не согласен, Камилл?
Демулен молчал.
- При чём же здесь вершина горы жизни? - непонимающе спросила Люсиль, - так может сказать только старик.
- Я и чувствую себя таким стариком, - улыбнулся Эро. - Я так устал последнее время. Это какая-то смертельная усталость... от которой избавит, наверное, только могила.
- Похоже, ты слишком насмотрелся казней, - бросил Камилл.
- Да, - подхватила Люсиль, - и говоришь про какую-то усталость, как старик. А тебе только тридцать три.
- Уже тридцать четыре, - поправил её де Сешель. - Лучшая часть жизни уже прожита. И я всё чаще вспоминаю слова, которые сказал Соломон:
"Я убедился, что мертвые счастливее живых, а всех счастливее тот, кто не родился на свет"
- Метко сказано, - усмехнулся Камилл, - возьму эти слова для следующего номера своей газеты.
- Послушайте! - воскликнула Люсиль, - давайте лучше поговорим о чём-то более приятном! И Эро, мне не нравится твоё настроение. Я волнуюсь за тебя.
- И я, - сказал Демулен, - всё-таки, надо держаться. Жизнь пока продолжается...
- Простите меня, - Эро поставил на стол пустую чашку, - давайте действительно о чём-то более приятном. Послезавтра у нас с Адель маленькая дата - годовщина нашего знакомства. Так что приглашаю, вы не были у меня уже, наверное, тысячу лет.
- Хорошо, Эро, - кивнул головой Камилл, - мы обязательно придём.
- Можете взять Горация, - предложил Эро. - Адель очень любит детей.
Через полчаса Эро ушёл.
- Почему-то мне стало так тревожно, Камилл, - произнесла Люсиль. - Эро сегодня был какой-то странный. Он улыбается и выглядит спокойным, но за всем этим...
- Что, милая?
- Боль... и предчувствие беды.
- А теперь вашу ручку, моя королева! - шутливо произнёс Камилл.
Люсиль одной рукой подобрала подол своей пышной юбки, другую протянула мужу, и он помог ей спуститься с высоких ступенек экипажа.
Маленький Гораций был уже внизу. Камилл держал его за ручку.
Экипаж уехал. Они стояли на улице, где находился дом Эро де Сешеля.
Проходивший мимо гвардеец Национальной гвардии, услышав слово "королева", бросил на них пристальный взгляд. Но ничего не сказал.
- Камилл... - Люсиль сжала руку Демулена, - нам надо быть осторожнее.
Она поправила на своей изящной шляпке трехцветную кокарду и посмотрела вслед гвардейцу. Но он, уже потеряв к ним интерес, скрылся за поворотом.
- А что осторожнее, милая? - спросил Камилл, - почему я не могу назвать тебя так, как того хочу? Или надо и собственную жену теперь надо называть только гражданкой и по-республикански?
- Тише, Камилл! - Люсиль ухватилась за его рукав, - мне почему-то до сих пор так тревожно... Знаешь, я сегодня полночи не могла заснуть, а потом всё-таки заснула, и приснился какой-то кошмар.
- Милая моя, - Демулен поцеловал её, - почему ты мне сразу не сказала?
- Не хотела тебя беспокоить по пустякам. Ладно... - Люсиль улыбнулась и склонившись к Горацию, поправила его курточку, - это просто нервы. Весной у многих так бывает. Пойдём, Эро и Адель уже наверняка ждут нас.
Адель де Бельгард открыла дверь, и по её лицу сразу же было видно, что что-то произошло. Великолепная красавица, всегда такая ухоженная... сейчас её лицо выглядело бледным и осунувшимся, под глазами лежали тени. Длинные и густые тёмные волосы, которые она обычно собирала в красивую высокую причёску, беспорядочно рассыпались по плечам.
- Что случилось, Адель? - с тревогой спросил Камилл.
- Заходите, - она тихо кивнула и, оглядевшись по сторонам, быстро закрыла за ними входную дверь.
- Что случилось? - повторила Люсиль вопрос, который задал её муж, - что-то с Эро? Где он?
- Да, - также тихо ответила Адель, прижав руку к губам, - Эро... он арестован.
- Когда это произошло? - выдохнул Камилл.
- Сегодня... в пять утра, - женщина отвечала как-то безучастно, механически.
Но когда Люсиль шагнула к ней и обняла, она не выдержала и разрыдалась, уткнувшись ей в плечо.
- Я ведь предупреждала его, - всхлипывая говорила Адель, - говорила, что добром это не кончится. Что его не оставят в покое, но он только отшучивался. Вы ведь знаете Эро.
- Боже... - проговорил Демулен, - он был у нас всего два дня назад.
- Бедный Эро! - воскликнула Люсиль, - он был такой грустный... Словно пришёл попрощаться.
- Проходите! - Адель сделала приглашающий жест в сторону гостиной, - простите, что держу вас на пороге, да ещё и с малышом.
Маленький Гораций, уцепившийся за руку отца, притих, чувствуя тревогу взрослых.
Они прошли в гостиную, и Адель села на небольшой диванчик, обитый красивым бирюзовым атласом. Люсиль села рядом с ней, взяв за руку. Ладонь Адель дрожала.
- В какую тюрьму его отправили? - спросил Камилл.
- Кажется, Люксембург, - тихо ответила Адель, безучастно глядя перед собой. - Сейчас уже точно не помню... у меня всё, как в тумане.
- Боже мой! - Люсиль вытерла слёзы, - неужели его казнят?!
Адель подняла на неё свои тёмные заплаканные глаза.
- Эро знал об этом. Когда вошли гвардейцы, он усмехнулся и сказал:
"Я ждал вас"
А когда его уводили, обнял меня на прощание и прошептал:
"В этом мире уже не увидимся, но если есть жизнь вечная, я отыщу тебя там..."
"Чем отличается республика от монархии? – Только одним: свободой слова и свободой печати. Именно свобода печати привела нас к 10 августа и низвергла почти без пролития крови, пятнадцати вековую монархию. Мы знали это еще с 14 июля, это — азбука для возникающих республик. Кто не знает, что свобода печати является самым грозным орудием против всех негодяев, честолюбцев и деспотов, и что она не влечет за собой ничего опасного для спасения народа? Что касается меня, то я не понимаю, как может существовать республика без свободы печати.
Если имеются недостатки, то их надо исправить, и для этого необходимо существование газеты, которая вам указывает на них. Если же вы добродетельны, то вам незачем бояться номеров моей газеты, направленной против несправедливости, пороков и тирании! В противном случае республика представляет из себя только спокойствие деспотизма и гладкую поверхность стоячего болота: я вижу в ней только равенство, основанное на страхе, сглаживание всего выдающегося; подведение под одну мерку всякого мужества и уничтожение наиболее благородных и достойных людей."
- Чёрт побери, Камилл! Крепко сказано! - громкий голос Дантона звучно разносился по всему помещению типографии.
Он дочитал до конца написанный ещё от руки текст и поднял глаза на Демулена. - И ты действительно это напечатаешь?
- Конечно, - кивнул головой Демулен, собирая в стопку разрозненные листки, - иначе зачем бы я всё это написал, а, Жорж? Сейчас и пойдет в печать.
- Рене! - позвал он печатника.
- Да, гражданин Демулен, - через минуту Рене Тильер возник перед ними.
- Вот, держи! - Камилл протянул ему исписанные листы, - здесь всё уже откорректировано. Только умоляю, набирайте грамотно. В прошлом номере было несколько опечаток.
- Конечно, - смущённо кивнул головой Тильер. - Я прошу прощения за прошлый номер, но уж слишком большой был тираж, даже станки не справлялись.
- Большой тираж - это хорошо! - засмеялся Дантон, - да, и опечаток не надо. Гражданин Робеспьер их не любит.
Тильер, похоже, не совсем понял эту шутку. Взяв материал для газеты, он быстро удалился вглубь помещения, предварительно окликнув своих помощников.
- Уверен, что эта хитрая лиса Робеспьер внимательно читает каждый твой номер, - протянул Дантон, - он очень пунктуален.
- Я тоже так думаю, - засмеялся Камилл, - и наверняка, когда читает, у него сводит зубы.
- И с каждым номером - всё сильнее! - захохотал Дантон. - А если серьёзно, Камилл, хорошо ты упомянул деспотизм и тиранию. И про уничтожение наиболее достойных людей.
- Всё так и есть, - Камилл поднял на него глаза, - когда я писал это, думал про Эро. И про сотни других людей, которые, как и он, столько сделали для республики. И в награду за всё это получили тюремную камеру, а в перспективе - нож гильотины.
- Де Сешеля очень жаль, да... - Дантон нахмурил брови. - А кстати, Камилл, я ещё не говорил тебе, у меня намечается разговор с Робеспьером.
- Нет, - Демулен с интересом посмотрел на друга. - Первый раз слышу.
- Я подумал, что надо бы встретиться с ним в спокойной домашней обстановке и поговорить с глазу на глаз. Хочу посмотреть, осталось ли в этой лисе хоть капля чего-то человеческого. Может быть, он пойдёт на какой-то компромисс.
- Даже не знаю, Жорж... - вздохнул Камилл. - Меня он совсем не желал слушать. Но, может быть, у тебя получится хоть как-то достучаться до остатков его разума.
- Да, - Дантон тяжёлым шагом прошёлся по помещению типографии. - Со мной он пока ещё вынужден считаться, потому что за мной - народ.
- Прости, дорогая, - Камилл обнял её и поцеловал. - Я думаю о том, что сегодня казнь Эбера.
- Камилл... - Люсиль удивленно подняла свои длинные ресницы, - ты его жалеешь? Эбер сам хотел отправить тебя... - она смолкла, - отправить тебя... туда...
Она так и не решилась произнести слово "гильотина".
- Он это заслужил, - Она обвила руками шею мужа. - Ну, не грусти, милый. Эбер не стоит этого.
- С каких пор ты стала такой жестокой? - улыбнулся Камилл. - А кто недавно плакал, увидев на улице мёртвую птицу?
- Птичку мне было жаль, - Люсиль поправила белокурый локон, - а злых людей - нет. А от Эбера было столько зла... А какое зло причинила птица, скажи мне?
- Птички порхают и горя не знают, - пропела она, улыбаясь.
- Ты у меня сама, как птичка, - Камилл притянул её к себе и поцеловал. - Моя птичка. Знаешь, я последнее время так редко говорю тебе эти слова, милая. Я так люблю тебя.
- И я, - Люсиль прижалась к нему, - очень тебя люблю. Очень, очень, очень.
У входной двери мелодично прозвенел колокольчик. Камилл вздрогнул.
- Вроде, мы никого не ждём, - тихо сказал он.
Люсиль передался его испуг.
- Ну, может это маман, - быстро проговорила она. - Она как раз хотела зайти на днях посмотреть Горация.
Камилл сжал её руку.
- Да, наверное, - ответил он.
- Сейчас узнаем, - Люсиль встала и выпорхнула из комнаты.
- Здравствуй, Эро! - раздался её радостный голос.
Она заглянула в комнату:
- Камилл, это Эро де Сешель.
Эро зашёл в комнату и пожал Демулену руку.
- Рад тебя видеть, - приветствовал его Камилл, - последнее время совсем к нам не заходишь.
- Вот и решил исправиться, - Эро улыбнулся и сел в кресло. Но улыбка его была усталой, а лицо слишком бледным.
Это не ускользнуло от внимательного женского взгляда.
- Я сварю кофе, хорошо? - спросила Люсиль она и скрылась за дверью.
- Спасибо, милая Люсиль, - поблагодарил де Сешель.
- Где же ты пропадаешь, Эро? - поинтересовался Демулен. - Хотя, догадываюсь... опять был на площади Революции? Всё учишься умирать?
Эро кивнул.
- Сегодняшнее зрелище я не мог пропустить. Да и вся площадь была полна. Те же самые санкюлоты и парижские низы, которые раньше восхваляли Эбера, сегодня орали от радости, когда ему и его соратникам снесли головы.
Эро пожал плечами:
- Вот и пойми этот народ.
- Народ - это не только санкюлоты, - заметил Демулен.
- Конечно, Камилл. Ты абсолютно прав. Просто почему-то считается, что народ - это непременно нищие пьяные санкюлоты или эти жуткие вязальщицы в красных колпаках, пристраивающиеся в первых рядах перед гильотиной. Сегодня, кстати, их было особенно много.
- А как сам Эбер? - спросил Демулен.
- О... - де Сешель иронично усмехнулся, - Эбер был мертвецки пьян. На эшафот его волокли совершенно бесчувственного. Так что священник не смог отпустить ему грехи, - Эро опять чуть заметно улыбнулся. - Впрочем, Эбер и не нуждался в этом.
Он ведь ненавидел священников.
- Как же ему удалось так напиться? - удивился Демулен.
- Говорят, его родственники хорошо заплатили тюремной охране, и ему пронесли несколько бутылей вина, которыми Эбер и воспользовался непосредственно перед казнью.
- Хитёр... - протянул Демулен, - вот истинное лицо человека, который с пеной у рта призывал отправлять других на эшафот.
- Не удивительно, - заметил Эро. - Люди, подобные Эберу, обычно очень трусливы.
- И всё-таки... - заметил Камилл, - знаешь, Эро, но чисто по-человечески мне в чём-то жаль его. Получилось, что моя газета опять заострила топор, и полетели головы. Я так устал от всех этих казней и смертей...
- А так бы слетела твоя, мой дорогой Камилл. - Эро внимательно посмотрел на него. - Не будь таким чувствительным.
- Моя голова и так уже непрочно держится, - тихо сказал Демулен.
- А что уж тогда говорить обо мне! - засмеялся Эро. - Каждый день я удивляюсь, что всё ещё жив. Осенью я думал, что не дотяну до зимы. Но, как видишь, сейчас уже весна... и я всё ещё на этом свете.
- Почему ты не хочешь уехать?
- Куда, Камилл? Путь за границу мне закрыт. Свидетельство о гражданской благонадёжности мне не выдадут, разве что волчий билет. А прятаться по чужим квартирам - в этом я не вижу смысла. И к тому же из-за меня пострадают те, кто будет меня укрывать. Так что я живу открыто. Кстати, на прошлой неделе, когда меня и Адель не было дома, кто-то влез в нашу квартиру. Замок был сломан, а вещи раскиданы. Что интересно, из дорогих вещей и денег ничего не взяли, пропалo только кое-что из моей личной переписки.
- Ничего себе! - воскликнул Демулен.
- Да, Камилл... - продолжал Эро, - он встал, взял со столика небольшую бронзовую статуэтку и стал рассеянно вертеть её в руках. - Я думаю, что переписки с эмигрантами для Комитета будет вполне достаточно, чтобы обвинить меня в самом гнусном заговоре, какой только можно вообразить. И в продажности Английскому правительству заодно. У них ведь даже никакой изобретательности нет, всем лепят одно и тоже обвинение - продался Англии с целью восстановления в стране монархии.
- Это да, - кивнул Камилл, - даже Эбера обвинили в том же.
- Бедняжка "санкюлот" Эбер, обвинение в заговоре с целью восстановления монархии, - Эро усмехнулся и поставил статуэтку на место.
В комнату вошла Люсиль с подносом, на котором стоял кофейник и маленькие изящные чашки.
- Благодарю, - Эро улыбнулся и сделал глоток кофе.
Люсиль улыбнулась в ответ.
- Попей, Эро. Ты такой бледный, а кофе придаёт сил.
- Э... - засмеялся Камилл. - Сейчас я буду ревновать.
- Да ладно тебе, Демулен, - усмехнулся де Сешель, - прояви сочувствие к человеку, обречённому на смерть.
- Это ещё что за глупости, Эро? - Люсиль нахмурила свои красивые брови.
- Милая Люсиль, - де Сешель улыбнулся, но глаза его оставались грустными, - сейчас я неожиданно вспомнил слова, которые Брут сказал Цицерону.
- И что же он ему сказал? - кокетливо спросила Люсиль.
- Мы испытываем слишком сильный страх перед смертью, изгнанием и нищетой. Заслуживает ли наша жизнь того, чтобы мы всячески старались её продлить хотя бы ценою чести? Среди нас нет ни одного, кто бы уже не взошел на вершину горы жизни. Дальше начинается спуск, где на каждом шагу разверзаются бездны, которых не миновать даже самому обыкновенному человеку.
- Очень грустно, - заметил Демулен, - слишком много обречённости в этих словах.
- И немало правды, - Эро сделал маленький глоток кофе, - или ты не согласен, Камилл?
Демулен молчал.
- При чём же здесь вершина горы жизни? - непонимающе спросила Люсиль, - так может сказать только старик.
- Я и чувствую себя таким стариком, - улыбнулся Эро. - Я так устал последнее время. Это какая-то смертельная усталость... от которой избавит, наверное, только могила.
- Похоже, ты слишком насмотрелся казней, - бросил Камилл.
- Да, - подхватила Люсиль, - и говоришь про какую-то усталость, как старик. А тебе только тридцать три.
- Уже тридцать четыре, - поправил её де Сешель. - Лучшая часть жизни уже прожита. И я всё чаще вспоминаю слова, которые сказал Соломон:
"Я убедился, что мертвые счастливее живых, а всех счастливее тот, кто не родился на свет"
- Метко сказано, - усмехнулся Камилл, - возьму эти слова для следующего номера своей газеты.
- Послушайте! - воскликнула Люсиль, - давайте лучше поговорим о чём-то более приятном! И Эро, мне не нравится твоё настроение. Я волнуюсь за тебя.
- И я, - сказал Демулен, - всё-таки, надо держаться. Жизнь пока продолжается...
- Простите меня, - Эро поставил на стол пустую чашку, - давайте действительно о чём-то более приятном. Послезавтра у нас с Адель маленькая дата - годовщина нашего знакомства. Так что приглашаю, вы не были у меня уже, наверное, тысячу лет.
- Хорошо, Эро, - кивнул головой Камилл, - мы обязательно придём.
- Можете взять Горация, - предложил Эро. - Адель очень любит детей.
Через полчаса Эро ушёл.
- Почему-то мне стало так тревожно, Камилл, - произнесла Люсиль. - Эро сегодня был какой-то странный. Он улыбается и выглядит спокойным, но за всем этим...
- Что, милая?
- Боль... и предчувствие беды.
Глава 23. УЖИН У ДАНТОНА
- А теперь вашу ручку, моя королева! - шутливо произнёс Камилл.
Люсиль одной рукой подобрала подол своей пышной юбки, другую протянула мужу, и он помог ей спуститься с высоких ступенек экипажа.
Маленький Гораций был уже внизу. Камилл держал его за ручку.
Экипаж уехал. Они стояли на улице, где находился дом Эро де Сешеля.
Проходивший мимо гвардеец Национальной гвардии, услышав слово "королева", бросил на них пристальный взгляд. Но ничего не сказал.
- Камилл... - Люсиль сжала руку Демулена, - нам надо быть осторожнее.
Она поправила на своей изящной шляпке трехцветную кокарду и посмотрела вслед гвардейцу. Но он, уже потеряв к ним интерес, скрылся за поворотом.
- А что осторожнее, милая? - спросил Камилл, - почему я не могу назвать тебя так, как того хочу? Или надо и собственную жену теперь надо называть только гражданкой и по-республикански?
- Тише, Камилл! - Люсиль ухватилась за его рукав, - мне почему-то до сих пор так тревожно... Знаешь, я сегодня полночи не могла заснуть, а потом всё-таки заснула, и приснился какой-то кошмар.
- Милая моя, - Демулен поцеловал её, - почему ты мне сразу не сказала?
- Не хотела тебя беспокоить по пустякам. Ладно... - Люсиль улыбнулась и склонившись к Горацию, поправила его курточку, - это просто нервы. Весной у многих так бывает. Пойдём, Эро и Адель уже наверняка ждут нас.
Адель де Бельгард открыла дверь, и по её лицу сразу же было видно, что что-то произошло. Великолепная красавица, всегда такая ухоженная... сейчас её лицо выглядело бледным и осунувшимся, под глазами лежали тени. Длинные и густые тёмные волосы, которые она обычно собирала в красивую высокую причёску, беспорядочно рассыпались по плечам.
- Что случилось, Адель? - с тревогой спросил Камилл.
- Заходите, - она тихо кивнула и, оглядевшись по сторонам, быстро закрыла за ними входную дверь.
- Что случилось? - повторила Люсиль вопрос, который задал её муж, - что-то с Эро? Где он?
- Да, - также тихо ответила Адель, прижав руку к губам, - Эро... он арестован.
- Когда это произошло? - выдохнул Камилл.
- Сегодня... в пять утра, - женщина отвечала как-то безучастно, механически.
Но когда Люсиль шагнула к ней и обняла, она не выдержала и разрыдалась, уткнувшись ей в плечо.
- Я ведь предупреждала его, - всхлипывая говорила Адель, - говорила, что добром это не кончится. Что его не оставят в покое, но он только отшучивался. Вы ведь знаете Эро.
- Боже... - проговорил Демулен, - он был у нас всего два дня назад.
- Бедный Эро! - воскликнула Люсиль, - он был такой грустный... Словно пришёл попрощаться.
- Проходите! - Адель сделала приглашающий жест в сторону гостиной, - простите, что держу вас на пороге, да ещё и с малышом.
Маленький Гораций, уцепившийся за руку отца, притих, чувствуя тревогу взрослых.
Они прошли в гостиную, и Адель села на небольшой диванчик, обитый красивым бирюзовым атласом. Люсиль села рядом с ней, взяв за руку. Ладонь Адель дрожала.
- В какую тюрьму его отправили? - спросил Камилл.
- Кажется, Люксембург, - тихо ответила Адель, безучастно глядя перед собой. - Сейчас уже точно не помню... у меня всё, как в тумане.
- Боже мой! - Люсиль вытерла слёзы, - неужели его казнят?!
Адель подняла на неё свои тёмные заплаканные глаза.
- Эро знал об этом. Когда вошли гвардейцы, он усмехнулся и сказал:
"Я ждал вас"
А когда его уводили, обнял меня на прощание и прошептал:
"В этом мире уже не увидимся, но если есть жизнь вечная, я отыщу тебя там..."
***
"Чем отличается республика от монархии? – Только одним: свободой слова и свободой печати. Именно свобода печати привела нас к 10 августа и низвергла почти без пролития крови, пятнадцати вековую монархию. Мы знали это еще с 14 июля, это — азбука для возникающих республик. Кто не знает, что свобода печати является самым грозным орудием против всех негодяев, честолюбцев и деспотов, и что она не влечет за собой ничего опасного для спасения народа? Что касается меня, то я не понимаю, как может существовать республика без свободы печати.
Если имеются недостатки, то их надо исправить, и для этого необходимо существование газеты, которая вам указывает на них. Если же вы добродетельны, то вам незачем бояться номеров моей газеты, направленной против несправедливости, пороков и тирании! В противном случае республика представляет из себя только спокойствие деспотизма и гладкую поверхность стоячего болота: я вижу в ней только равенство, основанное на страхе, сглаживание всего выдающегося; подведение под одну мерку всякого мужества и уничтожение наиболее благородных и достойных людей."
- Чёрт побери, Камилл! Крепко сказано! - громкий голос Дантона звучно разносился по всему помещению типографии.
Он дочитал до конца написанный ещё от руки текст и поднял глаза на Демулена. - И ты действительно это напечатаешь?
- Конечно, - кивнул головой Демулен, собирая в стопку разрозненные листки, - иначе зачем бы я всё это написал, а, Жорж? Сейчас и пойдет в печать.
- Рене! - позвал он печатника.
- Да, гражданин Демулен, - через минуту Рене Тильер возник перед ними.
- Вот, держи! - Камилл протянул ему исписанные листы, - здесь всё уже откорректировано. Только умоляю, набирайте грамотно. В прошлом номере было несколько опечаток.
- Конечно, - смущённо кивнул головой Тильер. - Я прошу прощения за прошлый номер, но уж слишком большой был тираж, даже станки не справлялись.
- Большой тираж - это хорошо! - засмеялся Дантон, - да, и опечаток не надо. Гражданин Робеспьер их не любит.
Тильер, похоже, не совсем понял эту шутку. Взяв материал для газеты, он быстро удалился вглубь помещения, предварительно окликнув своих помощников.
- Уверен, что эта хитрая лиса Робеспьер внимательно читает каждый твой номер, - протянул Дантон, - он очень пунктуален.
- Я тоже так думаю, - засмеялся Камилл, - и наверняка, когда читает, у него сводит зубы.
- И с каждым номером - всё сильнее! - захохотал Дантон. - А если серьёзно, Камилл, хорошо ты упомянул деспотизм и тиранию. И про уничтожение наиболее достойных людей.
- Всё так и есть, - Камилл поднял на него глаза, - когда я писал это, думал про Эро. И про сотни других людей, которые, как и он, столько сделали для республики. И в награду за всё это получили тюремную камеру, а в перспективе - нож гильотины.
- Де Сешеля очень жаль, да... - Дантон нахмурил брови. - А кстати, Камилл, я ещё не говорил тебе, у меня намечается разговор с Робеспьером.
- Нет, - Демулен с интересом посмотрел на друга. - Первый раз слышу.
- Я подумал, что надо бы встретиться с ним в спокойной домашней обстановке и поговорить с глазу на глаз. Хочу посмотреть, осталось ли в этой лисе хоть капля чего-то человеческого. Может быть, он пойдёт на какой-то компромисс.
- Даже не знаю, Жорж... - вздохнул Камилл. - Меня он совсем не желал слушать. Но, может быть, у тебя получится хоть как-то достучаться до остатков его разума.
- Да, - Дантон тяжёлым шагом прошёлся по помещению типографии. - Со мной он пока ещё вынужден считаться, потому что за мной - народ.
